О бамбуке, споре и жуке

Джисон радовался и грустил одновременно, когда на последнем семейном собрании родители так разошлись, что всех своих детей распяли словесно, а потом, с ощутимым размахом, приказали всем троим освободить дом на две недели. Лето, жара, а три борова ходят на работу — не все, — лежат в постелях, и проедают деньги. Все три достигли возраста, по мнению родителей, в который пора не только жениться, но и детишек заводить. Джисон тогда неудачно пошутил, сообщив, что заведет детишек тогда, когда они перестанут его заводить, за что получил звучный подзатыльник сильной отцовской рукой. Чанбин громко расхрюкался в возмущениях, а Сынмин предусмотрительно держал свой рот закрытым. Но все знали, что именно от него можно услышать что-то такое, что заставит охуеть от жизни. Джисон решил его подменить, не раз упомянув, что он замуж выходить будет. Денег на двухнедельную гулянку не дали, сказали, что сами зарабатывают уже, негоже грызть родительскую спину. И единственной надеждой тогда для всех троих стало село. То, в котором они росли в детстве, пока отцу не дали работу в городе. То, в котором не нужно платить за отели, дорогущие завтраки и расфуфыренные экскурсии. Самое дорогое, что там есть — собственная жизнь, поскольку падая с высоченных рулонов соломы, не думаешь о материальном. Лишь бы шею не сломать. Джисон думал так и в шесть, когда сломал только руку, и в двадцать три, когда отделался лишь легким синяком. Сынмин тогда сказал, что были бы мозги в его пустой головешке, то обязательно случилось бы сотрясение. Обиженный Джисон лишь смахнул пряди темных волос, заправил их обратно в свою охуенно-модную укладку, поправил топ, вытряс из шорт колючую солому и показал средний палец среднему братцу. Слишком много телодвижений для такого банального ответа. Собравшись втроем, братья порешали разобраться с работой и выдвинуться в отпуск. К назначенной дате планы поменялись, поскольку Джисон не успел записаться на депиляцию, а ехать в деревню колючим не хотел. Чанбин верещал громко и слишком эмоционально. Материл Джисона, его волосатые ноги и грустного жирафа в зарослях. Сынмин громко хохотал, а Джисон, обняв своего «грустного жирафа» ладошками, открывал и закрывал рот, пытаясь справиться с возмущением. В итоге выезд перенесли, Джисона, гладкого и блестящего, из салона дождались, закупились едой на два месяца и двинули. В дороге Джисон читал один из журналов плейбой, развалившись на заднем сидении, и вспоминал всех, с кем в детстве ежедневно стремился самоубиться в полях и лесах. — Какие там развлечения? — спросил он Чанбина, отвлекая от управления машиной. Сынмин предупреждающе зыркнул в зеркало заднего вида, приспустив свои модные очки. Джисон считал их модными только потому, что Сынмин нагло утащил их с его комода. — Гуси соседские, заросший участок и деревенские алкаши, — перечислил Чанбин. Он единственный, кто раз в год, это самое малое, выезжал в село, чтобы привести участок в божеский вид. Матушка за это его кормила, а он, продажный боров, только свою раззяву открывал и поглощал все со скоростью немыслимой для человечества. — Красавчиков нет, прости, Сон-и, — гнусно захрюкал он. Сынмин подхватил его смех, но Джисон не обиделся. Ему не привыкать к издевкам старших, как родные залетают. И старшие, и издевки. Но ради приличия он закатил подкрашенные глаза, чмокнул напомаженными губами и снова показал средний наманикюреный палец. — Как будто смысл моей жизни — найти красавчика и залезть на него, — фыркнул Джисон, все же понимая, что отчасти это правда. — Я, вообще-то, вкладываюсь в саморазвитие, а вас поощряю своим присутствием, потому что люблю помогать ущербным, жертвовать малоимущим. — Максимум, что ты вкладываешь — это член между булок, Сон-и, — сказал Сынмин, и Чанбин снова заржал. — Эффективность этого вложения никакая. — Анальные оргазмы! — выпалил громко Джисон, подрываясь. Разворот с красивым мужчиной в слаксах от Кельвина остался лежать на сидении. Его горячая кожа взмокла от контакта с кожаным сидением, отчего из-за рывка Джисону показалось, что он оставил добрую часть там. — Избавь! — взмолился Сынмин. — Тогда и нехуй цепляться, — ответил ему Джисон, падая обратно. — Наш маленький Сон-и, — заворковал вдруг Чанбин, с хитринкой глядя на Сынмина. — Ты зависим. Это не хорошо. — Да-да, — поддакивал Сынмин. — И дня не можешь без этих своих извращений. — Все я могу, — буркнул обиженно Джисон. — Отвалите, Йети. Джисон не обижался. Он знал, что последует за этим. Выучил братьев наизусть. Так же знал, что не повестись на очередную разводку не сможет. — Поспорим? И вот оно! То, о чем и думал Джисон. Очередное глупое условие, которое Джисон обязательно не сможет выполнить, и очередное глупое наказание. — Блять, — закатил Джисон глаза. — Давай уже. Я согласен. — Ты даже не знаешь условий, — прошипел Сынмин. — Я знаю, что вы, два тупоголовых барана, не придумаете ничего интересного. Ваша попытка задеть меня снова провалится. Сынмин с Чанбином переглянулись. Оба раскрыли рты, но отступать не стали. — Две недели без этих твоих… анальных оргазмов, — брезгливо начал Чанбин. — Если не смогу? — с безразличием спросил Джисон, абсолютно точно зная, что не сможет. И не по тому, что в деревне все же мог найтись прекрасный Апполон, а потому что в его глянцевом оранжевом чемодане, зарытый глубоко под узкие слаксы, лежал новенький вибратор, производитель которого обещал уничтожить его простату. — Займешься травой на заднем дворе. Там всегда такой пиздец, что без бензопилы я туда не захожу. — Папенька пару десятков лет назад посадил кустик сахалинского бамбука, — пояснил Сынмин. — Теперь там лес. — Так вот где вас делали, — засмеялся Джисон. — Ладно, а если все же я смогу? — Мы будем по очереди кормить тебя месяц. — До конца лета, — поправил Джисон. — Нихуя! — заверещал Чанбин. От его телодвижений машину замотыляло на дороге. — Так не интересно. — Эй, — хихикнул Сынмин. — Ладно. Ладно. Он все равно не сможет, чего ты кипятишься? — Хуйца сосни, Сынмин-хен, — прошипел Джисон. — Это по твоей части, — парировал тот, снова натягивая очки и укладываясь, чтобы вздремнуть. Джисон решил последовать его примеру, пока спокойная жизнь не закончилась. А закончилась она сразу же, стоило машине остановиться у дома. Джисон со страхом в глазах смотрел на высокие заросли за углом дома и думал, что, возможно, не так уж и сильно ему хочется предаваться разврату. И уже через два часа он передумал. Только для этого стоило взять в рот член парня с речки. Возможно, Джисон и сам был груб. Он понимал это по тем яростным потокам воздуха, что выходили через приоткрытые губки стоящего над ним парня, но он абсолютно точно не жалел о том, что попытался постоять за себя и свои бритые ноги. Очевидно, таким обладали не многие парни в деревне. Дырявая голова Чанбина забыла дома сигареты, без которых Сынмин жизни не представлял, отчего Джисону было велено сгонять в ближайший магазин и выкупить парочку достойных пачек. И где, как если не у главного здания деревни, кормящего жителей, толпятся люди в середине летнего жаркого дня? Правильно! На речке. Каким образом Джисон туда попал? Все просто — заблудился. Джисон не страдал топографическим кретинизмом, но с ориентацией он не дружил, как со своей, так и с пространственной. Выйдя из слабо освещенного помещения, он шарахнулся собравшихся за углом магазина мужчин, что даже и взглядом его не удостоили, отчего зашагал в другом направлении, оглядываясь через плечо, пока не вышел к речке. Там, на песчаном берегу, заросшем редким камышом, плескались дети, женщины и он. Тот, при взгляде на которого Джисон потек, как мороженое. Не обращая внимания ни на что, он шел вперед. Под ногами хрустели камни, мялась трава, шуршал песок, а после мутная речная вода принялась обмывать его лодыжки. И только тогда парень заметил, что незнакомый человек приблизился как-то слишком близко, он встал на ноги и обвел Джисона удивленным взглядом. — Для деревенщины ты выглядишь слишком сексуально, — пробормотал Джисон себе под нос, и голос его унес шум ветра на речной воде. — Что? — переспросил тот, скривив лицо в недоумении. — Идем со мной, — снова выпалил Джисон. — Я отведу тебя в лес, буду город показывать. Парень принялся хихикать, видимо, приняв его за одного из обкуренных приезжих, после развернулся и пошел вдоль берега от дурня подальше, но Джисон не был намерен сдаваться. Он был наполнен решимостью въебать спор, заключенный минутами сорока ранее. Глядя ему в след, Джисон не двигался с места. Он подставлялся под ласкающие потоки ветра, осматривал кругленькую попку и думал, что страстно в нее влюбился вот так, за секунду. И Джисон продолжил бы стоять как истукан, если бы его ногу не укусила акула. Именно так он считал, когда вверх по стопе начала подниматься адская боль. Тут же вскрикнув так, будто его на самом деле терзали акулы, Джисон упал задницей в воду, схватился за ногу, поднял ее над поверхностью и принялся верещать так, как умел только Чанбин. На крик его никто не сбежался. Люди смотрели на него и отходили подальше, кроме одного. Того самого, в чью задницу Джисон влюбился до смертельного укуса. — Добей, — проскулил Джисон, когда парень, одетый только в льняные шорты на мокрые плавки, упал в воду на колени и схватил его лодыжку. В тот момент Джисон благодарил свою упертость за то, что не позволил братьям отвезти себя в деревню без депиляции. Его гладкая смуглая кожа блестела на ярком летнем солнце, пока незнакомец сжимал его лодыжку в своих крепких пальцах. — Это плавунец, — вынес заключение тот, не обнаружив видимых повреждений, и Джисон, проследив за его взглядом, увидел, как в воде барахтался, уплывая от них, маленький черный жук. — Он отгрыз мне палец! — верещал Джисон. — При всем его желании, он просто не смог бы втолкать в челюсти что-то настолько большое, — закатил незнакомец глаза, а Джисон нахально опустил взгляд на его пах и подумал, что вон он, например, мог бы так поступить. — И перестань пищать как девчонка. Мало того, что ноги бритые, так еще и хныкаешь. Мужиком будь. Мордашка у того была слишком симпатичной, но, по закону подлости, характер подводил, и Джисон тяжело вздохнул, понимая это. Он почти решил вырвать покалеченную ногу из красивых рук мужлана, но заметил под его ребрами маленькую татуировку, которую, если не знать, куда смотреть, то и не разглядишь. И тогда перед ним открылась новая дверь. — Ты далеко живешь? — поинтересовался парень. — Дойти сможешь, бедолага? Тон его был насмешливым, улыбка нахальной. Даже после того, как Джисон перестал визжать, он не отпустил ногу, словно наслаждался гладкой кожей под ладонью. — Донеси меня. Я заплачу, — пообещал Джисон и почувствовал, как сжалась его попка. — Неслыханная наглость, — возмутился парень. — Сколько? — Один минет, — выпалил Джисон, глядя на тату. Он дождался, пока тот поймет, а после добавил: — И позволю спустить в меня. Рот незнакомца приоткрылся, глаза вмиг потемнели. Он облизал пересохшие губы, сделал круговое движение бедрами, очевидно, чтобы поправить начинающийся там барадак. — За такое можно и в нос получить, — прошипел он, крепче сжимая ногу. — Ты уже почти разложил меня, — заметил Джисон. И только тогда парень обратил внимание на их позу. Джисон сидел задницей в воде, одна его нога болталась на поверхности, вторая, зажатая в крепких пальцах, была вытянута вверх так, что растяжке Джисона могли позавидовать. — Кхм, прости, — запинаясь, пробормотал парень. Он тут же отпустил лодыжку и отодвинулся. — Идем, — он поднялся, протянул руку и помог Джисону встать. Полученная травма больше его не беспокоила. Джисон отвел его к себе на участок, который обошел с другой стороны, затащил в густые заросли бамбука и сразу же встал на колени, совершенно не заботясь о коже на них. Он трогал пальцем маленький радужный флаг, вытатуированный на коже парня, представившегося Минхо по дороге, одной рукой стягивал его льняные шорты и тихонько матерился, потому что плавки не поддавались, застревали на загоревшей коже Минхо, натягивались за вставшим членом. Его лицо было невинным, пробивающийся через широкие листья солнечный свет прорисовывал сладкий рельеф мышц. Сердце Джисона забилось сильнее. — Не дразни, — попросил Минхо, схватив свои плавки и стянув быстро и резко — так, что получивший свободу вставший член вывалился и шлепнул Джисона по щеке. От возмущения Джисон надул губы, он взглянул на Минхо, лицо которого покраснело. Очевидно, он готов был рассыпаться в извинениях, но не успел сказать и слова, поскольку губы Джисона накрыли его. Чередуя нежные и дерзкие поцелуи, Джисон ласкал ствол и головку, его руки опускались ниже, массировали яйца и сжимали бедра. В отличие от него, Минхо был волосат. Тонкие волоски на бедрах, тугие завитки на лобке, мягкие маленькие волосюшки на яйцах, но Джисону не было противно, ему нравилось. Минхо ощущался мужчиной с большой буквы. Влажным юрким языком Джисон лизнул вверх по стволу члена Минхо, медленно обхватил губами головку, насадился, кругом обвел ее внутри. Вверх-вниз, брал неспешно и неглубоко, его язык дразнил чувствительную уздечку. С каждым новым движением он заглатывал все глубже. Постепенно, медленно, пока Минхо не начал упираться в его горло. Одна рука Джисона поглаживала его бедро, кончиком пальцев он пытался прочувствовать волосатую поверхность кожи, а другой начал двигаться одновременно с губами. Вверх-вниз. Джисон наращивал темп, сжимал сильнее пальцы вокруг покрытого вспенившейся слюной ствола. Он перестал гладить ногу Минхо, собрал слюну, норовящую капнуть с яиц и завел руку назад, принялся готовить себя наспех. Его колени болели, кожа была испачкана травой и землей. А Минхо, почувствовав себя увереннее, положил руку на его голову, заставляя двигаться в темпе, который хотелось прочувствовать ему, заставлял подчиняться, отчего Джисон тихонько поскуливал в член. Бедра того двигались в такт, рука Джисона синхронизировалась с толчками, и каждый раз, когда член упирался в его горло, его пальцы упирались в простату, отчего его дырочка разжималась, становилась свободнее. Теплым влажным ртом Джисон обволакивал Минхо. Тихие стоны заводили его еще больше, от шепота Минхо терялась голова. Он не боялся, что кто-нибудь мог их обнаружить, таких уязвимых, в густых зарослях сахалинского бамбука. Вверх-вниз. Минхо запрокинул голову, вцепившись в волосы Джисона и прижал его голову к лобку сильнее. Глубже. За низким стоном горькая сперма заполнила рот Джисона. Он не мог позволить себе двигаться, пока член Минхо не дернулся в последний раз. Отстранившись, Джисон раззявил рот, показал лужу спермы на своем языке и принялся выдыхать через рот так, чтобы белая вязкая жидкость запузырилась, принялась расплескиваться на щеки. А после, резко сглотнув, он вновь обхватил губами головку Минхо, ошалевшего от такого шоу, шаловливо облизал ее напоследок и с громком чпоком выпустил изо рта обмякающий член. — Что это было? — спросил Минхо хриплым голосом, и Джисон, все еще сидя на коленках с пальцами в заднице, широко улыбнулся вспухшими губами, подмигнул и прознес: — Лучший минет в твоей жизни, бро. Минхо скривился. Джисон подумал, что тоже скривился бы от этого дебиловатого «бро», но мозг отчаянно отказывался думать, пока подушечки пальцев надавливали на простату. Собственный член истекал в белье, и он решил, что пора приводить Минхо в действие. Встав, Джисон принялся развязывать шнурок на шортах, стащил их до колен, развернулся, схватился руками за толстый ствол бамбука и выпятил задницу. — Давай, всунул-высунул, Минхо, — сказал он, повиляв задом. — Но у меня не стоит, — чуть виновато ответил тот. Приблизившись, Минхо опустил руки на талию Джисона, принялся рассыпать поцелуи на его вспотевшей шее. — Минхо, — проскулил Джисон. Ему было хорошо, но это было совсем не то, чего хотелось. — Этого мало. — Прости, — сказал Минхо. — Мой член умер на ближайшие минут двадцать. Закатив глаза, Джисон раздраженно выдохнул. — Похуй, — прошипел он. — Давай пальцами. Замерший Минхо выглядел еще более растерянным. — Ты когда-нибудь был с парнем? Красноречивый взгляд, полный непонимания, стал для Джисона ответом, отчего тот снова закатил глаза, схватил руку Минхо и погрузил его пальцы в свой рот. Горечь спермы перестала ощущаться тогда, когда начала ощущаться соль с кожи. Но Джисон старательно облизывал пальцы Минхо, а после приставил их к своей дырочке, приказал держать крепко и подался назад. — Здесь… — хрипел он, — все просто. Если ты трогал себя там, то должен примерно понимать, где иска-А-Ать… — Джисон сорвался на высокий стон, когда Минхо согнул пальцы в нем. Более уверенно он схватил Джисона рукой за талию, удерживал его на месте, пока другой трахал его вспухшую розовую дырочку. Попка Джисона была гладкой, а его дырочка — розовой и эластичной, Джисон знал это, не один раз делал фото и отправлял их парням, с которыми спал, и гордился тем, что задница его была настолько красива, что он сам готов был трахнуть себя, если бы мог так сделать. — Продолжай, — скулил Джисон, радуясь тому, как быстро учился Минхо. Ему не потребовалось много времени, чтобы довести Джисона до ярких звезд средь бела дня перед глазами. И, выплескивая сперму на ствол бамбука, Джисон жался назад, к телу Минхо, чувствовал полутвердый член в его плавках и сокрушался, что не имел выдержки подождать лишних десять минут. — Это было хорошо, — проворковал Минхо, целуя мокрую от пота шею. — Но ты должен мне еще кое-что. — Я помню, — задыхался Джисон. — Помню, что обещал позволить кончить в меня, но сейчас моя задница уничтожена, как и мои колени, и совсем скоро будет уничтожено мое достоинство, поэтому сейчас я отдышусь, и мы с тобой пойдем к моим братьям. И если Минхо переживал из-за скорой встречи с родственниками человека, которого встретил час назад и уже успел трахнуть в рот и пальцами, то Джисон, выбираясь из зарослей сахалинского бамбука, думал лишь о том, как они с Минхо в четыре руки заебутся от него избавляться. Завидев яркие колени брата, едва ли не сдертые до крови, и Сынмин, и Чанбин начали смеяться, давая друг другу звучное «пять». Они ржали, что ослы, до тех пора, пока Джисон не затащил Минхо за собой. Он назвал его благославением для них двоих, потом представил нормально, бросил в Сынмина две отсыревшие от речной воды пачки сигарет и потащил нового знакомого к себе, чтобы снова на пальцах, буквально, объяснить основы анального секса.