Тени на стене

Образ этого червя – большого, мутно-коричневого, меланхолично жующего лист салата – врезался ей в память на всю жизнь. То было тёплой осенью 1936 года, в одной из множества вензекских забегаловок, приютившихся в укромных переулках старого Дейра. Ещё парой лет тому назад Ниа даже не нашла бы её – просто не свернула бы вглубь квартала, подальше от широких проспектов в центре или на стыке старого и нового города, которыми ограничивались жаждущие «примитивного очарования бладской экзотики» богатые бездельники. Вот только денег на дорогие рестораны с «местным» колоритом у неё уже год как не было, и она сама не заметила, как в поисках заведения подешевле забрела, потерявшись в невесёлых мыслях, куда-то совсем не туда. Ощущение неправильности происходящего захватило её ещё при ожидании заказа, когда она от нечего делать наблюдала за ленивой перепалкой хозяина с поваром. Повар был опухший, полубритый и с кривой царапиной на левой щеке – следствие то ли плохо отточенной бритвы, то ли кабацкой ссоры. Всем этим он до такой степени напоминал отца, чьё состояние Ниа старательно не замечала последние месяцы, что начисто рушил иллюзию затянувшегося кошмара, и происходящего-то вообще не с ней – иллюзию, которую Ниа трепетно выстраивала с той злополучной минуты, когда прочла декрет о национализации. Когда же ей наконец подали блюдо и она, попытавшись стряхнуть с себя оцепенение, запустила вилку в салат и увидела хвост червя – вот тогда-то ступор накрыл её с головой. Ниа смотрела на лениво копошащегося слизня, а перед глазами у неё плыли трясущиеся руки отца, тянущегося к третьей за вечер бутылке, туманный взгляд матери, переставшей замечать всё вокруг, кроме роз в своём саду, заискивающе-виноватая улыбка ректора, старого друга семьи, презрительно-жалостливые взгляды тех из бывших однокурсников, кто сумел «понять, куда ветер дует» - всё, что она гнала от себя, не желая замечать и осмысливать. Лишь спустя долгие четверть часа, осознав, что её трясёт, а по щекам катятся жгучие, горькие слёзы – она испугалась по-настоящему. Именно этому испугу Ниа потом приписывала тот единственный в её жизни случай, когда между лёгким и трудным путём она выбрала первый. Они с Альфредом встретились на следующий день в уютном кафе на окраине Большого Базара – и когда он, видя её вновь слезящиеся глаза, прижал её к себе (сам испугавшись своего порыва), она – поколебавшись пару секунд – ответила на его объятия, от которых раньше всегда со смехом уворачивалась. Ниа так и не поняла, было ли его чувство хоть сколько-то взаимно, и не любила размышлять на эту тему. Тогда она об этом не думала, и вообще ни о чём не думала, кроме одного – она ни за что не вернётся в этот медленно разваливающийся особняк, над которым словно опустили тяжёлый траурный бархат. Не вернётся к когда-то любимым людям, от которых остались только две тени, одна из которых бесшумно скользила по садовым дорожкам, а другая - тихо опрокидывала очередной стакан виски. Так что она вцепилась в этот единственный шанс и пообещала себе, что будет ему преданной женой и верным другом – каким был он. Даст свидетель, она сдержала своё слово. Или, по крайней мере, честно попыталась – ему не в чем было её упрекнуть, и за двадцать лет он этого ни разу не сделал. Когда те самые двадцать лет спустя Сиара в разговоре мимоходом заметила, что она «родилась с серебряной ложечкой во рту», Нию это покоробило. Она попыталась поспорить, но понимания не встретила – Сиара беззлобно, но довольно едко высмеяла описание её юношеских невзгод. Конечно, средний класс – понятие растяжимое, и смешно сравнивать дочь миллионера, пусть разорившегося, с дочерью сельского учителя. Конечно, её карьерные трудности не шли ни в какое сравнение с избитыми на демонстрациях и погибшими в войну друзьями. Но червь сомнения – тот самый, мясистый, темно-коричневый - продолжал грызть её и упрямо нашёптывать, что дело вовсе не в отсутствии у неё такта и не в том, что сытый голодного не разумеет. Ведь если тот далёкий кошмар, который она назначила первопричиной всех своих последующих неудач, был на деле не столь и ужасным – то кого ей остаётся винить, кроме себя самой?