Тени на стене

Они познакомились в 1942 году, на университетской кафедре. Ниа пришла туда годом раньше, по совету благоволившего ей судьи Лихтманна. Милочка, сказал он, вы хороший, многообещающий адвокат, но из-за вашей упёртой принципиальности рискуете навсегда обещающей и остаться. Попробуйте сменить сферу – за лекционными трибунами не следят так пристально, как за громкими делами с привкусом сепаратизма. Это будет для вас хорошим трамплином. Лихтманн ей не нравился категорически. Его улыбка была не столь заискивающей, как у бывшего ректора, но зато ещё более неестественной. Почему она оказалась у него в фаворитах, Ниа плохо понимала. Видимо, она была удобна для бравирования не то чтобы оппозиционностью, но определённой удалённостью от схватки (в судейских кругах это считалось особым шиком – пока не выходило за рамки дискуссий в клубах). Она подумывала о том, чтобы отклонить предложение, но... Но каждый раз вспоминала другой разговор. Он случился в апреле 1940 года, когда Брон ещё не стал губернатором, но уже развернулся вовсю. В тот момент Ниа готовила кассационную жалобу в Верховный суд по очередному делу о превышении полномочий администрацией Особой зоны. Дело было этапное, объединяло в себе свыше десятка отдельных случаев и, если бы увенчалось успехом, стало бы прецедентом, позволяющим открыть путь к отмене особого статуса Бергии как такового. Она встретилась с одним из старших коллег, Игнасио Руисом, которого заочно очень уважала как одного из немногих известных ей принципиальных и честных представителей судебной системы, чтобы обсудить намеченную ей стратегию. Его ответ она запомнила надолго. После длинной вступительной речи Ниа спросила, сколько, по мнению мистера Руиса, займёт процесс пересмотра статуса области. Руис долго молчал, смеряя её взглядом своих немигающих глубоко посаженных глаз (почему-то они вызвали у неё ассоциацию со школьными чернильницами), и, передвинув во рту давно потухшую сигару, равнодушно процедил: - При нынешнем политическом положении - не меньше двадцати пяти лет. Могу расписать вам дорожную карту. Сдержав охватившее её оцепенение, скользкое и склизкое, словно приснопамятный червь, Ниа попыталась переубедить его. На эту попытку она убила ещё без четверти час, и всё это время Руис смотрел не на неё, а на цветущую во дворе вишню. Один из лепестков влетел в открытое окно и приземлился ей на воротник. Она осеклась, и в этот момент её собеседник сухо заметил, поигрывая цепочкой карманных часов: - Советую не тратить зря время на борьбу с ветряными мельницами. Особая зона - симптом болезни, а не причина. После этого он отошёл к окну, ясно давая понять, что аудиенция окончена. Через год Ниа приняла предложение Лихтманна и две трети своего времени отныне уделяла не адвокатуре, а общему праву в университете. Если её оппоненты надеялись, что на кафедре она поумерит свои «политические речи», то ошиблись. А с чего вдруг? Если они могут ссылаться на «интересы государства» как на источник права, почему ей нельзя критиковать это самое государство? На этой почве она и сошлась с новым преподавателем философии. Поначалу они друг друга разочаровали. Сиара явно не ожидала, что «известная своим радикализмом» профессор права окажется всего лишь безобидным городским либералом. Ниа тем более не имела причин восхищаться - она хорошо знала этот тип. К таким людям уходили (а порой - такими становились) многие из её молодых клиентов, которым она не считала себя вправе скармливать сладкую ложь касаемо перспектив очередного дела. Что ж, первое впечатление бывает ошибочным. Говорят, противоположности притягиваются, и в их случае это оказалось верным. Или, быть может, она просто вцепилась в единственного человека, способного хоть немного скрасить её одиночество. Друзей среди коллег у неё давно уже не осталось, а семья... Ниа до сих пор не понимала, как она могла выйти замуж за человека, с которым не имела решительно ничего общего. Она давно уже допоздна засиживалась на работе, лишь бы не окунаться с приходом домой в вязкую, давящую тишину, что выматывала её хлеще самого тяжелого процесса. Хуже всего было осознание, что уж в этом ей некого винить, кроме себя. Альфред никогда её ни к чему не принуждал и смотрел всё с тем же грустным обожанием, что и тогда, в том кафе под раскидистым каштаном. А ей... ей просто нечем было на это обожание ответить - вот она и не отвечала вовсе, и давно подала бы на развод, если бы не нежелание тратить время и силы на формализацию свершившегося факта. И даже наличие сына, который видел няню чаще, чем родную мать, не сглаживало ситуацию - лишь добавляло новый (и очень веский) повод для угрызений совести. Время от времени Ниа пыталась проводить с ним время, и каждый раз с болью осознавала, как же они далеки друг от друга и насколько она не умеет обращаться с детьми. Она упорно отказывалась признавать, что впадала в депрессию, предпочитая именовать своё состояние "приступами тоски". А от тоски лекарство было одно - работа, и она урабатывалась до осипшего голоса и кругов под глазами, лишь бы не оставлять времени на неприятные размышления. При таких вводных споры с Сиарой давали хоть какое-то разнообразие. Надо признать, Ние нравились эти дискуссии. Большинство людей смотрели на неё либо с презрением и неприязнью, либо с уважением, иногда, как муж - с обожанием, но всё это предназначалось не ей, а её образу и функциям. Сиара была первой, кто смотрел на неё и говорил с ней просто, по-человечески, как это делает большинство людей друг с другом. И пусть это было во многом обусловлено тем скептицизмом, с которым она смотрела на всё то, что Ниа считала своим призванием и целью в жизни - Ниа готова была простить ей всё за возможность сбросить тот кокон одиночества, в который её замотало то ли окружение, то ли она сама. Она даже смирилась с ежегодным цветением вишни, которую после той встречи с Руисом вообще-то невзлюбила до отвращения. И хоть во дворе университета тоже росла целая аллея этих деревьев, залетающие в окно её кабинета лепестки теперь вызывали более приятные ассоциации Однажды она даже рискнула излить подруге всё то, что камнем лежало у неё на груди - и получила в ответ с обычной прямотой сказанное: - Вы принципиальны не там, где надо. Если пытаетесь запереться в башне из слоновой кости, не жалуйтесь потом на отсутствие гостей. Сначала ей это показалось не только обидным, но и несправедливым - ведь она честно пыталась приспособиться, быть терпимой к людским недостаткам, не требовала невозможного. В отличие от желчной Сиары, не стеснявшейся в лоб высказывать людям всё, что она о них думает. Тем не менее, Ниа не могла не признать, что её коллега, несмотря на склочный нрав, имеет много друзей - и не только среди студентов и выпускников (а студенты её полюбили сразу и безоговорочно), в то время как Ниа смогла сойтись характером только с ней. Студенты же для неё так и остались проходными фигурами, тенями, мелькавшими на стене. Порой она задумывалась над тем, что подобное отношение у неё начинает проявляться по отношению к большинству окружающих её людей - но Ниа гнала от себя эти мысли. По крайней мере, одна родственная душа у неё появилась, и в большем нужды не было. Изредка она размышляла над тем фактом, что с подругой ей говорить легче и приятнее, чем с собственными мужем и сыном; дальше этого её мысли не заходили. Пока.