Ртутное серебрение

«Еще один шаг, милорд, и я разобью голову о стену» Виктор Пелевин «Чапаев и Пустота»

Этап шестой. Гадость.

      И было в этой ночи что-то, что нельзя охарактеризовать ни страхом, ни тревогой, ни помешательством, ничем. Не было слов, способных хоть как-то описать то, как пах воздух, как шелестела листва, как полуночная роса холодила ступни, как птицы переговаривались в майской изматывающей духоте, потому что все это, бывшее привычным и правильным, само собой разумеющимся, стало совсем не таким. Все обрело новый, трагичный смысл. И трагедия, разворачивающаяся весь год, гложущая сердца четырех, вошла в зенит, осветив эту ночь не тлеющим костром, а самой яркой точкой в созвездии Большого Пса.       Гарри зашел в палатку, ставшую не прибежищем, но домом, с высоко поднятой головой. Время стучало в нем в такт с сердцем, как когда больной зуб, корни которого вытравлены мышьяком, бьется в агонии воспаления, надрывно пульсирует, но ничего не чувствует на самом деле. За последние месяцы Гарри выжег из себя надежду, но, даже с полным осознанием, он продолжал чувствовать то, что чувствовал, и страх трепетал в нем, неотступный и нужный. Телесность, приземленность и нарочитость были тем, что диктовало правила этой ночи, но никто не был вправе осудить человека, идущего на смерть, даже он сам. Все первое, что бывает в жизни, важно и неотъемлемо, определяюще и стояще.       Первым, что выхватил взгляд Гарри, был Сириус. Сириус, сидящий за пресловутым столом на хлипкой скамье, снова курящий в помещении. Мерзкий и тошнотворный запах стал именно тем, чего Гарри ждал больше всего сегодня.       Было ли что-то новое в крестном, что толкнуло крестника на то единственное, чего он хотел? Нет. Наверное, нет. Длинные, иссиня черные волосы Сириуса с отблесками ртути, крупными кольцами ниспадающие на плечи. Тонкие пальцы с желтыми никотиновыми следами на указательном и безымянном. Бледная кожа, колкая щетина, разворот плечей, дрожащие губы, сминающие фильтр сигареты. Чертовы татуировки, шрамами-пятнами расписывающие его худое, изможденное Азкабаном тело, оголенное в весеннем зное. Все было привычно, но не так. Смысл. — Сириус, — его голос не дрожал. — Гарри, — порывистый поворот, трепещущие ресницы. — Поговорим? — Да. Конечно.       Иногда нужно шагать в пустоту, особенно когда выбора нет. И Гарри шагнул, потому что не было не только выбора, но и времени, возможностей больше не было. Терять было нечего. Все, что он мог потерять, он потеряет завтра, но сегодня он хотел обрести. Пополнить коллекцию потеряшек. Бюро. — Сириус, — так близко и далеко одновременно, хотя вот, только руку протяни, сразу рядом. — Да? — невозможная хрипотца в голосе. — Я люблю тебя. — Я тоже люблю тебя.       Понимание, но не то. — Сириус, я не люблю тебя, как крестного отца, — пауза, чтобы отследить реакцию, — ты отвратителен в этой роли. Я не люблю тебя как друга, тут тоже промах. И как наставника. И как партнера, и как… — пауза, чтобы отсрочить, избежать желанное и неотвратимое. — Что ты имеешь в виду? — пальцы впиваются в фильтр, сминают табачный стержень о край кофейной чашки, искры летят в стороны, тухнут о позолоту. — Ты и так все понял, но я понимаю, — глубокий вдох до отказа. — Я люблю тебя, Сириус. Хочу быть с тобой.       Дрянной привкус во рту, кислый. Прогорклый? Возможно. — Ты? — Я.       Бессмысленный, жалящий диалог мог бы стереть всю смелость, если бы она была. Гарри боялся, паниковал, трусил, малодушничал, но это было не важно, потому что суть, будущее и настоящее завязано на конце.       Наверное высшим показателем серьезности были те моменты, когда Сириус не курил, сейчас, хотя привычка диктовала, он не вытянул вторую из пачки.       Глаза — зеркало души. Сколько раз Гарри ни слышал эту фразу, столько же он не воспринимал ее. — Я ужасно люблю тебя, — глаза Сириуса были мертвыми. — Ужасно? — подушечки пальцев наконец-то прошлись по щеке, ощутив колкость, такую же, какой она представлялась. — Ужасно, — Блэк зажмурился, не в силах выдержать все то, что ему предстояло. — Я мог бы любить тебя как сына. Мог бы любить тебя как ученика. Как ребенка. Как человека. Не могу. — Так значит? — Значит.       Обрывки фраз. Контекст. Недосказанность. Откровенность на грани с безумием. — Сириус, это последняя ночь. Пожалуйста. — Да хоть… — спесь, неотъемлемая и характерная, слетела. — Да.       Гарри часто представлял себе, как поцелует его. Представлял, как это будет, где это будет, почему и зачем. Фантазии не оправдались. Предсмертный, первый и последний поцелуй, не сулящий ничего, обреченный. Губы Сириуса были жесткими и тонкими, сухими и противными на вкус — табак пропитал все его естество, — но Гарри нравилось. Неправильные чувства, которые никогда не должны были не только возникнуть, но и быть озвученными, стали тем единственным, что оставалось у него. У них. Сириус был отвратительным человеком, мерзким в своей жестокости и самоуверенности, в своих сигаретах и правилах, в своем отношении к действительности, которое противоречило всем взглядам Гарри, но ему это было надо. Нужен был взрослый сидевший крестный отец, которого Гарри хотел. Когда возникло это желание? Наверное, в первую же встречу, потому что тот всплеск эмоций, тот азарт и ненависть в глазах. Сириус заставлял его чувствовать так много, что невозможно было не полюбить. Обоюдоострые, сверх и чрезмерно, сталкивающиеся. Бесконечная пляска. Макабр.       У Сириуса были тонкие, мозолистые пальцы, прикосновения которых не должны были будоражить, но будоражили. Он гладил его живот, задрав футболку, гладил ребра, почти щекотал. Тяжело дышал, прикусывал губы, мокро толкался языком в рот, неловко задевая зубы. Сопел в ключицы, вылизывая их. Терся щекой о тонкую кожу, и Гарри вскрикивал, потому что щетина жалила, но эта ломкая грань, почти лезвие ножа, по которой они ходили — танцевали — вынуждала ее переступить, потому что невозможность этих отношений диктовала свои правила. Завтра Гарри умрет, и все, что было этой ночью, не будет иметь смысла. Хотя, конечно, нет. Сириус будет корить себя, ненавидеть за то, что позволил себе это. Но какая разница? Приговоренным к смерти невежливо отказывать в последнем желании.       Страшная ночь, любовь и насилие в которой сплелись, став взаимными, играла совсем не по правилам времени, стрелки на часах остановили свой неумолимый бег. Воспоминания убьют Сириуса, сожрут его с потрохами, не оставят ничего, что могло бы утешить. Гарри убьют завтра.       Гарри подпишет приговор самостоятельно, вышагнув навстречу Волан-де-Морту. Сириус уже подписал свой. Языком и губами. — Гарри, пожалуйста, мы можем сбежать, — Сириус жарко дышал ему в живот, преданно смотрел своими ртутными глазами. — Мы не можем, — Гарри запустил руку в волосы, ласково перебирая тяжелые пряди. — Я знаю. — Ты знаешь.       Радио снова зашипело, готовясь выплюнуть новую порцию ужаса, но Сириус запустил в него пепельницей, сшибая коробку на пол. Хруст. Треск. Звон разбившегося механизма. Стук шестерни по полу.       Взявшись за руки, словно глупые подростки, подошли к кровати, одноместной и слишком маленькой для них, но трансфигурировать не хотелось. Все осталось ровно таким же, каким было перед ограблением Гринготтса: смятое постельное белье, сбившееся комом в ногах, плед на полу, железная фляга, валяющаяся в изголовье. Что-то кольнуло в груди у Гарри, когда он сел, и Сириус опустился перед ним на колени, дрожащий, уязвимый, замерший в нерешительности. — Бэмби, — саркастическое прозвище, сказанное таким тоном, что сердце заныло от нежности, — как ты хочешь? Мне совсем не принципиально, я могу быть… — Хочу чувствовать принадлежность. Быть твоим. Стать. Хоть раз, хоть и совсем ненадолго. — Ты всегда будешь моим. — Я умру завтра. — Не умрешь. — Ты сам знаешь. — Даже если так, я никогда не забуду. — Я тоже.       Иногда слова мешают, прыгают, убегают, приобретают совсем не тот контекст, жонглируют коннотациями. Сегодня они были не нужны, потому что все, что нужно было сказать, — сказано, все, что должно быть увидено, — увидено, а все остальное… Все остальное прекрасно читается и без невнятного поиска подходящего существительного, которому все равно никогда не передать всех тех чувств, что распирают человека, поглощенного любовью. Ни одно слово не может описать тот момент, когда наваждение, мечта, камень преткновения наконец-то оказывается в руках влюбленного, наконец-то резонирует с ним в эмоциональной поножовщине, которая уже кажется неотъемлемой частью, неизменной и саднящей, разрывающей внутренности, основополагающей для существования.       Быть в руках Сириуса было так хорошо, так невозможно правильно, что Гарри почти рыдал от удовлетворения. От того, что все так, как должно было быть в итоге. Он создан для того, чтобы подставляться под робкие ласки, чтобы целовать тонкие губы, чтобы смотреть в ртутные глаза, чтобы перебирать черные волосы, чтобы любить Сириуса Блэка. — Сириус, — Гарри загнанно дышал. — Люблю. — Люблю, — эхом, зеркалом.       Сириус поднялся, увлек на кровать, раскрасневшийся и томный, кое-как устроился рядом, прижал так близко, что Гарри захлебнулся от того, как в таком маленьком пространстве может умещаться столь многое. Они лежали, касаясь лбами, и смерть, неумолимая, сдавала свои позиции.

***

      Когда это началось? Сириус не знал и знать не хотел, потому что чувства разъедали его изнутри, каждый взгляд зеленых глаз, словно обжигающий глоток виски кислотой по пищеводу. Каждый выпад, каждая шутка, каждое касание… Гарри. Весь. И сейчас. Трепетный и распаленный, жмущийся ближе, ловящий каждый взгляд. Пришел с любовью со своей, раскрытый, на последнем издыхании. Совсем подросток. Не должен был. Никто из них. Но вот так. Будь все по-другому, Сириус бы никогда не позволил себе, но судьба играет по своим правилам. И он позволил. На войне как на войне, так ведь?       Сириус бы хотел, чтобы время, злое, неумолимое время хоть раз сделало для него исключение, первый и последний, чтобы замерло, позволило ему остаться тут, в этой прокуренной палатке, на смятых простынях, в объятьях Гарри. Но ничто и никогда не шло так, как он хотел. — Пожалуйста.       Пожалуйста. Хоть спасибо, Гарри, все что угодно, Гарри, только будь тут, только не исчезни, только не… Не. Голова кружилась от вседозволенности, от карт-бланша, выданного щедрой рукой. Самая запретная и сладкая мечта. Если Сириус выживет, то пойдет каяться в то же утро, запрется в исповедальне, поверит в магловского Бога. Блядская любовь, трижды проклятая, похабная и грязная с любой точки зрения. Мерзкая, как сам Сириус. Искренняя и неизмеримая, во всем этом безумии кровопролития и жестокости. Как Гарри.       Мягкое касание, руки снова под футболку, тонкие ребра под пальцами, твердый живот, тихий стон. Каждое прикосновение — электричество. Влажное дыхание. Хочется поглотить, укрыть собой, целовать дрожащие веки. — Люблю.       Как говорит. Любит. И правда ведь любит. — И я.       Слов всегда хватает только на колкости, только на подъебы дурацкие, никогда ни на что важное. Стащить надоевшую футболку, прижаться грудью к груди, чувствовать сердцебиение, разделить на двоих. Мазуть языком по кадыку, ниже, к ключичной впадине, прикусить, оставить отметину, чтобы ныла чуть-чуть, чтобы осталась рядом даже в самый страшный момент, чтобы напомнила.       Выгибается змеей в руках, трется бедрами, потому что хочется большего, хочется быстрее и ближе, потому что первый раз. Сириусу не хочется. Сириусу бы сейчас еще несколько часов объятий и крепкую сигарету, Сириусу бы свидания в магловском Лондоне, походы в бары на окраинах, где самый лучший херес, где битлы поют «All You Need Is Love», где рука в руке, и вы оба понимаете контекст, переносите на себя, чтобы на потом, чтобы каждый раз, когда снова трек услышите, вспоминали. Сириусу бы томные поцелуи в подворотнях, Сириусу бы время. Но его нет, и Сириус тянется к джинсам, расстегивает ширинку, запускает руки под белье, выкручивается на постели, чтобы нависнуть сверху, вклиниться между разведенных ног.       Сириусу бы долго и нежно, и здоровую поясницу, и глоток виски, и выцеловывать мелко подрагивающие бедра с внутренней стороны, и оставить поцелуй под коленкой, и много чего еще, но Гарри вот он, жаждущий большего. Нетерпеливый смертник. И Сириус повинуется, опускается к сочащемуся предэякулятом члену, вбирает в рот, обводит языком головку. Спина ноет, пот стекает по лбу, волосы липнут к шее, но Гарри стонет, Гарри хватает ртом воздух, Гарри хочет. И Сириус не в силах отказать. Расслабить горло, дышать через нос, держать ритм, не забывать про язык и смотреть, смотреть пока можно, пока время, пока жив. Подставиться под руки, подстроиться под направление, поддаться соблазну. — Сириус, нет, стой, нет. Хочу по-настоящему. — А сейчас не так? — Ты понял.       Конечно, понял. Что тут не понять? Гарри нужно все, Гарри не разменивается по мелочам, Гарри получит то, что желает, даже если желаемое сломает Сириуса окончательно. Не то чтобы оставалось еще что-то целое, но Сириус найдет, что отдать на растерзание. Для Гарри все что угодно. Все, что только возможно. Нашарить палочку под кроватью, нажать пальцем на тазобедренную косточку, вспомнить юношеские годы, подарившие набор не самых приличных заклинаний, наложить невербальное очищающее, наколдовать смазку, прошептать что-то нечленораздельное, лишенное осмысленности. — Что? — Ничего, Бэмби, ничего.       И правда ведь ничего, да? Ничего страшного, все хорошо, просто нужно нежно и медленно, нужно подготовить. Грубые пальцы не подходят для такого, слишком мозолистые, слишком Сириуса. Дотронуться, ввести один, отследить реакцию, не замереть от страха, не поддаться панике, понимая, что тоже возбужден, что стоит крепко, болезненно. Сириус даже не заметил, не обратил внимания. — Все хорошо? — Хорошо, Сириус, очень.       Хорошо. Хорошо, да. Сириусу бы воды, Сириусу бы остановить безумный стук сердца, Сириусу бы перерыв на десять минут, Сириусу бы покурить. Гарри ластится, Гарри жмется, Гарри беззастенчиво разводит ноги, Гарри смотрит, Гарри просит. И Сириусу не остается ничего, кроме как вытащить уже три пальца, кроме как медленно войти, наклоняясь, чтобы поцеловать искусанные губы. Переплести пальцы, осторожно двинуть бедрами, прижаться лбом ко лбу, всмотреться в широко распахнутые зеленые глаза, ловить каждую эмоцию, каждый выдох. — Люблю.       Свой же голос кажется незнакомым и далеким, потому что Сириус сроду так не говорил, с такой интонацией. Надо двигаться, надо сделать хоть что-то, потому что Гарри, вот он, широко открывает рот, захлебывается. Шрам белеет на лбу зловещим клеймом. И все это изломано, будто кто-то разбил зеркало, а мир отражается в нем, потому что чувства через край, но нет границы, через которую хлещет, нет ничего, что могло бы заземлить. Кроме могилы, на которой Сириус будет рыдать, если сам не сдохнет во время бойни.       Сексом даже не обзовешь, потому что Гарри узкий и влажный, Гарри сжимается, Гарри царапает татуированные плечи, притягивает к себе за шею, чтобы близко-близко, но все не так. Прощание, а не занятие любовью. Душно и жарко, и темно, непонятно, сколько прошло времени, неясно, сколько еще осталось. Пот, кажется, уже даже глаза заливает, но черт его разберет, как там на самом деле, потому что Сириус уже не уверен в себе, Сириус может и рыдать.       Или Сириус уже не в себе, потому что толчки рваные, ритма в них никакого нет, и Гарри так не кончит, но сделать что-то с собой Сириус уже не в состоянии. Максимум — вклинить руку между животами, чтобы обхватить влажный член, чтобы первый и последний раз все же понравился, все же оставил что-то, кроме общего вывиха психики.       И Гарри нравится, он извивается, кусается, просит сильнее и жестче, просит больше и без остановок, а у Сириуса сейчас сердце встанет, Сириус не может больше, его разрывает от удовольствия и страха, и грусти, и сожаления, и желания кончить, и все это такое невозможное, что уже пытка. Но Гарри не разменивается по мелочам, ему нужно все, что у крестного есть, все, что он только может наскрести из темных углов своей души.       И Сириус наскребает несмотря на то, что бедро защемило, несмотря на пожар в легких, потому что курить надо меньше, несмотря на убийственное удовольствие, несмотря на дрожащие от напряжения руки. Смотря на Гарри.

***

      Гарри думал, что позорно вырубится, но нет, вот он, сидит так же, как в первую встречу, у Сириуса между колен, только не на полу, а у входа в палатку. Еще полчаса и нужно ложиться спать, день будет долгий и жаркий, для реализации плана нужны силы, а их у Гарри уже не осталось. — Видишь? — Что? — голос хриплый, как обычно, а грудь теплая, приятно прижиматься спиной. — Созвездие Большого Пса, вон, — пальцем в небо. — Вижу, — Сириус хмыкнул. — Бэмби. — Да? — Я сам сделаю это. — Что? — Сломаю. — Сдурел? — Мы уже говорили об этом. У тебя шансов успеть процентов пять. У меня все пятнадцать. Риски.       Гарри выхватил сигарету из тонких пальцев, затянулся, закашлялся. — Зачем? — Перед смертью нужно попробовать все. Даже эту твою гадость. — Никто еще так о сексе со мной не отзывался.       Тихий смех в предрассветной неге. — Повернись.       Двигаться было лень, но Гарри извернулся, сложил ноги по-турецки, выжидающе уставился на крестного. — Дай руку.       Стигийский лавр скользнул на безымянный палец левой руки. Гарри смотрел, как он впивается в кожу. — Не больно? — Сириус ласково погладил костяшки. — Нет.       Хватка ослабла. — Сириус, дай руку.       Гарри надел кольцо так же, прямо поверх татуировки — руна Ансуз. — Вверяешь мне свою судьбу? — Сердце и душу. Ты когда-нибудь был в браке? — Видимо, теперь да.

***

      Сириусу бы сейчас… Сириусу сейчас ничего больше не надо, кроме как продолжать целовать окровавленные губы Гарри под ликующие крики толпы, кроме как вжиматься в трясущегося крестника, цепляющегося за него. Абсолютно все были правы. Все из любви.       Шрамы опоясывали их безымянные пальцы. Солнце освещало Большой зал Хогвартса.