Strawberry-Coated

Пять лет. Пять долгих лет, пропитанных тошнотворной сладостью, минуло с тех пор, как они рухнули в пропасть. Удивительно, но, несмотря на взаимную опасность, таившуюся в их близости, Уилл и Ганнибал каким-то образом избежали взаимного уничтожения, хотя их вкусы и представления об идеальном далеко не всегда совпадали. Однако последнюю неделю Уилл ощущал, как горечь расползается в его животе, отравляя каждое слово, омрачая любой проблеск радости. Приближалась годовщина смерти Эбигейл. В этот день, по заведенной традиции, Уилл старался держаться подальше от Ганнибала. Он не мог сидеть с ним за одним столом, не поддаваясь искушению протянуть руку и оборвать его жизнь. Улыбки были невозможны, ведь перед его глазами постоянно возникал образ того, как Ганнибал с наслаждением рвет зубами горло Дракону. Ему было ясно, что Ганнибал хотел задушить и их с Эбигейл, наверняка считая это актом высокой поэзии. Но на этот раз всё было иначе. В этот раз, когда пробил час, отравленный воспоминаниями, Уилл не схватил свои рыболовные снасти и не сбежал из дома с первыми лучами рассвета. На этот раз он остался. Выпустив собак во двор (они решили, что три — оптимальное количество), Ганнибал принялся готовить завтрак. Уилл занял место во главе стола, а Ганнибал, не говоря ни слова, принялся наполнять его тарелку за тарелкой. Уилл взял кусочек тоста, слегка поморщившись при виде изысканных блюд, предлагаемых ему, хотя мирное подношение Ганнибала — сваренные вкрутую яйца — и соблазняло. Они ели в тишине, нарушаемой лишь звуками столовых приборов и тихими вздохами. Уилл изо всех сил старался не ерзать, механически проглатывая безвкусный тост, чтобы хоть чем-то отвлечься. Он знал, что рано или поздно ему придется перестать бежать. В конце концов, прошло целых пять лет. Должно стать легче, разве нет? Но эта неестественная, давящая тишина совсем не помогала. — Разве это не перебор? — наконец нарушил молчание Уилл. В его голосе сквозило раздражение, замаскированное под легкую насмешку. Он рассеянно размазал клубничный джем по тосту ножом для масла. В голову неизбежно пришла другая сталь. Зазубренная. Блестящая. Окровавленная. Не надо, не надо… нет, нет… — Я просто хотел сделать этот завтрак особенным. Рад, что ты разделил его со мной этим утром, — прозвучал красноречивый ответ Ганнибала, словно изгоняя унылый призрак, витавший над столом. Уилл, нахмурившись, потянулся за кофейником, стоявшим на противоположном конце стола. Ноздри Ганнибала расширились, когда Уилл приблизился, и он несколько раз взмахнул ресницами. — Ах, — произнес он задумчиво. — На тебе духи Эбигейл. Ганнибал когда-то купил этот флакон в подарок Эбигейл, когда та была его подопечной. Аромат скорее фруктовый, чем цветочный, с нотами спелых персиков и невинной клубники — запах, предназначенный для юной леди, у которой впереди целая жизнь. Он преподнес его Уиллу в качестве памятного сувенира вскоре после заключения их странного союза. Не будучи ни юным, ни леди, Уилл редко пользовался им… впрочем, в этом и заключался весь смысл. — Тебя это задевает? — выпалил Уилл, яростно пережевывая тост. — Нет. Хотя это… непросто, — Ганнибал слегка нахмурился, и в его глазах промелькнула тень, напоминающая сожаление. — Я уверен, что это будет трудный день для нас обоих. Уилл опустил взгляд и увидел, как Ганнибал рассеянно перебирает столовые приборы. Лицо Уилла помрачнело, когда он заметил, что Ганнибал вертит в руках нож, запачканный кровью. Ганнибал, по-видимому, заметил это и поспешно отложил нож, накрывая руку Уилла своей в утешающем жесте. Уилл не ответил. Его рука безвольно лежала на скатерти, пока пальцы Ганнибала мягко сжимали ее. Какой стойкий. — Я хочу провести этот день, заботясь о тебе, Уилл, — заявил монстр. — Сегодня я исполню любое твое желание. Уилл смотрел на Ганнибала, обуреваемый мрачными фантазиями: он представлял, как отрезает от Ганнибала кусочек за кусочком, как кровь зальет безупречную скатерть, а орудием станет обычный нож для масла. Но он понимал, что никогда не сможет этого сделать. Эта мысль была горькой пилюлей, которую Уиллу было трудно проглотить. Однако, у него оставались другие способы воздействия, например, слова. — Ты хочешь искупить то, что отнял? — спросил он. Они встретились на привычном поле битвы, защищенные маской вежливости: аккуратно сложенные салфетки, безопасные ножи, горячий кофе и ряды тостов. Ганнибал первым сдался, неровно вдохнув клубничный аромат и отодвинув дрожащие пальцы подальше от Уилла. — Этого не искупить, — торжественно произнес Ганнибал. — Я просто хочу немного облегчить твою жизнь, Уилл. Ещё одна лживая попытка скрыть правду. Уилл посмотрел в окно на задний двор, где играли его собаки. Лола и Софи резвились, а Рози рыла яму в любимой клумбе Ганнибала. Аккуратно оформленный газон, огород и мини-сад — всё это говорило о безупречном вкусе. Ультрасовременная кухня и просторный дом были обставлены по прихоти Ганнибала, но сохранили свой первоначальный облик. Всё это выглядело до отвращения уютным. Никто не мог догадаться, что за травы используются в качестве приправы, что в доме есть секретный «подвал», или что собаки служат не только для компании. Уилл по-прежнему сам готовил еду для своих любимцев, только теперь в ней были немного другие ингредиенты. Все улики тщательно уничтожались (Рози постоянно пыталась украсть и закопать какую-нибудь конечность на клумбе). На первый взгляд их жизнь казалась идеальной, сладким адом под клубничным соусом. — Любое мое желание, говоришь? — наконец, с намеком сказал Уилл. Ганнибал утвердительно кивнул. Уилл шумно вздохнул и запрокинул голову, устремив взгляд в потолок. — Ладно. В гараже полно коробок, которые нужно перетаскать, газон ждет стрижки, и пора искупать собак. Можешь начать с этого. Получив указания, Ганнибал принялся убирать со стола, а затем и за работу. Весь день Уилл наблюдал, как Ганнибала пожирает энтропия. Его одежда пачкалась и мялась, он ссутулился, словно кающийся грешник, и волочил покрытые паутиной коробки к мусорному баку. Пыль осела на его когда-то идеально уложенных волосах, превратив их в смесь соли и перца, а руки были испещрены мелкими порезами от работы в саду. Его любимая рубашка из египетского хлопка была безвозвратно испорчена — даже пролитая из ванны вода, заботливо предоставленная непослушными псами Уилла, не смогла бы вывести пятна. Несмотря ни на что, даже после всего этого, Ганнибал нашел время, чтобы приготовить изысканный ужин, к которому у Уилла не было аппетита. Было уже поздно, когда они уселись есть папарделле с зайчатиной. Уилл ковырял вилкой тушеного зайца на своей тарелке, наблюдая за Ганнибалом с безопасного расстояния. Тот выглядел уставшим, но… довольным. Счастливым. Уилл сделал большой глоток пино-нуар, которое Ганнибал постоянно подливал. Обычно, учитывая алкогольную историю его отца, Уилл следил за тем, сколько он выпивал. Однако сегодняшний вечер был далек от «обычного», и благодаря «заботе» Ганнибала Уилл не мог с уверенностью сказать, какой это уже бокал — второй или пятый. Кажется, пятый. — Тебе нравится мне прислуживать? — выпалил Уилл, когда Ганнибал наклонился, чтобы снова наполнить его бокал. — Мне доставляет удовольствие знать, что о тебе должным образом заботятся, в отличие от тех, кто в твоем прошлом не проявлял к тебе должного уважения, — заверил Ганнибал, зачерпывая ложкой десерт. Это был клубничный кисель, любимое лакомство Ганнибала с детства. От этого приторного ответа губы Уилла скривились в отвращении. Проклятый святой Ганнибал Лектер. Святой Ганнибал, который никогда бы не позволил смертоносному пламени в его мозгу вырваться из-под контроля. Святой Ганнибал, который никогда бы не подставил его, не накачал наркотиками, не выпотрошил… И всё же ты здесь, — прошептала совесть Уиллу. — Играешь в прятки с дьяволом, притворяясь, что мясо на твоей тарелке — это всего лишь заяц. Уилл изо всех сил старался не смотреть на свой бокал с вином. Золотое кольцо на его безымянном пальце насмешливо сверкнуло, когда он поднял бокал, опасаясь заглянуть за край и увидеть, как кровь Эбигейл капает с десертной ложки Ганнибала. — В этом отношении служение может принимать разные формы. Некоторые из них доставляют мне огромное удовольствие, — продолжал Ганнибал, кивая на уставленный яствами стол и погружаясь в самолюбование. Он даже осмелился улыбнуться. — …Кстати, ты составишь мне компанию в постели сегодня вечером? Уилл застыл с бокалом вина на полпути к губам. Ржавые, зловещие глаза Ганнибала пронзили его взглядом, а серебряный язык едва заметно коснулся мягких губ. Как и в те редкие ночи, когда Уилл старался избегать близости с Ганнибалом, он обычно находил убежище на диване. Ему было невыносимо делить ложе с человеком, который так крепко и нежно обнимал Эбигейл. — Ради меня или ради себя? — резко выплюнул Уилл. На языке остался терпкий, кисловатый привкус перебродившего вина, и теперь он осознавал, что это была всего лишь попытка подсластить горькую пилюлю. Он отставил бокал. — Ради тебя, — подтвердил Ганнибал, с легкой досадой глядя на опустевший бокал. — Мой опыт говорит о том, что нет лучшего способа обрести спокойный сон, чем здоровый оргазм перед ним. Или же это действенное противоядие от кошмаров. Уилл прищурился. Конечно, Ганнибал был прекрасно осведомлён о его мучительных кошмарах; его слух был не менее чуток, чем обоняние. Уилл живо представил себе сцену, разыгравшуюся год назад: Ганнибал в одиночестве тонет в темноте их постельных простыней, а из коридора доносятся надрывные рыдания Уилла. Он надеялся, что этот звук заставит Ганнибала скривить свои безупречно ухоженные пальцы в подобие когтей. Несмотря на болезненный урок, полученный за завтраком, чудовище снова наклонилось вперед и крепко сжало руку Уилла. — Разве ты не позволишь мне позаботиться о тебе сегодня вечером, Уилл? На этот раз прикосновение Ганнибала было не лишено шероховатости; ведь его кожу царапали упрямые сорняки и колючие кустарники. На тех участках, где кровь была пролита в знак искупления, кожа была красной и воспаленной. Против воли Уилл почувствовал легкую дрожь. Алкоголь в его крови делал свое дело, стимулируя гипоталамус, активируя центр удовольствия, который делал его более восприимчивым к ласкам. Большой палец Ганнибала успокаивающе поглаживал пульс Уилла; носок туфли нашел его под столом, игриво зацепившись за край брюк в поисках лодыжки. Это было… приятно. Уилл закрыл глаза и глубоко, успокаивающе вдохнул. Пять лет. Пять лет он балансировал на лезвии бритвы, избегая взглядов и увиливая от разговоров. Пять лет он бежал от своего прошлого. Боже, он чертовски устал. Он хотел, чтобы это закончилось. В таком случае, возможно, Ганнибал был прав. Возможно, ложе было решением. — …Хорошо. После того как собак накормили и заперли на ночь в гостиной, пара поднялась наверх. К этому моменту Уилл был уже изрядно пьян, но все еще достаточно собран, чтобы подняться по лестнице без посторонней помощи. Деревянные ступени были прочными, но старыми. Каждый скрип сучка звучал для Уилла как упрек, каждый стон под ногами — как предостережение: Не делай этого. Плохая идея. Поверни назад. Но затем Ганнибал посмотрел на него с верхней ступени с такой преданностью — с такой нежностью, — что у Уилла не хватило сил отказать, когда Ганнибал взял его за руку и повел в хозяйскую спальню. Уилл пожалел о своем решении, как только переступил порог. Щелчок захлопнувшейся двери прозвучал эхом из его воспоминаний о пребывании в Балтиморской государственной больнице для душевнобольных преступников; только на этот раз не было той четкой границы на полу, что искусственно разделяла здоровых и больных. Оставшись наедине в полумраке комнаты, Ганнибал подвел пальцы Уилла к пуговицам своей рубашки. Уилл, словно под гипнозом, начал их расстегивать, ощущая мурашки, бегущие по коже с каждым клочком обнажающейся плоти Ганнибала. Он был одновременно прекрасен и ужасен: жилистые предплечья, предназначенные для усмирения сопротивляющейся жертвы; железные мускулы на ногах, загорелая спина, отмеченная клеймом Верджера… и ниже — уродливая роза шрама от пули. До сих пор Уилл не знал наверняка, намеренно ли Ганнибал подставился под огонь Дракона, чтобы защитить его. Он никогда не спрашивал. В любом случае, он не мог доверять его ответу. Мышечная память взяла верх, когда Ганнибал страстно коснулся его губ и щеки поцелуем. Поддавшись винному дурману, Уилл, спотыкаясь, стянул с себя брюки и рухнул в объятия Ганнибала, позволяя пуховому матрасу прогнуться под их общим весом. Звук пряжки ремня Ганнибала, упавшей на пол, напомнил звон разбитой чашки. — Это неправильно, — словно в бреду прошептал Уилл. Его ногти впились в плечи Ганнибала, когда тот навис над ним, прильнув губами к его шее. Влажный язык скользил по коже, а духи Эбигейл окутывали их обоих приторным клубничным ядом. Это должно было быть отвратительно, но Ганнибал, казалось, ничего не замечал, словно намеревался стереть все следы ее присутствия. Уилл зажмурился и попытался прижаться к изгибам тела Ганнибала, стремясь обрести хоть какое-то удовольствие, чтобы заглушить боль, но это напоминало попытку залатать колотую рану. Предэякулят, скопившийся между их животами, жег, словно горячая кровь, а их члены скользили, как скользкие кишки, сорвавшиеся с катушки. Ганнибал впился зубами в его плечо, и Уилл, задыхаясь, открыл глаза. Над ним, пригвожденная к потолку оленьими рогами, предстала Эбигейл. Ее кровь, словно клубничный дождь, стекала по заостренным кончикам рогов прямо на лицо Уилла, омывая щеки и просачиваясь между губами. На вкус капли были странными, одновременно сладкими и солеными… или, возможно, это были просто его слезы. Все это было до чертиков неправильно. Ганнибал, поглощенный актом орального удовлетворения, не замечал творившегося с Уиллом. Монстру нравилось пожирать его именно так: дома, между его ног, лаская его, раз за разом выпивая его сущность. Бездонный, ненасытный пир. …В чем, собственно, и заключалась проблема. Когда эти жестокие, но такие манящие губы сомкнулись на головке его члена, скользя вниз по стволу, все чувства Уилла обострились до предела. В этом и была коварность алкоголя: он снимал все ограничения, обнажая всю гамму чувств: грусть, радость, любовь; ненависть, вожделение, ярость. Опьяняющий коктейль из сахара и яда. Тебе слишком нравится это, — кипел внутри Уилл, судорожно сжимая простыню в кулаках, пока язык Ганнибала творил свое колдовство. Ему хотелось собрать все пролитые слезы и затолкать их в глотку Ганнибала. — Не сдерживайся, Уилл, — проворковал Ганнибал между влажными поцелуями, не подозревая, что подталкивает Уилла к краю пропасти. Его поцелуи покрывали внутреннюю поверхность бедер. — Отпусти все эмоции, что держишь в себе. Дай волю потоку. Глаза Уилла вспыхнули от этого приглашения. В темноте что-то сверкнуло. Нож. — Наводнения разрушительны, — это напряженное предупреждение осталось незамеченным; Ганнибал был уверен в своей способности пережить любую бурю. Уилл почувствовал, как этот ублюдок ухмыляется, касаясь его кожи. — Как и многие деяния божьи. Неожиданно Ганнибал обхватил бедра Уилла обеими руками и заглотил его член до основания. По комнате прокатился приглушенный стон. Ганнибал, закрыв глаза от удовольствия, уткнулся носом в мускусную чащу темных волос в паху Уилла. Его горло пульсировало вокруг члена Уилла, вызывая дрожь в бедрах, а пальцы впивались в серебристые пряди волос. Это акт неповиновения или молитва? В памяти Уилла всплыла сцена утреннего завтрака: навязчивая услужливость Ганнибала, незваные прикосновения, вино… все эти тонкие манипуляции, направленные на то, чтобы контролировать эмоции Уилла, убедить его в отсутствии необходимости злиться… чтобы он расслабился, раздвинул ноги и позволил «позаботиться» о себе снова. Неповиновение, завуалированное под поклонение. Сахаром приправленное успокоительное. Уилл судорожно сжал простыни. Он представил, как сжимает кулак в волосах Ганнибала, удерживая его на своем члене; как Ганнибал издает болезненный булькающий звук, словно ему перерезали горло, а Уилл пытается изнасиловать его в кровавую дыру в трахее. Эти мысли преследовали его не впервые. Вопреки ожиданиям Уилла, Ганнибал ни разу не причинил ему боли в постели — наоборот, его ласки часто были настолько мягкими, что Уиллу становилось физически больно… но в плохие ночи, когда он чувствовал, что вот-вот взорвется от злости, немного боли было именно тем, что ему нужно, чтобы достичь оргазма. Он держал свои фантазии в узде: Ганнибал, освежеванный и выпотрошенный, молящий о смерти, но неспособный умереть. Член Уилла, словно почувствовав интерес, дернулся. Определенно, это была плохая ночь. — …Слезь с меня. Ганнибал, стараясь сохранить достоинство, выполнил просьбу Уилла, вытирая губы с едва заметной тенью огорчения. Страх быть отвергнутым преследовал его, словно затхлый запах мочи в темном переулке. — Полагаю, это означает, что ты все-таки проведешь ночь на диване? Уилл бросил взгляд через плечо Ганнибала в сторону двери. По правде говоря, ему следовало бы именно так и поступить. Время, возможно, и лечит раны, но Уилл явно недооценил скорость своего выздоровления. Он чувствовал себя неустойчивым — опасно неустойчивым. Уйти было бы разумным поступком. Верным решением. Единственно правильным. — Нет… Я никуда не собираюсь. Уилл потянулся к прикроватной тумбочке, где они хранили свои особые «игрушки». Как только в его руке оказался знакомый набор наручников, хмурость сошла с лица Ганнибала. Это были не обычные пластиковые побрякушки из секс-шопа, а самые настоящие стальные наручники. Несколько месяцев назад Уилл мимоходом предложил их приобрести, и Ганнибал с энтузиазмом поддержал эту идею. Знай он, какая пила уже мысленно вгрызается в его череп, он бы дважды подумал. Для Ганнибала это была всего лишь игра. Наручники были тщательно продуманным реквизитом, пикантным отголоском из темных дней их отношений. Для Уилла же все было по-настоящему, тревожно и волнующе. Вид Эль Монстро, скованного кандалами, возбуждал его так, как ничто другое; он был опьянен осознанием того, что он мог сделать с ним все, что угодно… Абсолютно. Уиллу с трудом удавалось сохранять самообладание, балансируя на грани, но, кончая в теле Ганнибала и стоная сквозь слащавые поцелуи, что не приносили удовлетворения, в глубине души он мечтал о брызгах багряной крови. Ганнибал, верный своему утреннему обещанию — «я исполню любое твоё желание» — безропотно позволил Уиллу распоряжаться собой. Спокойствие, с которым Ганнибал подчинился воле своего милого Уилла, веря, что все обиды и прощения остались в прошлом, выдавало его самонадеянность. Когда роли менялись, Ганнибал неизменно вознаграждал Уилла за веру в него, осыпая нежными поцелуями и ласками чувствительный шрам на его животе… шепча «просто расслабься и доверься мне». В этом и заключалась их фундаментальная разница: Ганнибал начинал с доверия, а Уилл — с риска. Сначала повязка на глаза, а затем — наручники. Хмель не смог притупить ярость Уилла, направлявшую каждое его действие. Он начал с правого запястья Ганнибала, доминирующей руки, представлявшей наибольшую опасность в случае освобождения. Легкий укол в область лучевой артерии заставил Ганнибала замереть, пока Уилл защелкивал наручники, вынудив его издать приглушенный стон. Именно туда целился Мэтью Браун, заклеймив Ганнибала Иудой. Даже спустя столько лет шрам оставался заметным и выпуклым. Сегодня ночью Уилл намеревался оставить на теле монстра другой, куда более памятный след. — Уилл? — хрипло позвал Ганнибал, когда его правую лодыжку пристегнули к изножью кровати. Странный порядок фиксации. — Почему бы не закрепить обе руки сразу? — но Уилл не дал ему времени на размышления. Обездвижив всю правую сторону Ганнибала, он просунул руку под его левое колено и приподнял ногу, обнажив промежность. Ганнибал вздрогнул, когда средний палец Уилла скользнул между его ягодиц. Несмотря на относительный недостаток опыта, эмпатия делала Уилла искусным любовником. Он интуитивно чувствовал желания своего партнера, умело доводя его до оргазма так быстро или медленно, как только пожелает. Теперь этот дар он обратил против Ганнибала, достигая разрушительного эффекта. Облизав два пальца и щедро смазав их слюной, Уилл крепко сжал грудь Ганнибала другой рукой и притянул его ближе. Он прижал ладонь к его груди, ощущая каждую дрожь и сокращение мышц, в то время как его скользкие пальцы проникали в жгучую глубину. — Глубже, — простонал Ганнибал, выгибая спину. — Еще, — умоляли его подрагивающие бедра. Уилл то массировал простату Ганнибала, то медленно ласкал его член. Каждое выверенное прикосновение источало сладость — вкус, который, как знал Уилл, Ганнибал отчаянно жаждал. Большую часть жизни они провели, облаченные в броню, и теперь оба жаждали настоящей близости. Желая придать происходящему оттенок обыденности, Уилл осыпал поцелуями шею Ганнибала, позволяя ему тереться о свою руку, как в любую другую ночь. Ему самому было невыносимо трудно сдержаться. Его член пульсировал у задницы Ганнибала, стремясь ворваться в теплую, влажную глубину и оставить там свой след. Ганнибал, без сомнений, был готов предоставить ему эту возможность, стоит только попросить… но в его планы это не входило. Уилла не интересовало, что Ганнибал мог бы ему «дать» этой ночью, его интересовало лишь то, что он мог у него забрать. Ганнибал, казалось, пребывал в счастливом неведении относительно мрачных намерений Уилла. Он извивался в объятиях своего возлюбленного, без устали повторяя его имя и отталкиваясь от пальцев, что так восхитительно растягивали его. Уилл продолжал свой спектакль, ублажая собственного монстра. Прикасаясь, наблюдая, чувствуя. Выжидая. Однако вскоре волна удовольствия схлынула. Уилл почувствовал предупреждающий спазм внутри Ганнибала, бархатные стенки сжались вокруг его пальцев, отчаянно пытаясь удержать его внутри. Он выдернул их в самый последний момент. Из члена Ганнибала вырвался поток молочно-белой жидкости, обагряя простыни, а из его груди вырвался полный боли стон. Опустошенная, голодная маленькая дырочка пульсировала, не получив ничего. Внезапная потеря, должно быть, была болезненной. Уилл намеренно отказался от использования смазки. Как только Уилл разжал пальцы, нога Ганнибала безвольно упала на матрас, словно отяжелевший груз. Тот лежал на боку, содрогаясь в остаточных конвульсиях. — Уилл, — начал Ганнибал, глядя в противоположную стену. В его голосе прозвучала непривычная неуверенность. — Это было… — Грубо, — подсказал Уилл, украдкой потянувшись за оставшимися наручниками. Другой рукой он сделал вид, что успокаивающе поглаживает дрожащее предплечье Ганнибала, пока не нащупал запястье и не направил его в холодные металлические объятия. Желчь вскипела в горле Уилла. — Но ты, конечно, и так это знал, да? Щелчок. Удерживая Ганнибала за руку, чтобы тот не вырвался, Уилл навалился на него всем своим весом. Под влиянием химических веществ, высвобождающихся после оргазма, реакция зверя была притуплена. Конечно, оглушительный оргазм не был так эффективен, как, скажем, скополамин или мидазолам, но Уилл работал с тем, что было в его распоряжении. Он перевернул Ганнибала на живот и защелкнул другой конец наручников на прутьях кровати. Теперь, когда три из четырех конечностей были надежно зафиксированы, справиться с оставшейся ногой Ганнибала не составило труда. В итоге Уилл оседлал его спину, любуясь мускулистым торсом, раскинувшимся под ним. Склоны и равнины алебастровой кожи вызвали головокружительный порыв. Они занимались любовью бесчисленное количество раз, но никогда в такой позиции. Единственная попытка заняться сексом в такой позе в самом начале их отношений закончилась тем, что Уилл был прижат к матрасу с запястьями и лодыжками, стиснутыми в хватке Ганнибала, грозившей сломать его кости. — Не так, — ровным тоном заявил тогда Ганнибал, прежде чем одним движением языка пресечь любые вопросы Уилла. Тогда Уилл списал это на тщеславие Ганнибала, который был слишком горд, чтобы встать на четвереньки, словно похотливая сука… но в глубине души он всегда чувствовал, что дело не только в этом. В те душераздирающие мгновения, беспомощно зажатый в хватке монстра, Уилл заглядывал в глаза Ганнибалу и видел алый отблеск. Это был не тот манящий бордовый оттенок его радужки, напоминавший Уиллу выдержанное вино; этот цвет был резче, ярче. Незажившая рана, кровоточащая изнутри. Возможно, дело было вовсе не в гордости. — Что ты делаешь? Уилл замер. Голос Ганнибала звучал совершенно незнакомо. Образованные, четкие звуки его голоса были напряжены, самообладание балансировало на грани. Лоб Ганнибала вдавился в подушку, шея выгнулась, мышцы спины напряглись. Он, черт возьми, молил о пощаде. — Сегодня утром ты сказал, что отдал бы мне все… Это была ложь? — Уилл заговорил тем ледяным тоном, который он приберегал для самых гнусных представителей человечества. Тихо, спокойно, обещая расплату. Ганнибал издал приглушенный звук. — Я не ожидал такого. Уилла пробрала дрожь, когда его эйдетическая память проснулась, а алкоголь подлил масла в огонь воображения. В мгновение ока он снова оказался на окровавленной кухне. Он почти ощутил призрачное касание Ганнибала, его гладкие пальцы, дрожащие, когда они проводили по щетине Уилла. Их лица были непристойно близко, и в груди Уилла затрепетало странное, незнакомое чувство, слишком хрупкое, чтобы его можно было назвать. Он собирается меня поцеловать? То была засахаренная ложь. Уилл задохнулся, когда сладость обернулась сталью. Он снова почувствовал жар ножа Ганнибала, услышал эхо предсмертного хрипа Эбигейл. Никто из них не «ожидал» такого. Боль утихла, и Уилл открыл глаза, жадно глотая воздух. Его пальцы впились в воображаемую «клубничную улыбку» на животе, и он был уверен, что его внутренности вываливаются наружу. Но, конечно, этого не было. Немногим позже полуночи, в главной спальне их виллы, спустя пять лет с тех пор, как Ганнибал отнял у него все. Уилл был жив, сидя сверху, а зверь под ним — скован цепями. — Другими словами, ты просто говорил мне то, что я хотел услышать, — прошептал Уилл, крепче сжимая обнажённую талию Ганнибала. — Я однажды совершил ту же ошибку, ведь так? Кормил тебя ложными надеждами на партнерство… и в качестве искупления ты заставил меня проглотить правду — и все ее последствия, — Уилл навис над Ганнибалом, чувствуя, как его тело касается его ягодиц. Иногда ему казалось, что Ганнибал видит в нем восхитительный плод: идеальное искушение, созревшее, сорванное забывшими руками о том, что его сердцевина отравлена цианидом. — Полагаю, ты доказал свою точку зрения, Уилл, — голос Ганнибала был приглушен подушкой, он безуспешно пытался сорвать кандалы с запястьев. К утру там будут синяки. — Нет, — тихо проговорил Уилл. — Я еще ничего не доказал. Ганнибал всегда сам навлекал на себя все последствия. Единственные шрамы на его теле оставили враги, и он никогда не испытывал, каково это — чувствовать нож, вонзающийся в самое уязвимое место, или захлебываться в горе. Когда предаёт тот, кого ты любишь больше всего. Во всяком случае, пока еще нет. Уилл положил ладонь на поясницу Ганнибала, и от этого касания его пробрала дрожь, а зеркала его сознания задрожали. В них он увидел отвращение, уязвимость и страх Ганнибала. — Тебя пугает это положение, я ведь вижу… почему? — ответа не последовало, да Уилл и не ждал его. Он уже знал причину где-то глубоко внутри, просто хотел увидеть ее проявление. С заметным усилием Уилл закрыл глаза и шагнул за стеклянную перегородку своего разума в место, где потоки сознания были темными и глубокими. Он не прибегал к своему дару эмпатии подобным образом уже много лет. После ухода из ФБР в этом не было необходимости, но отражения, таившиеся в глубинах его психики, всегда были там, готовые откликнуться. Рыская в глубинах себя, Уилл нашел фрагменты обескровленного лица Эбигейл, наложенные на образ еще одного призрака — отголосок прошлого Ганнибала. Липкая, багровая жидкость стекала по шее Эбигейл, капая между ног тени, и Уилл почувствовал приторно-сладкий вкус клубники. Его чуть не стошнило. Тень приняла неясные очертания маленькой девочки. Уилл знал ее имя, но не более. Он не осмеливался представить ее себе ясно, боялся взглянуть в ее карие глаза и увидеть осуждение за то, что он собирался сделать. Возможно, он отвык от этого, но Уилл Грэм все еще знал, как лишить человека дыхания. Как унизить его гордость. Как оставить шрам. Уилл слегка качнулся бедрами, и Ганнибал почувствовал, как головка его члена скользит между ягодицами. Нож был готов вонзиться: — С Мишей они тоже так делали? Ганнибал замер. Неподвижный, как труп. Тихий, как могила. Не удовлетворившись этим, Уилл наклонился и тихо прорычал Ганнибалу на ухо: — Больно, да? Когда твои близкие становятся оружием против тебя, — он изменил угол, плотнее прижимаясь к телу Ганнибала. Его руки давили на мускулистые плечи, а голени упирались в бедра Ганнибала. — Они держали тебя так? Заставляли смотреть, как они по очереди с ней развлекаются? Или они ожидали, что ты присоединишься? Когда влажная, набухшая головка его члена коснулась запретного входа, Уилл наконец-то добился реакции. Ганнибал дернулся под ним с такой силой, словно Уилл прижал к его ступням оголенные, искрящиеся провода. Наконец, зачарованный зверь повернул голову. Хитрость, обычно мерцающая в глубине его изменчивых глаз, испарилась. На этом заострившемся, почти болезненном лице не было и следа надменности, а в уголках алчного, хищного рта не таилась злая, самодовольная ухмылка. Сейчас Ганнибал Лектер был просто смертным. — Уилл… пожалуйста, не делай этого. Не надо, не надо… нет, нет… Болезненная, горькая улыбка тронула губы Уилла, когда он вспомнил, как однажды сам умолял о пощаде, выражая свои жалкие мольбы в бессильных требованиях. Уилл не мог заставить себя открыто просить Ганнибала о чем-либо — даже о том, чтобы сохранить жизнь невинной Эбигейл, когда сверкающее лезвие было приставлено к ее трепещущему горлу. Он знал, что и Ганнибал не станет умолять, предпочтя физическое осквернение попранию своей драгоценной гордости. Они действительно были поразительно похожи: чрезвычайно надменны, восхитительно жестоки. Темные отражения друг друга, достойные и проклятые вместе. — Я помню, как однажды говорил тебе остановиться, — слова прозвучали как обещание мести. Уилл запустил пальцы в шелковистые волосы Ганнибала и с беспощадной силой вдавил его голову в мягкую подушку. Ганнибал не мог пошевелиться, не мог отстраниться, потому что Уилл всем весом придавил его к кровати, превратив в пленника. Ему оставалось только обреченно считать секунды до неминуемого — и Уилл с леденящим душу удовольствием позволил Ганнибалу прочувствовать каждую из них, наслаждаясь его беспомощностью. Готовый пронзить, влажный и жаждущий мести член пульсировал у входа, в мучительном предвкушении вторя грохочущему, бешеному сердцу Уилла. Ганнибал однажды сказал, что низкая частота сердечных сокращений — верный признак глубоко укоренившейся, ледяной склонности к насилию. Уилл задавался вопросом, чувствует ли он все еще то же самое сейчас, когда все изменилось. Это было болезненно, до оскомины болезненно. Уилл ожидал этой муки, приветствовал ее, зная, что не заслуживает ничего другого, и безжалостно вошел в узкий, сопротивляющийся канал Ганнибала. Его слюна, что дразняще выступила ранее, пересохла на языке, а мимолетная, формальная прелюдия пальцами едва ли подготовила податливое тело Ганнибала к болезненной растяжке, и теперь внутренности монстра сжимали Уилла, как ледяные тиски. В его ушах звенели призрачные крики Миши, оглушительно заглушая зловещее молчание Ганнибала. К изумлению Уилла, хищный зверь выбрал покорность. Ганнибал дышал быстро и поверхностно, его спина была неестественно согнута, а ноги расставлены так широко, как только позволял гневный Уилл, словно в тщетной попытке облегчить пронзительную боль. Они занимались подобием секса без настоящего проникновения лишь однажды, в тесной кабинке туалета аэропорта, когда безумная страсть взяла над ними верх, одурманивая рассудок. После этого оба остались измученными и неудовлетворенными, поклявшись никогда больше не повторять этой жалкой пародии… но тогда речь шла о мимолетном, эгоистичном удовольствии. Теперь же, здесь и сейчас, речь шла о справедливом возмездии, о болезненном наказании. Казалось, прошла целая вечность, полная агонии и искупления, прежде чем давление и непреклонная гравитация взяли свое, и безжалостный член Уилла, наконец, насильно вошел. На мучительно долгую минуту они застыли неподвижно, как окаменевшие. Уилл крепко прижался к телу Ганнибала, которое обычно было неприступным, словно железная крепость, а теперь дрожало, как одинокий лист на безжалостном ветру. Они оба содрогались в унисон, связанные воедино болью и прошлыми грехами. — Я пытался представить, каково тебе было в ту роковую ночь, — выдавил Уилл сквозь стиснутые зубы, прерывисто дыша в теплую спину Ганнибала. — Как я, должно быть, выглядел, дрожащий и сломленный у твоих ног. Как близко к Богу ты, должно быть, себя почувствовал. Что пронеслось в твоей извращенной голове в тот самый момент, когда ты решил, что невинная Эбигейл должна умереть… но я потерпел неудачу. Я просто не смог этого постичь. Ганнибал жадно втянул воздух, словно Уилл вырвал у него внутренности. Неужели этот милосердный человек, способный сочувствовать кому угодно, так и не понял его? Единственный человек, кого Ганнибал когда-либо по-настоящему видел в своей жизни? Ганнибал повернул голову, чтобы отыскать в воспаленном взгляде Уилла хоть какое-то понимание, вопрос уже готов был сорваться с его губ, но именно в этот момент Уилл сделал первый, безжалостный толчок. Вопрос мгновенно превратился в пронзительный крик, полный агонии. — Не пойми меня неправильно, я понимаю твою извращенную логику; я не был достоин тебя, поэтому, по твоему мнению, и не заслуживал Эбигейл, — Уилл оскалился, медленно, но неотвратимо вгоняя член в податливое тело Ганнибала. — Очевидно, ты считал, что и она была тебе не нужна. Она была лишь хрупкой фарфоровой статуэткой, оставленной пылиться на полке; ты решил, что больше пользы извлечешь из нее, разбив на мелкие кусочки. По крайней мере, тогда ты мог бы использовать ее, чтобы причинить мне невыносимую боль, — внезапный, резкий удар заставил Ганнибала болезненно ахнуть, дыхание перехватило. Каждое слово, словно отравленный дротик, сочилось ядом, исторгнутым из бездонного колодца боли, что так долго, мучительно отравляла душу Уилла. — Остальное я так и не смог понять. Ты уже одержал победу, Ганнибал, ты низверг меня на колени. Ты смотрел мне прямо в глаза, когда я медленно умирал… ты чувствовал все, я знаю, что ты чувствовал. Ты определенно чувствуешь это сейчас, — Уилл с силой шлепнул его по ягодицам, грубо схватил за волосы и с беспощадством прижал к кровати. Первобытные, животные звуки соития наполнили душную комнату. — Я умолял тебя остановиться, но мои слова ничего не значили… Я ничего для тебя не значил, — в голосе Уилла появилась дрожь, идеально соответствующая его все более беспорядочным, яростным движениям. Несколько горячих слезинок упали на вздрагивающую спину Ганнибала. Уилл склонился над ним, отчаянно сдерживая рыдания, от которых содрогалось его истерзанное тело. Он знал, что Ганнибал чувствует все его страдания, чувствует эту мучительную связь. — Это та часть, которую я никогда не смогу понять… каково это — держать кого-то, кого ты любишь, в своих объятиях… и просто, без сожалений, брать, брать и брать. Воцарилась тишина, тяжелая и гнетущая, как надгробная плита. Затем, едва слышно: — Мне искренне жаль. Извинение прозвучало так неожиданно, так наивно, что Уилл, словно оглушенный, замер в движении. Грудь Ганнибала содрогнулась от облегчения, которое комом застряло у него в горле. Этот тихий, задушенный звук вызвал у Уилла жгучие слезы. Черт возьми. Зрелище страдающего Ганнибала — настоящей, неприкрытой боли — оказалось невыносимым. Это тот самый монстр, который годами ускользал от лап ФБР, с легкостью отбивался от целой армии озлобленных свиней, жаждущих его смерти, и с невозмутимым изяществом убивал мифических драконов выстрелом в живот. И сейчас часть Уилла отчаянно желала обнять Ганнибала, осыпать его безмолвными, просящими прощения поцелуями за то, что он опустился так низко… не заслуженными им поцелуями. Теплая, липкая жидкость неторопливо стекала по члену Уилла, соединяя их вместе в единое, гротескное существо, покрывая его податливую кожу зловещим, глянцевым багрянцем. Неискушенный наблюдатель мог бы легко принять ее за обычную, безобидную клубничную смазку. — Ты сам это сказал, Ганнибал, — прохрипел Уилл, задыхаясь от переполняющих его эмоций. — Я прощаю так, как прощает сам Бог. И ад возобновился с новой силой. Изголовье с оглушительным стуком врезалось в стену, металлическая рама кровати жалобно заскрипела, когда Уилл, словно хищник, вонзил свой пылающий член. Чувство всепоглощающей власти, которое он испытывал сейчас, было нисколько не тихим или смиренным. Оно ревело у него в ушах, как разгневанный зверь, мучительно заглушая призрачные вопли Миши. Ганнибал безропотно терпел яростный гнев Уилла, сухожилия на его руках натянулись, словно перетянутые струны, а по спине прокатилась обжигающая волна боли, каждый раз, когда его пронзали насквозь. Все закончится, как только Уилл оставит свой темный отпечаток, чтобы окончательно сбалансировать отвратительное напоминание, с которым он вынужден сталкиваться в зеркале каждый чертов день. Око за око, как в древние времена. Честная сделка с дьяволом. Из горла Ганнибала вырвался сдавленный, приглушенный стон, когда Уилл снова вошел в него, болезненно точно попав в запретную, сокровенную точку. Уилл в деталях помнил расположение простаты Ганнибала, в мельчайших подробностях изучил строение его плоти, и знал под каким точным углом нужно войти, чтобы заставить его закричать от нестерпимого наслаждения. Внутренние стенки Ганнибала, словно живые, судорожно сокращались, пока Уилл, обезумев, продолжал вбиваться в него, в каждом движении чувствуя мучительное трение, его собственный, напряженный член был в ловушке между чужим телом и жестким матрасом. Уилл прекрасно знал, каким нестерпимо скользким становился Ганнибал, когда его охватывало болезненное возбуждение; предательские капли предэякулята уже стекали по его трепещущей коже, словно клеймо стыда, отчаянно пытаясь предать его. — Ты кончишь для меня, — прорычал Уилл сверху, властно нависая над ним. Ганнибал издал сдавленный стон, странно дергая шеей на смятой подушке. Уилл понял, что тот отчаянно пытается покачать головой, бессильно бормоча: «Нет…». Уилл глухо, захлебывающе рассмеялся, словно зверь, попавший в капкан. — О да, ты кончишь. Я прослежу за этим лично, потому что отныне ты всецело принадлежишь мне, Ганнибал. У меня есть тайный ключ от каждого темного уголка твоего извращенного разума; у меня есть детальная карта всех уязвимых, сокровенных уголков твоей истерзанной души… и теперь я полностью владею твоим телом, каждым его миллиметром. Ты, черт возьми, мой — и ты никогда, никогда не сможешь сбежать… Это касается нас обоих, дорогой. Тогда Ганнибал по-настоящему закричал, надрывно оплакивая свою растоптанную гордость, свою потерянную честь. Это была суровая, неоспоримая правда. Сегодня вечером ненасытный Уилл поглотит его целиком, словно кусок сочного мяса; а завтра Ганнибал снова, как обреченный, ляжет рядом с этим ядовитым львом, отчаянно нуждаясь в его тепле. Знакомом. Смертоносном. Своем. Ганнибал в агонии извивался на простынях, пока Уилл, как одержимый, раз за разом вонзался в его чувствительную простату, словно проклятый палач. Вокализации ядовитой любви и сладостной ненависти смешались в неразборчивой симфонии, изливаясь наружу, когда мучительный, нестерпимый оргазм разорвал Ганнибала на части. Его зрение на мгновение побелело, рассыпаясь на тысячи осколков, когда горячая, обжигающая сперма Уилла хлынула внутрь, клеймя его изнутри, словно раскаленное тавро. Это оказалось намного унизительнее, чем разгоряченная кочерга. Намного более интимно, чем даже самое острое лезвие. Все закончилось не победным криком торжествующего зверя, а тихим, угрожающим шепотом острой стали, прижатой к уху поверженного Ганнибала: — Видишь теперь?

***

Позже, стоя под горячим душем, Уилл молча смотрел, как алые ручейки, словно кровь с поля битвы, стекают в слив у его босых ног. Его кожа горела, розовела и воспалилась от грубых прикосновений; последние, давно забытые остатки духов невинной Эбигейл были смыты вместе с кровью Ганнибала. Казалось, что где-то снаружи должна бушевать яростная гроза, громыхая в ответ на его внутреннее смятение, но за запотевшим стеклом окна мирно мерцало безоблачное небо. Все было тревожно тихо, если не считать монотонного стука капель, падающих на холодную плитку; голоса в его истерзанной голове внезапно и необъяснимо замолчали, как напуганные дети, спрятавшиеся в темноте. Чувствуя под струями воды рельеф своего шрама, Уилл задумался о Ганнибале, который сейчас страдал в одиночестве на их общей постели; семя и кровь просачивались сквозь простыни, окрашивая их в нежный розоватый оттенок. Неважно, как усердно Ганнибал пытался отмыться — теперь Уилл навсегда оставил свой след внутри него. — Ты достиг «понимания»? — спросил Ганнибал, когда его освободили от пут, безжизненно лежа и уставившись в бесконечную темноту. Уилл выглядел как безликая тень, сгорбившаяся у изножья кровати. — Нет, — последовал тихий ответ. — Я просто чувствую себя… опустошённым. Уилл выключил воду, которая быстро остывала, оставляя лишь холодный шлейф. Его кожа все еще ощущала липкую грязь, как напоминание о произошедшем. В душной атмосфере он уловил сладковатый запах клубники, но не мог уверенно утверждать, что это не плод его воображения. Из запотевшего зеркала в ванной на него смотрела маленькая девочка с бордовыми глазами и лицом Ганнибала. — Значит, достиг. Уилл прижался к раковине, прикусив нижнюю губу до тех пор, пока не ощутил вкус крови, металлический и знакомый. Он стоял там, посреди ночи: голый, со шрамами и каплями крови, сочащимися между зубами. Когда иллюзии рассеялись, осталась лишь неприкрытая горечь действительности. Уилл свернулся калачиком на холодном полу ванной и плакал, пока не выбился из сил. Ему снился сладкий поцелуй ножа, как мрачная симфония, пронизывающая его самую суть.