Зарисовки и непристойности хенминов.

Действия от лица Хенджина: Класс был заполнен учениками, сосредоточенными на своих холстах, кисти ритмично скреблись о фактурные поверхности. Запах акриловых красок смешивался со слабым ароматом скипидара, создавая атмосферу, которую я находил странно успокаивающей, несмотря на неизбежные разочарования, связанные с преподаванием. Я медленно ходил по комнате, сцепив руки за спиной, наблюдая за их работой. — Осталось всего двадцать минут, вам уже пора собираться. Большинство из них были талантливы или, по крайней мере, достаточно увлечены, чтобы восполнить недостаток техники. За исключением него. Моего парня. Сынмин сидел на своем обычном месте, слегка сгорбившись над холстом, его мазки были продуманными, но им не хватало глубины. Я взглянул на Хана, который сидел рядом с ним, полностью поглощенный своим творением. Они изредка перешептывались, и я уловил слабую ухмылку на губах Сынмина, когда он заметил мое приближение. Сначала я остановился позади Хана. — Хороший баланс в вашей композиции, — сказал я, одобрительно кивая. — Ваше использование цвета здесь, — я указал на участок, — естественно привлекает внимание. Отличная работа. Хан просиял, его пальцы подергивались, как будто он хотел немедленно снова взяться за кисть. — Спасибо, мистер Хван! Затем я повернулся к Сынмину. Его картина была… катастрофой. Казалось, что он взял все правила, которым я учил их о перспективе и пропорциях, и выбросил в ближайший мусорный бак. — Ким Сынмин, — сказал я, скрестив руки. — Что это должно быть? Он поднял глаза, изображая невинность. — Я еще не закончил. Доверьтесь процессу. Я поднял бровь. — Прошло два часа, а у вас осталось двадцать минут, так скажите мне, Сынмин, какому именно процессу мы доверяем? Его губы скривились в той дерзкой ухмылке, которую я слишком хорошо знал, той, которая вызывала у меня желание и поцеловать, и придушить его в равной степени. Конечно, наши отношения были в секрете от всех остальных, и мы изо всех сил старались не быть очевидными не только из-за того факта, что ученик и учитель не должны иметь ничего общего друг с другом, но и из-за того факта, что гомофобия здесь достигла своего пика. — Искусство субъективно, мистер Хван. Разве не так вы всегда говорите? Я проигнорировал веселый смешок, который Хан не смог подавить, и наклонился ближе, изучая бессвязный беспорядок на холсте. — Субъективно — не значит плохо, — сказал я резким тоном. — Это неаккуратно. Пропорции нарушены, цветовая палитра непоследовательна, а это, — указал я на случайную полосу красного, — просто лень. Ухмылка Сынмина стала шире, в его глазах вспыхнул вызов. — Может быть, я просто изучаю абстрактный экспрессионизм. Когда-нибудь слышали о нем? Я наклонился, приблизил губы к его уху, и мой голос стал достаточно низким, чтобы только он мог слышать: — Продолжай испытывать меня, Сынмин, и я покажу тебе, насколько экспрессивным я могу быть, когда мы останемся наедине. Уверенность в выражении его лица дрогнула, всего на долю секунды, прежде чем он опомнился и сжал челюсть. Я выпрямился, встречая его взгляд со спокойствием, которого не чувствовал. — Увидимся после занятий, может быть, вы возьмете себя в руки, когда увидите, сколько баллов я вам поставлю за весь семестр, — добавил я коротко, достаточно громко, чтобы остальные услышали, но и неопределенно, чтобы избежать подозрений. Я перешел к следующему ученику, не оглядываясь, хотя чувствовал, как взгляд Сынмина прожигает мне спину. Оставшуюся часть занятия я притворялся, что сосредоточен на работе других, но мои мысли продолжали возвращаться к нему. Высокомерие Сынмина было тонкой завесой, и мне не терпелось сорвать ее. Когда прозвенел звонок, студенты начали собираться, болтая о своих планах на выходные. Я остался за своим столом, раскладывая стопку эскизов, ожидая, пока комната опустеет. Кроме него. Сынмин задержался, его движения были обдуманными, когда он чистил кисти и вешал холст на сушилку. Когда ушел последний ученик, он, наконец, повернулся ко мне лицом, скрестив руки на груди и вернув свой дерзкий характер. — Итак, — протянул он, небрежно прислоняясь к столу. — Что теперь, сэр? Я сократил расстояние между нами, мои глаза сузились. — Теперь, — сказал я низким и твердым голосом, — мы обсудим твое отношение. И твою технику. Очевидно, что над обоими нужно поработать. Он вздохнул. — У меня сейчас другое занятие. — Будь в моем кабинете в свободное время. Два часа спустя мое сердце сделало сальто, когда мой великолепный парень вошел внутрь. Он, конечно же, не потрудился постучать — он никогда этого не делал. Дверь со щелчком закрылась за ним, когда Сынмин скрестил руки на груди, его челюсть сжалась, и его обычный настрой был написан на лице. — Я не могу поверить, что ты опозорил меня перед всеми, — начал он, даже не дав мне возможности заговорить. — Тебе не терпелось покритиковать меня наедине? Я прислонился к столу, наблюдая за ним с приподнятой бровью. Он выглядел хорошо — слишком хорошо. Его рубашка сидела как надо, волосы беспорядочно спадали на лоб, а очки идеально подходили к его лицу и делали его еще более неотразимым. Встав, я подошел к нему, мои ботинки мягко отдавались эхом по кафельному полу. Я потянулся за ним, повернул замок на двери, прежде чем полностью повернуться к нему лицом. Мои губы скривились в ухмылке, когда я увидел вызов, пылающий в его глазах. — Может быть, если бы мой парень действительно прилагал немного усилий к своей работе, мне не пришлось бы его вызывать, — сказал я ровно, в моем голосе было достаточно тепла, чтобы заставить его неловко поежиться. Его взгляд не дрогнул, но он закатил глаза и отмахнулся от моего прикосновения, когда я легонько положил руки ему на плечи. — Зачем я тебе вообще здесь нужен? — спросил он резким тоном. — В чем смысл? Я выдохнул, опустив руки по швам. — Дело в том, Сынмин, что мне неловко. Не из-за твоей картины, а потому, что это ты. Человек, в котором я… — я на мгновение заколебался, — который мне небезразличен, почти не прикладывает усилий к предмету, которым я увлечен. Ты хоть знаешь, каково это? Он издал сухой смешок, протискиваясь мимо меня и усаживаясь в мое кресло, слегка крутанув его, прежде чем положить локти на подлокотники. Сынмин посмотрел на меня с тем самодовольным, нахальным выражением, которое сводило меня с ума всеми возможными способами. — Итак, — протянул он, лениво откидываясь назад, — что мы будем с этим делать? Я наклонил голову, скрестив руки на груди, пока мои глаза осматривали его с головы до ног. Он дразнил меня, намеренно провоцировал, и он знал это. Я позволяю своему взгляду задержаться на его раскинутых ногах, на том, как его пальцы ритмично постукивали по кожаной обивке кресла. — Во-первых, — сказал я, понизив тон до более глубокого, — ты перестанешь притворяться, будто все это шутка. Потому что мы оба знаем, что ты лучше этого. — А потом? — Он поднял бровь, его губы изогнулись в легкой ухмылке. Я наклонился, положив руки на подлокотники кресла, удерживая его. Наши лица были всего в нескольких дюймах друг от друга, и я мог видеть слабую вспышку удивления в его глазах, прежде чем он замаскировал это той же приводящей в бешенство уверенностью. — А потом, — пробормотал я, — ты меня послушаешь. Хотя бы раз. Взгляд Сынмина скользнул по моим губам, прежде чем вернуться к глазам. Он сглотнул, едва заметно, но я заметил это. — Хорошо, — тихо сказал он, его бравада немного поутихла. — Убеди меня. Я открыл ящик, доставая небольшой холст, который я припрятал для таких моментов, как этот. Положив его на стол перед Сынмином, я наблюдал, как его уверенный вид сменился легкой гримасой. — Вставай, Ким Сынмин, — приказал я спокойным, но твердым голосом. Он на мгновение заколебался, надулся, словно собираясь запротестовать, но в конце концов встал. Я занял его место на кресле, усаживаясь поудобнее, прежде чем похлопать себя по бедрам. — Садись. Сынмин фыркнул, но подчинился, устроившись у меня на коленях с той дерзкой энергией, которую я начал одновременно обожать и ненавидеть. Мои руки обвились вокруг его талии, притягивая ближе, когда я изменил его положение, чтобы ему было удобнее — или, по крайней мере, он был бы более сосредоточен. — Возьми кисть, — приказал я, указывая подбородком на стол, где лежали принадлежности. Он взглянул на меня, в его глазах все еще плясал огонек бунта, но он протянул руку и взял кисточку. — Пейзаж, — просто сказал я, открывая ссылку на фотографию в своем телефоне и протягивая к нему, чтобы он увидел. Сынмин некоторое мгновение изучал ее, прежде чем приступить к холсту. Его первые несколько мазков были неуклюжими, почти намеренно, но по мере того, как я спокойно направлял его, указывая на небольшие исправления тут и там, его работа начала обретать форму. Медленно, но верно цвета смешивались более гармонично, линии становились более устойчивыми с каждым мазком. — У тебя отлично получается, — тихо сказал я, положив руки ему на талию. Он слегка наклонил голову, его губы изогнулись в легкой ухмылке. — Я же говорил тебе, я не так плох, как ты думаешь. — Я знаю, что это не так, — ответил я, понизив голос ровно настолько, чтобы заставить его слегка отодвинуться. — Ты просто ленивый и… — Мои руки спустились к его талии, пальцы ловко расстегнули молнию на его брюках. Его тело слегка напряглось, и он повернул голову, чтобы посмотреть на меня. — И что? — пробормотал он, хотя его тон уже смягчился. — Тебе придется перестать находиться с Джисоном на моих уроках, — пробормотал я, просунув руку под пояс его брюк. — Ты всегда отвлекаешься на него. — Хм, — ответил он приглушенным голосом, слегка сгорбившись над столом. — Я тебя не слышу, малыш, — прошептал я ему на ухо, моя рука двигалась с нарочитой медлительностью. — Я сказал «да», — наконец выдохнул он, его голос слегка дрожал, когда он вцепился в края стола. — Хорошо. Прежде чем Сынмин успел сказать что-либо еще, я приподнял его подбородок, поворачивая к себе. Его губы встретились с моими в поцелуе, который был столь же отчаянным, сколь и горячим, его прежний настрой полностью испарился. Моя рука продолжала свои медленные, расчетливые движения, извлекая из его уст тихие, придыхательные звуки, когда поцелуй становился все глубже. Я слегка отстранился, мои губы приблизились к его губам. — Теперь давай посмотрим, сможешь ли ты оставаться сосредоточенным до конца этого занятия, хм? Сынмин слабо усмехнулся, его глаза были полуприкрыты. — Ты в порядке, малыш? — Хм, угу. — Насколько тихим ты можешь быть? — Я… я н… не хочу быть тихим. Я спустил его штаны до колен, освободив его длину из трусов. — У тебя есть десять минут, чтобы закончить свою картину, детка, не позволяй мне прервать тебя, хорошо? — Мм, хорошо. — Он поднес кисть к холсту, но кисть не успела дойти до него, прежде чем я начал поглаживать его в очень тонком ритме, который ему нравился. — Хмф. Я поднес ладонь к его челюсти, он плюнул на нее, и я вновь вернулся к поглаживаниям. Дыхание Сынмина участилось, когда его тело прижалось ко мне, и о сопротивлении пришлось забыть. Картина, которую он только что начал рисовать, была заброшена, маленькое полотно теперь ненадежно качалось на краю стола. Его руки обхватили края стола, когда я прижался губами к его шее, оставляя медленные, осторожные поцелуи на его коже. Он тихонько вздохнул, когда я осторожно прикусил его шею, оставив слабые воспоминания об этом моменте. — Хенджин… — Его голос был низким и отчаянным, но в нем все еще звучала привычная непокорность, когда он обхватил стол и отказался полностью прижаться ко мне. — В чем дело, Сынмин? — Пробормотал я, мои губы коснулись его уха, а пальцы сильнее сжали на его кончик, и он застонал. — Не останавливайся сейчас… у тебя так хорошо получалось. Он издал дрожащий смешок, звук выдавал, насколько он уже был развязным. Сынмин начал медленно двигаться на мне, его задница дразнила мою и без того твердую длину. — Боже, я так близок к тому, чтобы трахнуть тебя на этом столе. Сынмин ответил сдавленным стоном. Кресло слегка скрипнуло под тяжестью наших движений, но нас это не волновало. Мои руки обхватили его бедра и потянули вперед, пока он не уселся на самом краешке сиденья. — Вот, — сказал я, отстранившись настолько, чтобы сказать, — вот, что происходит, когда ты не сосредоточен на моем уроке. — Это ты меня отвлекаешь, — выпалил он в ответ, но его голос дрогнул, когда я прижал его обратно к столу. Холст, наконец, упал, приземлившись лицевой стороной вниз на пол, и тут же оказался забытым, когда я придавил Сынмина под собой. Бумаги и принадлежности разлетелись повсюду, когда стол застонал под нашим весом. Мои руки блуждали по нему, поглаживая. Его дыхание сбилось, когда я прижался к нему, и это трение зажгло что-то грубое и отчаянное между нами. Мои губы снова нашли его, заглушая тихие стоны, когда наши движения стали более беспорядочными. Его руки царапали мою спину, ногти впились ровно настолько, чтобы оставить следы. Стол трясся при каждом движении, картина размазывалась до неузнаваемости, когда мы двигались по ее поверхности. Слабый аромат масляной краски смешался с теплом наших тел, создавая опьяняющую смесь, которая только усилила интенсивность. — Хенджин, — голос Сынмина дрогнул при произнесении моего имени, его неповиновение, наконец, уступило место чему-то более мягкому, более уязвимому. — Чш, — прошептал я, прижимаясь лбом к его лбу, пока мы вместе переводили дыхание. Сынмин издал слабый смешок, его грудь быстро поднималась и опускалась, когда он оглядывал теперь уже катастрофическое состояние кабинета. На столе царил беспорядок — повсюду были разбросаны кисти, размазанная краска и скомканные бумаги.