На крючке

      Всю ночь Бан Чан проворочался в постели, словно на раскалённой сковороде. Закрывая глаза, он снова и снова видел этот пронзительный взгляд. Глаза Ким Намджуна, тёмные омуты, в которых плясали отблески костра. В них была и опасность и притяжение, и что-то ещё, чего Чан не мог понять, что-то манящее и пугающее одновременно.       Он пытался отмахнуться от этих мыслей, убеждал себя, что это просто профессиональный интерес, что он обязан довести дело до конца. Но ложь, даже произнесенная самому себе, оставалась ложью. Его влекла не только жажда справедливости. Ему хотелось снова ощутить на себе этот обжигающий взгляд, почувствовать властное прикосновение, услышать хриплый шёпот, произносящий его имя.       Выходной день наступил словно приговор. Чан слонялся по квартире, как неприкаянный. Он перебирал вещи, смотрел телевизор, даже пытался тренироваться, но ничто не могло заглушить навязчивые мысли. В памяти всплывали слова Намджуна: «Двери моего дома для тебя всегда открыты». Это была провокация, вызов, проверка на смелость. И Чан, против воли, чувствовал, как сдаётся под этим напором.       К полудню решение созрело. Он не мог больше бороться с собой. Ему нужны были ответы. Ему нужно было увидеть Намджуна, чтобы понять, что всё это значит. Не как полицейский, а как обычный человек, пытающийся разобраться в своих чувствах.       Надев простую рубашку и джинсы, Чан оглядел себя в зеркале. Никаких признаков детектива, только он сам, уставший и немного испуганный. Он знал, что поступает безумно, но не мог остановиться. С каждым шагом к выходу его сердце колотилось всё сильнее.       К дому Намджуна он подъехал на такси. Выходить было страшно. Что он скажет? Что если его прогонят? Но обратного пути уже не было. Глубоко вздохнув, Чан расплатился с водителем и направился к воротам особняка.       Он остановился перед домофоном, не зная, что сказать. Просто так представиться «бывшим танцором»? Звучало абсурдно. Наконец, собравшись с духом, он нажал кнопку вызова.       — Слушаю. — Раздался в динамике знакомый, низкий голос.       Чан замер. Он узнал бы этот голос из тысячи.       — Эм… Это Бан Чан, — выдавил он, чувствуя, как краснеет. — Я… Я просто хотел поговорить.       Наступила долгая пауза, заставившая Чана усомниться в своей затее. Может быть, Намджун передумал? Может, он уже пожалел о своих словах?       Но внезапно ворота начали медленно открываться.       — Входи, — прозвучал голос, теперь уже без прежней насмешки. — Я жду.       Сглотнув, Чан вошёл на территорию особняка. Его ноги словно приросли к земле. Он боялся, но любопытство и странное, болезненное влечение, влекли его вперёд.       Дом казался ещё более величественным при дневном свете. С главного входа он смог рассмотреть все то, что не увидел в свой первый визит сюда. Сад оказался довольно большим, а за деревьями виднелась просторная беседка, с правой стороны от дома был небольшой пруд с карпами, а вдалеке виднелся бассейн, который он уже видел. Чан остановился перед массивной входной дверью, не зная, что делать дальше. Дверь открылась почти бесшумно.       На пороге стоял Ким Намджун. На нём была простая белая рубашка и тёмные брюки. Он выглядел расслабленным и спокойным, но в его глазах по-прежнему плясали те самые искорки, которые так завораживали Чана.       — Проходи, Чан, — сказал Намджун, отступая в сторону. — Я знал, что ты вернёшься.       Чан не решался сделать шаг, словно входя в логово хищника. Но Намджун просто стоял, внимательно наблюдая за ним, и это слегка успокаивало. Собрав остатки смелости, Чан переступил порог.       Интерьер дома, залитый дневным светом, казался уже не таким пугающим, как ночью. Всё та же роскошь, те же дорогие картины и вазы, но теперь они выглядели более обыденно. Будто Чан попал не в логово преступника, а в музей, где преступник оказался смотрителем.       — Присаживайся, — Намджун указал на диван в гостиной. — Что будешь пить? Чай, кофе, что-нибудь покрепче?       — Воды, — выдохнул Чан, чувствуя, как пересохло в горле.       Намджун кивнул и бесшумно удалился, оставив Чана одного. Тот огляделся. Ему было не по себе. Он чувствовал себя неуютно в этом роскошном доме, где каждый предмет кричал о богатстве и власти. Он не принадлежал этому миру, и ему было не по себе.       Вскоре Намджун вернулся с двумя стаканами воды на подносе. Он протянул один Чану и сел напротив, сохраняя небольшую дистанцию.       — Итак, — начал Намджун, словно не зная, с чего начать разговор. — Что привело тебя ко мне, Бан Чан? Долг полицейского или… Что-то другое?       Чан залпом выпил воду, пытаясь собраться с мыслями.       — Я… Я не знаю, — честно признался он. — Я не понимаю, что происходит. Я должен был арестовать тебя, но вместо этого… Я не могу выбросить тебя из головы. Твой взгляд… Он не даёт мне покоя.       Намджун усмехнулся, но в его глазах появилось что-то, похожее на удивление.       — Я тронут, — произнёс он. — Но ты же понимаешь, что всё это глупо, Чан. Я преступник, ты полицейский. Между нами не может быть ничего.       — Я знаю, — подтвердил Чан. — Но я не могу это контролировать. Я хочу понять, почему так происходит. Я хочу понять тебя.       — Понять меня? — Намджун усмехнулся, но в этот раз в его усмешке была грусть. — Ты хочешь понять человека, который причиняет боль другим людям, который живёт вне закона? Ты хочешь понять монстра, Бан Чан?       — Я не знаю, — снова повторил Чан. — Я хочу увидеть, что скрывается за этой маской. Я хочу увидеть человека.       Намджун молчал, внимательно разглядывая Чана. Казалось, он пытается заглянуть ему в душу, прочитать его мысли.       — Хорошо, — наконец произнёс он. — Я покажу тебе, что скрывается за этой маской. Но будь готов к тому, что ты увидишь, Чан. Тебе может это не понравиться. — Намджун встал и направился к бару. — Я думаю, нам понадобится что-нибудь покрепче, — произнёс он, наливая в стаканы виски. — Сегодня будет долгий вечер.       Чан смотрел на него, не зная, чего ожидать. Он понимал, что перешёл черту, что он играет с огнём. Но он не мог остановиться. Ему нужна была правда, какой бы горькой она ни была. И он был готов заплатить любую цену, чтобы её узнать.       Намджун повернулся к нему, держа в руке два бокала с виски.       — За правду, Бан Чан, — произнёс он, протягивая один бокал Чану. — За правду и последствия.       Чан взял бокал, чувствуя, как дрожат его руки. Он поднял его в ответ.       — За правду, — прошептал он.       И они выпили.       Виски обожгло горло, разнося тепло по всему телу. Чан закашлялся, непривыкший к крепкому алкоголю. Намджун лишь усмехнулся, наблюдая за его реакцией.       — Не привык? — Спросил он, отпивая из своего бокала.       — Не особо, — признался Чан, чувствуя, как немного расслабляется.       — Тогда тебе стоит быть осторожным, — Намджун поставил свой бокал на стол. — Правда, которую я собираюсь тебе рассказать, может быть гораздо крепче любого виски.       Он замолчал на несколько мгновений, собираясь с мыслями. Чан чувствовал напряжение, повисшее в воздухе. Ему казалось, что сейчас решится его судьба.       — Я не всегда был тем, кто я есть сейчас, — начал Намджун, глядя в огонь в камине. — Я родился в обычной семье, в бедном районе Сеула. Мы жили скромно, но дружно. Мой отец работал на заводе, мать была домохозяйкой.       Чан слушал, затаив дыхание. Он не ожидал услышать такую историю. Он представлял Намджуна выросшим в роскоши и богатстве, но, судя по всему, это было не так.       — Всё изменилось, когда мне было пятнадцать, — продолжал Намджун. — Мой отец погиб в результате несчастного случая на работе. Компания отказалась выплатить компенсацию, и мы остались ни с чем.       В голосе Намджуна появилась горечь. Чан почувствовал укол сочувствия.       — Моя мать работала на нескольких работах, чтобы прокормить нас, но этого было недостаточно, — Намджун вздохнул. — Я видел, как она медленно умирает от истощения и отчаяния. И тогда я решил, что должен что-то сделать.       Он посмотрел на Чана. В его глазах была решимость, перемешанная с болью.       — Я начал воровать, чтобы помочь матери, — признался Намджун. — Сначала по мелочи, но потом всё больше и больше. Я быстро понял, что преступность — это лёгкий способ заработать деньги. И я втянулся.       Чан молчал, не зная, что сказать. Он понимал, что Намджун рассказывает ему свою историю не для того, чтобы оправдать свои поступки, а для того, чтобы он понял, как он стал тем, кто он есть.       — Со временем я стал более опытным и влиятельным, — продолжал Намджун. — Я создал свою собственную банду, и мы начали заниматься более серьёзными делами. Торговля наркотиками, оружием, отмывание денег… Мы делали всё, что приносило прибыль.       Он снова посмотрел на Чана. В его глазах была грусть.       — Я знаю, что это неправильно, — признался Намджун. — Я знаю, что я причиняю боль другим людям. Но я не вижу другого выхода. Я застрял в этом мире, и мне уже не выбраться.       Чан чувствовал, как внутри него борются два противоречивых чувства. С одной стороны, он видел перед собой преступника, который совершил много плохих поступков. С другой стороны, он видел человека, который стал жертвой обстоятельств, который пытался выжить в жестоком мире.       — И что ты собираешься делать дальше? — Спросил Чан, не зная, что ответить.       — Я не знаю, — ответил Намджун, отворачиваясь к камину. — Я просто живу сегодняшним днём. И делаю всё, чтобы сохранить свою власть и свою свободу.       Он снова посмотрел на Чана. В его глазах появилось странное выражение.       — Но может быть… Может быть, ты сможешь мне помочь, — прошептал он.       Чан нахмурился.       — Помочь тебе? В чём? — спросил он.       — Я не знаю, — признался Намджун. — Может быть, ты сможешь показать мне другой путь. Может быть, ты сможешь вытащить меня из этого ада.       Он подошёл к Чану и взял его за руку. Его прикосновение было обжигающим, словно электрический разряд.       — Ты веришь в это, Бан Чан? — Спросил Намджун, глядя ему прямо в глаза. — Ты веришь в то, что я могу измениться?       Чан молчал. Он не знал ответа. Он не знал, верить Намджуну или нет. Но он чувствовал, что в его сердце зародилась надежда. Надежда на то, что даже в самом тёмном сердце может найтись место для света.       — Я хочу верить, — ответил Чан, глядя в глаза Намджуну. — Я хочу верить в то, что всё возможно.       Намджун улыбнулся. Его улыбка была грустной, но искренней.       — Тогда дай мне шанс, — прошептал он. — Дай мне шанс доказать тебе, что я могу быть другим.       И он поцеловал Чана.       Поцелуй Намджуна был одновременно нежным и требовательным. Он словно искал подтверждение его словам, просил поверить в его возможность измениться. Чан ответил на поцелуй, отбросив все сомнения и предостережения. В этот момент существовали только они двое, в этом тихом, роскошном доме, связанные необъяснимой и опасной нитью.       Поцелуй углублялся, становясь более страстным. Руки Намджуна скользили по спине Чана, притягивая его ближе. Чан чувствовал, как его тело охватывает жар, как кровь бешено стучит в висках.       Намджун отстранился, переводя дыхание. Он смотрел на Чана с нежностью и желанием.       — Маленький волк, — прошептал Намджун, касаясь кончиком пальца щеки Чана. — Я так долго ждал этого момента.       Эти слова, словно ключ, открыли шлюзы чувственности. Чан вдруг вспомнил ободок с волчьими ушками, оставшийся после прошлого визита. Он так и не смог найти его у себя дома, закинув его неизвестно куда. Странное желание вновь надеть этот аксессуар, ощутить себя игривым, беззащитным волчонком, внезапно захлестнуло его.       Намджун словно прочитал его мысли. Он взял Чана за руку и повёл его наверх, в свою спальню.       Комната была просторной и полутёмной, несмотря на то, что за окном был день. На кровати небрежно валялся такой же ободок с волчьими ушками, словно ждал своего часа.       Намджун приблизился к Чану, медленно расстегивая пуговицы на его рубашке.       — Ты прекрасен, маленький волк, — прошептал он, целуя его в шею. — Такой дикий, такой нежный, такой… Преданный.       Он сбросил рубашку с плеч Чана, обнажая его накаченное тело. Его глаза горели от желания.       — Я хочу тебя всего, — прошептал Намджун, опускаясь на колени перед Чаном.       Он начал целовать его живот, поднимаясь всё выше и выше. Чан стонал, запрокидывая голову назад. Он чувствовал себя полностью во власти Намджуна, отдавался ему без остатка.       Намджун отстранился, доставая из прикроватной тумбочки небольшую коробочку. Внутри лежал шелковистый серый хвост с прищепкой, точная копия того, что был на Чане во время его выступления.       Намджун смотрел на него с лукавой улыбкой.       — Помнишь этот хвостик, маленький волк? — Прошептал он. — Я подумал, ты захочешь надеть его снова.       Он прикрепил хвост к поясу джинсов Чана, заставляя его вздрогнуть от возбуждения.       — Теперь ты как волчонок, — прошептал Намджун, целуя его в губы.       Он повалил Чана на кровать, нависая над ним сверху.       — Я сделаю всё, что ты захочешь, маленький волк, — прошептал Намджун. — Просто скажи мне, чего ты хочешь.       Чан молчал, глядя в его глаза. В них было столько разных эмоций, страсти и желания, что он просто не мог сопротивляться.       — Я хочу тебя, — прошептал Чан. — Я хочу тебя всего.       Намджун замер на мгновение, словно обдумывая слова Чана. Затем в его глазах вспыхнул озорной огонь, и он улыбнулся, отчего на щеках появились очаровательные ямочки.       — Ты уверен, маленький волк? — прошептал он, игриво прикусывая мочку его уха. — Я не хочу тебя напугать.       Чан покачал головой, чувствуя, как возбуждение затуманивает разум. Он хотел ощутить эту грань, испытать что-то новое, отдать себя полностью во власть Намджуна.       — Я хочу, — прошептал Чан, хватая Намджуна за волосы и притягивая его к себе для нового поцелуя.       Намджун отстранился, усмехаясь его напору. Он поднялся с кровати и подошёл к прикроватной тумбочке, доставая из неё другую коробочку, бархатную тёмно-серую. Он открыл её, и внутри, на подушечке из атласа, лежал серый волчий хвост. Но это был не обычный хвост с прищепкой. К его основанию крепилась гладкая пробка. Он доставал его в ту ночь, но так и не использовал, раскрыв себя и вернув Чана в реальность.       Чан затаил дыхание, понимая, что сейчас произойдёт. Смущение смешивалось с нетерпением и трепетом.       Намджун подошёл к нему, держа хвост в руке. Он опустился на колени, глядя на Чана снизу вверх.       — Позволишь, маленький волк? — Прошептал он, его голос был полон обещаний и скрытой силы.       Чан кивнул, прикрывая глаза. Он чувствовал, как его тело дрожит от предвкушения.       Намджун нежно коснулся его бедра, проводя рукой вверх по животу. Он добрался до пояса джинсов, медленно расстегивая пуговицу и опуская молнию.       — Расслабься, маленький волк, — прошептал он, его дыхание обжигало кожу Чана. — Я буду нежен.       Он медленно снял с Чана джинсы и трусы, оставляя его полностью обнажённым на кровати. Затем он взял хвост с пробкой и, смазав её лубрикантом, поднёс к разгорячённой коже.       Чан вздрогнул, но не отвернулся. Он доверял Намджуну, верил в то, что тот не причинит ему вреда.       Намджун медленно ввёл пробку. Чан застонал, испытывая странное сочетание боли и удовольствия.       — Всё хорошо, маленький волк? — Прошептал Намджун, целуя его в губы.       Чан кивнул, стискивая зубы.       Намджун медленно двигал пробку вперёд и назад, пока Чан не привык к ощущениям. Затем он надел на него ободок с волчьими ушками и начал целовать его шею, плечи, грудь.       Чан стонал, отдавался ему полностью. Он чувствовал себя диким зверем, загнанным в ловушку похоти и любви.       Намджун гладил его бёдра, сжимая ягодицы, прикусывал его кожу, шептал на ухо непристойности.       — Ты мой маленький волк, — прошептал Намджун. — И ты принадлежишь только мне.       Чан потерял счёт времени. Он просто отдавался ощущениям, тонул в море страсти и любви. Чан не заметил в какой момент Намджун снял с себя одежду. Он аккуратно вытащил пробку и вошел в него, заполняя собой полностью, но больше не двигаясь, позволяя привыкнуть к новым ощущения. Когда Чан сам качнул бедрами, призывая его продолжать, Намджун начал двигаться, постепенно ускоряя темп. Чан чувствовал, как его тело изгибается в диком танце, как его голос срывается на крик.       Намджун остановился на мгновение, глядя на него с обожанием.       — Ты готов, маленький волк? — Прошептал он. Чан кивнул, чувствуя приближение оргазма.       Намджун начал двигаться быстрее и сильнее, доводя Чана до предела. И когда Чан, наконец кончил, он почувствовал, что всё его существо слилось с Намджуном воедино.       Они лежали, обнявшись, на кровати, тяжело дыша. Чан чувствовал себя опустошённым и одновременно переполненным. Он ощущал странное, почти болезненное, облегчение, словно сбросил тяжкий груз. Но вместе с тем на него давила тяжесть совершённого. Он знал, что перешёл черту, что предал свой долг, своих коллег, самого себя. Он лежал в объятиях преступника, человека, которого должен был арестовать, и чувствовал к нему не только страсть, но и что-то похожее на любовь.       Его разум лихорадочно искал оправдания, пытался объяснить, что это была лишь потребность в близости, что он просто запутался. Но правда была в том, что он наслаждался этим, позволял Намджуну манипулировать собой, отдался ему без остатка. Он знал, что Намджун опасен, что он играет с ним, но ничего не мог с собой поделать. Его тянуло к нему, словно мотылька к пламени.       В голове всплывали лица его коллег, Чанбина, который доверял ему, который придумал этот безумный план, чтобы поймать Намджуна. Что он скажет им? Как он объяснит то, что произошло? Как он сможет продолжать работать, помня, что он переспал с врагом?       И еще один вопрос, самый мучительный: что будет дальше? Неужели он действительно верит, что Намджун может измениться? Неужели он готов рискнуть всем ради этого? Неужели он готов предать свои принципы, свою жизнь, ради человека, который живёт вне закона?       Сомнения, как острые иглы, вонзались в его сознание. Он любил свою работу, верил в справедливость, стремился сделать мир лучше. Но как он сможет это сделать, если его сердце принадлежит преступнику? Как он сможет быть полицейским, если он сам становится частью преступного мира?       Он лежал в объятиях Намджуна, и его терзала мысль: может быть, он и есть тот самый волчонок, угодивший в капкан, и теперь уже никогда не сможет вырваться на свободу. И самая страшная мысль заключалась в том, что он не уверен, хочет ли он этой свободы. Засыпая в объятиях Намджуна, Чан понимал, что его ждёт долгий и мучительный путь к истине, и что этот путь может привести его как к спасению, так и к полному краху.