Последний Обет.

грозные шаги раздавались эхом по глубокому коридору, а звон цепей словно сопровождал их. время давно перевалило за полночь, треск свечей заменил тихие голоса монахинь, а весь громадный собор погрузился во тьму, лишь тусклый свет луны просачивался сквозь разноцветные витражи проникая внутрь.  нежная ладонь ведет по золотой рамке на иконе, вытирая пыль и осевшую грязь. рукава апостольника задевают стекло на иконе, так же пачкаются в пыли, но девушка не останавливается, а лишь ведет выше очерчивая пальцами узоры. тишину разрезает едва различимый шепот, после чего она прикасается к стеклу губами, целуя икону. кто знает сколько на этом стекле грязи, после того как ее целовали миллионы, кто знает что осталось на этом стекле и какая хворь найдет на её лицо, но она лишь опускает голову перекрестившись и легко кланяется переходя к другой иконе.  находясь вечно на балкончике, в клиросе, среди певчих ей было за счастье наконец спуститься вниз и вновь обойти храм в одиночку, поблагодарить за очередной тихий и мирный день и пожелать таких же прекрасных дней дальше.  Вера в бога была самым чистым, но и грязным делом в этом храме. кто-то приходит с чистой душой прося мира в семье и счастья, а кто-то приходит лишь когда нагрешил, и просит, умоляет о прощении чтобы после смерти его приняли в рай. люди наивно считают что зайдя в церковь и помолившись все грехи сойдут словно пыль, вспорхнет и разлетится. Но в библии писалось, что человек грешен с рождения, и абсолютно чистых людей не бывает. Даже монахини ответственные за воскресную школу, не попадут в рай, что уж говорить за батюшку что так нагло завышает себя.  Девушка движется бесшумно, словно её здесь и нет вовсе, она заходит на алтарь и подходит к вратам. рассматривает их словно впервые и ставит ладонь поверх стирая большим пальцем очередной слой пыли. Лицо ангела на рисунке становится белее, а золотое свечение вокруг головы словно по новой засияло, это отношение к иконам её уже не удивляло, после того как старшая монахиня сказала что: «Иконы вытрут люди пришедшие сюда. обцелуют и вымоют.» Железный скрип двери словно плачущий ребенок, заставляет плечи дрогнуть и повернуться на звук. в свете луны высокий силуэт мужчины кажется опасным, как черная туча в солнечный день. шляпа на его голове едва колышется от ветра, но мужчина лишь выравнивается и входит внутрь, громко стуча туфлями. дверь за ним со скрежетом хуже прежнего захлопывается оставляя их в полной тьме, лишь серебряные кресты на его одежде поблескивают от догорающих свечей.  — Снова пришел богохульничать и плеваться в иконы? ты знаешь, тебя здесь не ждут.  Её девичий голос больше походил на пение птицы, но был таким тихим, что стоило вздохнуть погромче как он растворится в треске воска. ответ не следует, лишь шаги резко остановились, звякает цепь, словно мужчина поправляет одежду на себе.  — а ты? не насмотрелась на эти лица за всю свою жизнь, ходишь расцеловываешь, неужели нравится прикасаться губами к стеклу которое облизала вся бездомная челядь.  за словами следует тихий смешок, а расстояние между ними сокращается. чужие глаза отдают красным свечением, отдавая озорным огнем. он никогда не ведет себя серьезно в храме, никогда не следует правилам и грязно разговаривает не смущаясь святых, словно подросток не понявший суть веры. оказавшись у алтаря, мужчина по хозяйски на него облокачивается придавливая цветы и подношения, хлеб и сладости мнутся под длинными рукавами, рука в кожаной перчатке обхватывает яблоко, слышится хруст. Он вальяжно рассматривает фрукт в собственной руке, а после потеряв интерес отбрасывает за спину, слышится грохот, плод неуклюже катиться по половицам закатываясь куда-то в угол, а ошметки что не успели пережевать выплевывают четко под алтарь отодвигая их туфлей. Каков мерзавец.  — Говоришь меня не ждут, а сама оказываешься здесь каждый раз, на одном и том же месте, каждый раз не задуваешь свечи после окончания вечерней службы. знаю что твоя душа томиться в ожидании этих встреч.  Казалось его улыбка переходит в оскал, а чувство страха накатывало с новой волной стоило ему обнажить белоснежные клыки. В каждом его слове нет лжи, она и вправду ждет его, высчитывает время и остается одна в ночи, лишь бы вновь встретить этот силуэт в свете луны. Она искала встреч с ним. Но на чужом лице ни эмоции, лишь отвернувшись к вратам, якобы показывая не заинтересованность.  — Я заканчиваю службу и дожидаюсь пока свечи догорят, мне не нужны встречи с тем кто так по скотски относится к всевышним. можешь думать как тебе хочется, мне неинтересно.  Её плечи резко прижимаются к алтарю, стекло под ней бедно звенит, а глаза напугано смотрят на бледное лицо напротив. грубые ладони в перчатках сжимают сильнее заставляя стекло под спиной вновь затрещать, его волосы стекают по плечам задевая лицо девушки. алый словно кровь взгляд смотрит насквозь, казалось вот-вот и с чужого рта потечет слюна неприятно попадая на лицо, но он лишь насмехается опуская голову.  — Не хочешь наградить меня за то что пришел ради тебя? это было не легко, знаешь ли.  в горле встает ком, взгляд лазурных глаз мечется из стороны в сторону и Робин дергает плечами. Это глупо, потому что сердце так громко бьется стоит ему сказать об этом, все мышцы напрягаются разом из-за чего тело становится дубовым. это все неправильно, они следят за ними, за тем что происходит в их храме, но любовь сильнее веры. Белые ладони резко хватают его за волосы на затылке притягивая к себе сталкиваясь губами, поцелуй выходит ужасно похотливый, то как он мажет языком и довольно хихикает лишь подливало масло в огонь. Пути назад нет, они оба грешны.  Пуговицы апостольника скрипят, но резко расстегиваются освобождая её от платка и оголяя плечи с спиной. волосы рассыпаются по алтарю, такие мягкие и нежные, словно паутина. свечи почти догорели, практически оставляя их в свете луны, но она все равно четко видит его лицо, полное похоти, и губы что так довольно расплылись в улыбке стоило одежде спуститься ниже плеч. Матовая кожа на его перчатках неприятно холодит кожу, но девушка вновь вздыхает стоит ему очертить пальцами лопатки и вернуться к шее, отбрасывая пряди волос назад. целует её острый подбородок и едва прикусывает белоснежную кожу зубами спускаясь ниже, шляпа давно покоится на какой-то иконе, а верхний плащ сброшен на пол, как ненужная тряпка. её холодные ладони так прекрасно лежат на его крепких плечах, словно хватаясь за последнюю надежду и опору.  — Я ждала. каждый день ждала только тебя, мое сердце и вправду томилось в ожидании встречи, которые я наивно искала изо дня в день. всё это было лишь ради тебя, Бутхилл.  Робин не выдерживает, раскаиваясь во лжи ему. и так громко всхлипывает почти у самого уха мужчины что казалось еще немного и он потеряет контроль над собой. Но он лишь тихо хмыкает и смотрит на нее исподлобья, его алые зрачки лишь вновь сверкают во тьме и пальцы осторожно обхватывают её волосы убирая от шеи. с губ срывается хриплое: «Знаю.» И рука в перчатке ложится поверх девичьего рта, а острые зубы смыкаются точно на артерии разрывая кожу. её крик не слышно, но ногти больно впиваются в плечи разрывая тонкую ткань рубашки, а её грудь дергается от шока. стекло под спиной наконец бьется, разлетаясь осколками по алтарю и громко падая на пол.  Кожа на шее девушки мягкая и податливая, словно сливочное масло, зубы выскальзывают из неё так просто и он прижимается губами пытаясь насытиться алой жидкостью, что так обильно стекает вниз, капая точно на разбитую икону под ней. Робин бьется в болевых судорогах и жалко хрипит пытаясь издать хоть звук, а пальцы все так же жалко хватаются за него. Но кожа на шее синеет, а он наконец отрывается заглядывая в поблекшие лазурные глаза, в последний раз целует размазывая её же кровь по губам, дыхание слабеет, а глаза закатываются указывая на последние секунды. аккуратные ноги повисли на алтаре, и Бутхилл скидывает её руки и закрывает ей глаза, слезы на них застыли так же скатываясь вниз, следом прикрывая бледное лицо своей шляпой. звякают цепи на его одежде и он поднимает отброшенный плащ, закидывая обратно, а рука обхватывает вялую ладонь что начала остывать, целует в костяшки и осторожно складывает девичьи руки на грудной клетке, как на похоронах. смерть пришла слишком быстро чем ожидалось, её тело было словно очередное подношение господу, так же лежало на алтаре во всей красе, совсем как те цветы с отрезаным под корень стеблем. Ладонь в перчатке очерчивает её изгибы и проходит по бедру, словно убеждаясь что мышцы начали твердеть, а с рта выходит последний стон, легкие выпускают оставшийся воздух. тишину вновь разрезают тяжелые шаги, половицы поскрипывают словно уличные кошки, и он все таки плюет в икону Божьей матери размазывая пальцами слюну в виде креста и задувает свечи у входа, что только-только поставили, после чего наконец распахивая огромную дверь зала впуская яркий лунный свет.  — Встретимся в аду, Робин.