Je suis comme pierre le grand

В Петербурге не бывает постоянных тёмных ночей, а тихих и в помине. Кто-то может и проводил их у себя дома, под покровом тёплых объятий и взаимопонимания, горячего чая и лимонных конфет. Или без свит распутных. Может, поэту и стоило проводить ночи так, ведь теперь у него была семья: любящая жена и четверо детей - не шутки, но творческое дуновение никак не манило остаться в небольшом имении и забыть свое сердце, оставленное когда-то в молодости на дне всех бутылок шампанского в центре столицы. Ах, как же он скучал! Крылья за спиной словно раскрылись, наконец оттопырив уже давно склеевшиеся перья этим домашним мраком и бытовой скукотой. Его вдохновение здесь-и он это знал. Прохладный воздух развеял аромат алкоголя по всей аллее-громкие крики, хлопки, танцы, стук каблуков и туфель. Эта суматоха приносила дурманящие ум чувства, ощущение опьянения даже не вливая в себя вина, голова может и шла кругом, но вместе с дурацкими размышлениями кружились в вальсе и стихи. Именно это состояние ему и было нужно-сегодня без этого никак. Он идёт к своей музе.

***

Николай должен был быть на своём тридцать третьем, а может, и не тридцать третьем, с счётом у Александра Сергеевича всегда было дурно, имении. Приглашение Император передал лично, с печатью–все, лишь бы никому не показал. Было смешно при вручении, ибо Пушкин никак не мог держать себя в узде. Неужели такой деловитый человек, мягко скажем, Властитель Земель русских, боится его жены? Или, может, осуждения общества. –Но царей и так все лишь осуждают, Mon Seigneur.–Охает в поклоне поэт, снимая цилиндр.–Я рассмотрю предложение, ваше сияйшество. При придворных всегда приходилось врать, играть, излепетываться и говорить чушь. Но на то он и живая золотая жила русского языка. Он любил встречи-на них можно было насладиться страстью словно на балах, но то была другая страсть–с женщинами он обжигался, развлекался с похотью и алкоголем, отплясывал на паркете, а не на лезвии ножа. Здесь же он всегда был на грани, и эту грань любил переходить. Смаковать терпение Николая, его слуг, возможно даже распускать слухи своим поведением, но никогда открыто не признавать чего же он этим добивается. Станцевать танго прямо у императора в приемной-именно так ощущались его первые выходки, но к хорошему быстро привыкаешь. Николай был на взводе. Он может и выжал из своих бледных царских губ улыбку, но по лицу зашагали маршем желваки. Пушкин расплылся в ухмылке, ожидая взрыва. Кто-то из придворных проронил слишком громкий вздох, и это совершенно раззодорило поэта, он не смог сдержать смешка, и дабы выглядеть не совершенно цирковой обезьянкой, оперся на трость и упёрся взглядом в погоны правителя. –Покиньте меня немедленно.–Голос прозвучал властно, ну а как ещё желать? Он сделал паузу, словно мечтая оставить всех присутствующих в догадках. Не долго думая Александр, повыше задрав брови и не переставая улыбаться, сделал шаг к двери, но тут же был обречён. –Mes dossiers.–Почти шепотом промолвил царь, и был покинут всеми слугами тотчас. Охрана в том числе. Пушкин, ныне выгнул лишь одну бровь, сделал шаг ближе к столу императора. Трость стукнула о ценнейший паркет. Неужели он настолько ему доверяет? Такому глупому, азартному писаке? –Появись завтра, Саша.–Романов уронил голову в руки,–Я измываю от несчастья, скуки и тоски. Не хватает мне твоих..–Неуверенно молвил и молвил Николай, видимо, совершенно изливая душу в своих покоях. Он сделал шаг, два, оказался нависшим над сидевшим царём. Внутри все ликовало от остроты, он будто снова очутился в отрочестве и снова и снова выл от вкуса женского тела на балу в лицее. Сощурив взор он дал согласие продолжать–поэт внимательно слушал. Николай поднял взгляд исподлобья, вгрыззя усталым взглядом болотных глаз в чужое лицо, утоп в глазах чужих, облизнул губы и устало выдохнул. Кажется, эта речь давалась ему не легко, но Пушкин и не думал перебивать. –Boucles.–Наконец очертил взглядом он шевелюру Александра, чем снова вызвал улыбку. –Приду.–Он одним ловким движением ловит цилиндр головой, и уходит, деловито поверчивая трость в руке. Делая вид, что они обсуждали совершенно государственные дела, он и вернулся домой, все ещё сжимая пергамент с печатью "Государственно важно".