Je suis comme pierre le grand

Жизнь без острого на язык поэта Николаю казалась мукой. Эти несколько дней разлуки мучали, заставляли "отходить ко сну" раньше, ведь нарастающее возбуждение при одной мысли о прекрасном, кудрявом творце заставляло пах наливатся напряжением. В сутках было не двадцать четыре часа, а целых сто, или может, две сотни. День тянулся за днем: Императора не привлекали ни реформы, ни обращения граждан. Никаких государственных дел и в помине, голова владыки была занята чем-то более важным. Он получил известие о скором балу, ещё сидя в собственной постели, и никак не мог оставить себя в незнании будет ли там его луч света во тьме ночной. Александр. Николай так быстро, как мог, отправил письмо уже с потешной, даже для самого себя, печатью: "Государственно важно". Ну а что? Если подумать с точки зрения объективности–так и было. Кто он? Государь. Государю должно быть хорошо и спокойно, иначе дурная, полная хмели голова вряд-ли сможет рассудительно размышлять о судьбе своей огромной, великой державы. А без его прекрасного арапчонка разум был не только хмельной, но и ужасно истоскованный. И на этом торжестве все ближние, в том числе и сама Александра Фёдоровна, посчитали что присутствие будущей супруги обязательно. Никак не смея противоречить хотя бы в данном аспекте, сценарий которого был логичен, Николай с тяжёлым сердцем присоединился к празднеству в компании женщины. Никаких чувств, он, разумеется не испытывал; все что вызывала эта, вроде бы, красивая дама из Шарлоттенбурга–это глубокое уважение. Царь входит в небольшую аллею уже со свитой: пару слуг, охрана, и девушка под руку. Может и смотрелось так, будто они глубоко влюблены, но к сожалению или счастью изнутри у Николая не просто шла, а пестрилась нежность лишь к одному человеку в этом городе. В этом дворе. Он видит невысокий силуэт в цилиндре, трость в правой руке:"-Чтобы было проще стреляться, когда неожиданно придёт момент", и взглядом уже дарует улыбку. Он знает что поэт его увидел, и уже измывает от желания подойти, обнять, спросить. Расцеловать. Танцевать владыке с простыми смертными не гоже: его ведут в отдельную ложу, располагают там, отдают почести и нахваливают. От такой лести даже у самого почётного лейтенанта давно даже если бы и не закружилась голова, то глаза скептически закатились. Но Николай воспитан в таких условиях, и давно выработал поддельный интерес, заученные благодарства и ответную лесть. Не сложно чесать языком о поддельном: гораздо тернистее для Романова было высказаться о своих настоящих чувствах и ощущениях. И узнал он об этом лишь с одним человеком.

***

Пушкин видит, куда ведут царя, и выждав жалкие, но такие долгие пять минут, бежит сквозь толпу. Мельком видит танцующую Наталью: надо же, а дома измывала от печали–этой даме следовало бы играть в театре. Считая своим долгом думать сейчас совершенно о другом поэт выкидывает даже единственную и крохотную догадку о Гончаровой, останавливается: потерял след. Чувствуя себя русской псовой борзой на охоте, он тянет смешок, вытирает пот со лба и глубоко вздыхает: издали виделся силуэт одного из охраны. Он там. Подбегает ближе, и наконец рассматривает воочию длинную, но хрупкую спину Императора. Фрак, поверху шинель, все официально и красиво. Александр прячется за спиной какого-то госслужащего, извиняюще кланеется и выглядывает из-за чужого, чей хозяин явно недоумен, плеча. Подумав, наверно, насколько же диковенно выглядит со стороны когда сам Александр Сергеевич прячется за кем-то, чтобы проследить за императором, Пушкин извиняется ещё раз, но теперь с улыбкой на губах, мельком поглядывая на поднимающегося по ступенькам Николая.

***

–Qu'il vienne à moi immédiatement. –Рявкает Император на подчиненного, захватывая бокал мёртвой хваткой. Даже не посмев взглянуть на невесту, он тянет алкоголь и проглатывает за один присест.–Кому он там улыбается, bon sang. –Тихо, с рыком лепечет себе под нос император, и вопрошающий взгляд будущей, услышавшей его размышления супруги вовсе не смущает его: сейчас голова забилась лишь, вероятно воркующим с кем-то, писакой. На подъёме в ложу Александра встречает стража: а жаль. Но разочарование поэта было мимолетным, ведь один из охраны с каменным лицом, не ведающим эмпатии, приглашает его подняться к царю. –Николай Павлович желает Вас видеть.–Одним тоном прогудел грозный мужчина. Пушкин весело кивает, как мальчишка, и едва не прыгая от восторга поднимается наверх. Он там. –Его уже ведут, Ваше сияйшество.–Николай с огнём в глазах кинул взгляд на слугу. –Здесь предусмотрено место для уединения?–Он не смеет долго задерживать на крепостном взгляд, и окидывает им толпу снизу. Получая утвердительный ответ, он зажмуривается. Николай тяжело дышит, еле мирясь с гневом, и точно кивает, роняя голову на одну из рук. Сейчас все решится. Все будет хорошо. Эта шаловливая ревность обуздала императора, и он не мог с ней мириться.

***

Александр думал что его приведут прямо на балкон к царю, но, видимо, переоценил важность своей персоны, так как перевели его в одинокие покои с панорамным видом на двор. Увешанная золотом, картинами, драгоценностями комната не вселяла покоя и умиротворения, но заставляла вспомнить зачем он здесь, хотя Пушкин и не смел забывать. Поэт приземлился на софу около огромного буфета, и приглянулся к стоящим на полках шкафа книгам. Рассматривая бесконечно рукописные записи, пусть даже и с корешков, он не переставал думать о нем. О его царе. О его любовнике. Музе. –Державин, Ломоносов...–Немыми губами мямлил себе под нос творец, Какого его расположение духа? –Радищев, Фонвизин...–Стараясь забыться в растянутых буквах лепетал тот. Точно ли Николай желает его видеть? Сзади отворяется дверь. В комнату заходит Николай, Александр вскакивает как окаянный. Император что-то шепчет охране, лишние люди покидают помещение. Двери закрыты. Оставшись наедине Пушкин делает два широких шага и остаётся в объятиях своей Музы. Николай сильно прижимает поэта к себе, целует в макушку, гладит по спине. Они молчали и целовались, не смея говорить хотя бы о чем-то. Царь и поэт воссоединились снова, и вряд-ли перенесут ещё одну разлуку так же стойко.

***

Николай протяжно стонет под оппонентом, горячо подставляется под чужую руку и снова вырывает из своих губ немой крик. Пушкин кусается, делает больно, но тут же ласкает Императора заново. Готовый закончить Николай вжимается ногтями в смуглую спину пророка, и изливаясь, шепчет. –Je suis comme Pierre le Grand.–Еле слышно произносит тот, дрожа всем телом. Пушкин же не может удержаться: пустил добрый смешок и падает в объятия, не сокращая дистанцию между его и чужим носом, внимательно вглядываясь в раскрасневшееся аристократичное лицо. Аккуратно поправляет борозды растрепанных волос, прямых и жёстких, словно проволока. –Николай..–Он делает наигранную паузу, чем весьма смущает Романова, заставляет вглянуться в свое лицо,–Вы такой же великий правитель, понимаю, но почему вы решили что сейчас это уместно?–Не смея сдерживать свое выражение лица, иронично лыбиться поэт. –Ты же потомок арапа Ганнибала? –Резко посерьезнел тот, будто и не понял, что хотел сказать. –Vouliez-vous dire que je suis votre Arabe ?! –Удивлённо вскидывает брови, но одновременно хмурится Пушкин. Не долго думая Александр накидывается на Императора, желая искусать того вдоль и поперёк, ожидая взрыва нравов, но тот лишь протяжно и громко смеётся, не желая отпускать поэта никуда дальше расстояния пяти сантиметров.