шелк паучий, а бархат кровавый

— жаль тебя расстраивать, но королевство приняло решение изгнать их, — а нил и не мог знать. нил и не мог в этих сжимающих руки оковах, ржавеющих на его коже, захватывающих нервную оболочку из его собственных мыслей, когда всё крутилось вокруг его мнимой вселенной: королевство, балы, несколько схваток, игры на выживание, эндрю, кевин, кевин, эндрю, жаркие поцелуи, зализывание ран, надавливание на открытые порезы и тихое: «кровь остановить легче, чем тебя на ринге». возможно, этого ему так не хватает, что сейчас, узнавая о чудовищном — очередном, и уже не таком удивительном — поступке отца, единственная потребность нила — убийство. собственное, любого ближайшего деревенского пагубника, несчастного фейри или… сейчас это не так важно. сейчас он отчаянно желал шёпота, нескрываемых слез, обещаний и клятв остаться навечно. навечно, пока его величество не поставит ультиматум: смерть или изгнание из сумрачного королевства. и нил никогда не кричал так громко, что приходилось кусать запястья до жгучей боли, просто он уверен, что ничего не было упущено от отцовских глаз. ничего. даже его похождения на рыцарские дома, куда вход охраняем и запрещен. одна ночь за другой, множество пролетевших незаметно звезд — ярких, быстрых, мгновенно падающих, но вечно светящихся, как бесконечный источник света. у него был свой, как это казалось, источник света, тепла и необозримого восхищения, каждый из которых расценивался как дар, а рассматривался им самим между вздохами, нуждающимися поцелуями и вечными: «да». вспененные черные-черные волосы между его пальцами, блеск ночи сверкает на коже, а на губах неозвученные увековечивания его отчаянной любви. неужели кевин состоит из мрамора? в мутно-глинистой земле и тонком слое яркой травы, он позволял себе не касаться, а цеплять устойчивым взглядом, что на ощущениях куда сильнее, чем его руки на хрупком бледном покрове. чем то, что он — убийца в своем роде, разочарование, руки, способные на бесконечную паутину страданий и страха божьего — мог кончиком пальца развести темный недуг по телу кевина, а убрать его донельзя сложно, нил сам знает. он не эндрю, но готов поклясться: эта картина встанет в ворохе воспоминаний на всю жизнь. как и он сам. нил знает его наизусть — крепкие руки, покров на покрове, а на теле созвездия из мелких веснушек, что пересчитать он способен вдоволь и наслаждаться одним лишь видом до конца существования. пока кости в его теле не потрескаются с жестокостью, пока руки не будут сломаны до переломов, и пока в голове оставалась часть благоразумия, он позволял себе смотреть, пока эндрю позволял наслаждаться. смертность и делает нас людьми. но когда они целовали костяшки его пальцев, нил собирался отказаться от человечности. они создают любовь, привязанность, месть или ненависть — наплевать. нилу нравится, что какой бы хаос ни разворачивался вокруг их рук, какой бы шаткой под ногами ни была земля и как бы непонятно ни было будущее, у него все еще есть разрешение безудержно хвататься за них, лицом утыкаясь в шею, словно она была единственным местом, призываемым его к посещению. в арсенале его бесконечных мыслей всегда есть одна неизменная, извечная и постоянная проблема — смерть. и то, насколько часто она наступала ему на ноги. неизбежность неизбежна, а бездна взывает к бездне. его руки падают к бокам, а мысли крутятся вокруг единственного спасательного шлема, не включая серебряных ножей, выточенных по краям с такой убийственной осторожностью, что порой нилу казалось, будто руки эндрю принадлежали не самому эльфу, а идеальному ангелу с огромными крыльями за спиной. порой, нил бился об заклад, что облака, как дымовая завеса, вставали перед его глазами каждый раз, когда кевин награждал его строгим взглядом. всë тот же потухший на дне радужки пожар, способный передаваться группам людей в эффекте домино — никакая панацея не спасла его от заражения и зависимости в дымке бесконечного леса напротив. глаза эндрю — жидкое золото в свете бетельгейзе, способное блистать лучами, неминуемо ослепляющими его собственные, а в радужках кевина виднелись нефритовые камни, залежи на дне самых глубоких шахт, что само собой убийственное комбо и безнадега, откуда вставал один лишь выбор: либо терпеть, либо сходить с ума. нил предпочитал второе. и заслужил обвитый вокруг шеи бархатный канат, заставляющий хватать воздух в порыве попытки спасения. безнадежно, тщетно, глупо и беспамятно, но он привыкал к этим страданиям, пока позволял держаться за единственную возможность жить, а не существовать в их сумрачном королевстве. бежал от тени правосудия до преступного жестокого мира, а затем наслаждался каждой секундой, проведенной в компании своих волшебных прелестей. заостренные уши кевина и эндрю — второй украшал их множеством железа из смертного мира, а нил обжигался каждый раз, дотрагиваясь до невообразимо мелких кругляшков в его бледных ушах, нескольких колец из нержавеющей стали и стрел, пробивающих мочку насквозь. проводил пальцем по ним, а затем шипел от боли, пока металл оставлял на коже мелкие ожоги. в сравнении с тем, что за карта выстроилась на его теле, эти ожоги оставались незабытым воспоминанием. хорошим. он отлично помнил все эти чувства, когда руки на шее ощущались также весомо, как и кровь, медленно стекающая вниз по подбородку: нил привык к её вкусу, запаху и цвету, но, кажется, никогда не имел полной храбрости, чтобы не бояться этой сути. руки его — кандалы, удерживающие на месте — зато прикосновение эндрю и кевина ощущались как сладкое облако, тянущее за собой голубое небо. он видел, как оно затягивается тучами, но молчал, не желая признаваться в глупых мыслях. и утопал в них, глотая воздух как воду, терзая сомнения на этот счет. — хочешь? — эндрю приподнял бровь. совсем немного, а нил расточительно наслаждался одним лишь взглядом, зацепившемся за эмоции на лице его очаровательного фейри. прелесть. — хочу что? — чтобы я сцеловал боль, — он медленно протягивает руку к его растерзанному запястью, совсем-совсем растягивает движение до скорости улитки, а нил клянется себе — это сладость, от которой бывает зависимость; дразнящая морось, заставляющая таять под прикосновениями, а к ним он так стремительно падок, что бывает, терялся в остатках гордости. — или кевин приложит травы, — о, это тоже звучало неплохо. та часть, где дэй проводит руками по его, медленно заживляет раны особым методом, не менее изящным и приятным, что заставляло нила теряться в сомнениях. — чего ты хочешь, мой высший свет? — чтобы ты сцеловал мою боль, — он останавливается на короткий вдох, когда уши эндрю заостряются, а в глазах пробегает яркий огонек, — а кевин приложил травы. — всё, о чем ты попросишь, — напомнил дэй с очаровательной до боли улыбкой, отчего нил мутно вспоминает эти моменты — до того сомнительные и тягущие, их липкие сердца в одном медленном танце, так ему точно казалось. кевин склоняется как в реверансе (или книксене), он не уверен, но расценивает этот жест как клятву: в верности, в любви, в том, что навсегда останется заклинателем его внутренней пустоты. клянется, но на себя натягивает кофейную гущу проклятия — навечно быть преданным сыну жестокого короля. и нил винит. жалеет. ненавидит то, что позволял — позволяет, и будет позволять до конца веков — кевину так мужественно поклоняться. позволяет оседать облаком в его голове, а сам остается в том же положении, завлекая их в свое пучинное отчаянием сердце. какие ангелы — такие небеса. и сейчас он поник в этом вороте чувств, падая на колени с грохотом — и на коже останутся гематомы без внимания, когда его любовь за пределами королевства так далеко. он скорбит, но не по смертным, он скорбит по любви. нет покоя голове в венце шипов и черных могильных роз. белое золото на стенах, мягкая постель бледно-розового цвета, плитка тонкая, но застревает в коже вместе со стеклом от разбитых стаканов — всё он помнит, просто не дает забыть. нил умирает. и со смертью ему выпадает возможность закрыть глаза в последний раз. и со смертью на языке он хватает тонкое перо в руку, прежде чем писать, писать, писать, расписывать бумагу рваную, клясться в любви и умолять. нил дрожит, а на глазах выступает влага, пока голова остается забита лишь светлым золотом, рассыпавшимся по плавному абрису плеч водопадом, откуда он отчаянно черпает последние глотки воды. он дрожит, пока в голове не остается ничего, кроме послемрака зардевшего, влажных щек, росы на темной траве в свете внимательных глаз, а он в этой частичке луча тонет, умирает, и отчаянно гложет последнюю попытку выжить. нил рассыпается на постель, помнит то, как рассыпался под чужими руками. и грезит о лучшем, оставляя все сокровенное на листе.

☽

эндрю, кевин, если вы не можете спасти меня, то я, пожалуй, вернусь в мир смертный и вызволю вас из заточения. я могу лишь предположить, что причина вашего изгнания кроется во мне. в нас, но винить вас я не в силах. если и так, то ненавидьте меня, в надежде на лучший исход. так будет лучше, так вас никогда не тронут, подумав, что всё это было лишь детской забавой. нил.

☽

нил сворачивает тряпичную бумагу в свиток, на руках шелковая ленточка голубого цвета, а в глазах у него последний намек на надежду, если не принимать во внимание то, как соль вперемешку с патокой губ заполонила его бледное лицо. в обрамлении белоснежных песков, золотой россыпью и тонкими точками — кляксами — нил аккуратно складывает лист в кучу следующих отправлений, но на секунду задерживается. и понимает, что отдать самому будет надежнее. из рук в руки, перенося самое интимное место в его голове на бумагу, в миниатюре галактики, туда, где его самые яркие звезды получат надежду на спасение. темная материя расширенных зрачков, дуло с маком, а галактика распадается на мелкие частицы и атомы — его любовь имеет силу держаться даже за них, когда он отправляет письмо, а на пороге появляется он. и нил клянется, молит, и в тишине — никому недостойной, величественной и до тошноты закрытой — хочет, чтобы в тот миг земля пала духом, а облака как сладкая вата под потоком воды растеклись в приторном сахаре, но остается на месте, как прилежный сын, гордость королевства, будущий принц сумрачного мира. — натаниэль, — крадется, как самый настоящий лис, но до такого мелкого существа отцу всегда далековато. дьявол, что потакает собственным знамениям. дьявол, чьи рога нил видит издалека. — с каких пор ты отправляешь письма? — с этих самых. и за такое непослушание нил — заслуженно — получает хлесткую пощечину наотмашь. вселенная давно сузилась до непроглядной пропасти отвратительных существ, но теперь, когда наверху свет пропал, а никто уже и не светит, нил осознает свое забытое богом проклятие, названное одиночеством. он витал в созвучных эмпиреях, не дышал за дымкой белоснежных облаков, задыхался, но имел смелость держаться за руки пестрые, и сжимать мышцы чужие в надежде на невербальный поток помощи. а теперь он… не тот, кем был ранее. не тот, кем называли его другие. он обрамлен, но не надеждой, а светом чужих длинных ресниц, нефритовых глаз и мраморного покрова светлой кожи. он тает в надежде на лучшее. и падает, разбивая колени о твердую плитку пола. — ты мой сын, натаниэль, — под сапогами у него грохочет бездна, а вселенная глумится над ним с недовольством. — мой. не этих мерзких тварей, сам знаешь. — и нил не хочет знать. хочет забыть всё, чего руки кевина и эндрю ни раз не касались. хочет вычеркнуть, оставить темную кляксу, вырвать и сжечь эту галактику до последней орбиты, вылетевшей с грохотом в яму. хочет навстречу зашагать, отбиться от грязных рук отца и применить все способности против его проклятия, однако всё, что остается ему теперь — терпеть, пока не начнет сходить с ума. — помни об этом, натаниэль. и он обязательно запомнит; руки отца на то и применение найдут, а вселенная под его пальцами гибнет, извивается в отрадном смехе, а затем умирает. нил в ее смерти имеет не последнюю роль. нил убивает галактику тогда, когда не замечает в ней своей отчаянной любви — методично, быстро, сноровисто. он знает их тела вдоль и поперек, а значит сомнений не возникнет. вновь падает в пучину отчаяния и последних воспоминаний, отражая на сердце ожоги неумелых чувств. он пересчитает каждую частичку на теле эндрю, запомнит полотно небесной груди кевина, расцелует, залижет даже мелкие порезы неудавшихся нападений на ринге, а затем мелодично засмеется, наслаждаясь моментом так, будто он не имеет конца. и возненавидит свою веру. нил плетется навстречу, ладони кладет на острые лопатки, — ангельские крылья, не менее — и пересчитывает веснушки на спине у эндрю. кончиками пальцев размазывает краску по чужому покрову тела, паттерном. невесомо и опасно оттого, как близко оно дышит ему в затылок. как напоминает о его всежаждующей надежде. пальцы ровно попадают в ямочки, ведут ниже по телу, пока эндрю позволяет ему прикосаться, этого будет достаточно. достаточно того, что нил льнет к нему благовейно, цепляет мизинцем кевина за руку, а затем целует, целует, целует в костяшки пальцев, обвивает вокруг шеи змею из желания и дум, и клянется себе в том, что это — якорь, держащий его ото дна большого океана. он грязный, по локоть утопленный в собственной крови, скверной отчужденности и отвратительной контузии в его теле, от которой спасения уже не найти. он тонет, и королевство гибнет под его ногами, а затем кевин. кевин, что губами хватает его за нити, и нилу кажется, что именно здесь мир начинается. между тонкой шеей и абрисом плеча его благовейной надежды. начинается у любви, а кончается на выходе в их миниатюрном доме. нил целует, отвечает до боли усердно, а под его губами вымирает стая лебедей, раздается визг остановившихся людей, и он бросает. останавливается. опускает голову на отсечение, лишь бы кевин продолжал целовать ярче выпавших звезд. лишь бы вытащил губами битое стекло в его коже, и просто дышал, любил, продолжал надеяться. по привычке отчаянно, с болью, со страхом и ужасом животным лишиться этой белоснежной сказки в его руках. сказке шелка и бархата — шелк там паучий, а бархат кровавый. смех жестокий, а прекрасные фейри не умеют лгать, зато могут умалчивать правду, хитрить и убивать ради забавы. как и кевин с эндрю. хитрили, но не договаривали правды, бесжалостно сжимали вокруг его шеи руки, убивали отчаянно и перетирали правду на руках, превращая в звездную пыль, колыбель космическую, галактический танец на его будущей могильной плите. и нил не умеет по другому. может лишь молча вжиматься в пол, когда в тот же день отец сжигает письмо на его глазах. привязывает за голубой шелк бумажный свиток к кочерге, а железо млеет в дровах под огнем. млеет, горит и сверкает мелкими звездами, так отвратительно не похожими на чужие глаза. и тогда нилу остается лишь умирать под рокочущими отголосками эха, просьбами, миллиона: «да» и «я не хочу причинять тебе боли». множество интима, чистого ангельского желания и холодными простынями — памятью к тому, что было когда-то давно. и это хуже девятой египетской казни, хуже нападения песьих мух и хуже обвязанного вокруг шеи кнута. туше. бумага сворачивается в темный пепел в его руках, пока от надежды, просьб и его мальчишеской глупости не остается одна лишь сталь, а отец не поворачивается с грохотом под ногами. с напоминанием, что представление имеет свойственность доходить до кульминации. акме его творческого начала — того, где людям свойственно кричать от невыносимой боли, а на коже оставаться множеству глубоких шрамов. там и нилу место найдется, когда следующий удар падет на его плечо. он сипит ночами сквозь сжатые губы, молит, а изо рта вырываются рычащие согласные, задушенные имена и потоки течения крови по пробитым порезам и ушибам. ожог на плече в форме креста — клеймо, желающее задержать его в вечных оковах. нил умирает — гибнет — и срывается на отчаянный крик, когда в углу комнаты пробирается мелкое жужжащее осознание: его никто не услышит. и нил впадает в прострацию, пока рука вновь замирает с пером.

☽

одинокие фейри, я настоятельно прошу вас ненавидеть меня. ненавидеть так долго, что остальные смогут поверить — сможете поверить и вы. договоры не будут улажены, но ваша безопасность под морской пеной и кровью защищена, а я постараюсь хранить ее как можно дольше. с надеждой на доставку письма, нил.

☽

и рука в безмолвном унынии падает на стол, когда перо кляксой размазывается по бумаге, а нил смотрит на это, смотрит, и понимает, что конец уже близко. и глаза закрывает в желании остаться где-то там, где реальность на пяты не будет наступать. снова и снова, потерянный, нездешний он умирает, лишенный всякой любви с небес, обреченный на полное расточительство неотесанных людей; зовет свою последнюю надежду на будущее — из всех смертных, бессмертных и отвратительных, зовет с остервенением, почти безысходно. нил умирает где-то там, где не видит света, не видит нефритовых глаз, блестящего золота, растекающегося волнами по его галактике, оставляя в безысходности подрагивать пальцами и держаться за взращенные пустынями плечи. нил выгибается в спине до хруста, сжимает руки в белоснежных простынях, заплаканными щеками льстится к чужим и царапается о вавилоны рубцов. видит звезды, галактики — видит метеорный поток мыслей, взрывы и падения, а сам, дескать, воздушный, остается в невесомости, на порах любви и ласки желать большего, чем имеет сейчас. он загадывает желание во время падающей звезды, и клянется, что не просил их извечных желанных взглядов. кевин смотрит на небо, кусает нижнюю губу сильно-сильно, а нил борется с желанием кончиком пальца освободить ее от хватки чужих зубов, а затем слизать капельки крови несчастной; ничтожные крупинки кристалла, разлетевшиеся по небу в форме песчаного мусора — ничто не поможет им скрыться от глаз. нил смеживает веки, и чувствует на затылке чужой взгляд, когда эндрю спускается с дерева и смотрит, смотрит, смотрит, всем существом своим желая не испортить момент, остаться в нем на веки вечные, запечатлеть на своем теле шрамами. время утекает сквозь волны светлые на его голове, прах потухает, а в глазах сгорает огонь. эндрю насмешливо ухмыляется, прежде чем двумя пальцами притянуть нила к себе за подбородок, вовлекая в поток комет и падающих надежд. вовлекая в лучшее воспоминание нила. кевин смеется. смеется, пока эндрю не переходит к нему. и время продолжает утекать — кристалл за кристаллом, песчинка за песчинкой. ничего не остается в его руках. восход солнца, смерть луны, глаза героя его мечт и желаний. секунды ложатся покровом на пляж, а в небе рассыпаются сполохи яркие, застревают на коже, кусают, кусают, кусают, а нил видит одно — свою прелестную красоту, но не в собственных глазах, а в тех, что напротив. у эндрю глаза песчаной бурей заполняют его голову, время в них утекает с тихим напоминанием, а тот молчит. молчит, словно ему эта тревога доставляет удовольствие. руки кевина на его талии, бледные костяшки пальцев, мозоли по местам и мелкие порезы от неаккуратной игры — нил тает в этой морозной шероховатости и млеет по местам, становясь до невозможного — и возможного — мягче. он не убьет, оставит так умирать. держит в руках ужасно долго. и сладко вздыхает, утыкаясь в шею нила на выдохе. он знает, каково это — не знать. на себе вспоминает остатки запекшейся крови на ключицах, вошедших с потрохами лезвий, вынесений несчастных приговоров нил знает каково умирать. под чужими руками. вспоминает черные дыры в груди, вспоминает поцелуи эндрю с громким звуком и желанием стереть с него всякую, что могла еще быть, боль. вспоминает руки кевина на талии, ножи и клинки, что касались его там же. вспоминает множество нежеланных прикосновений, но остается на тех, о коих просил сам. и вспоминает то, о чем просил еще не раз. — ты вернешься сегодня? — кевин застегивает рубашку, пальцы путаются в дрожании, а мелкие дырки и кругляшки под его кожей пропадают, как и открытые участки тела — нил вновь засмотрелся на них. он вздыхает, смотрит обнадеживающе, смотрит так, словно любой ответ его оставит кевина довольным. уверенно, выверено до безумия и ответ, заждавшийся себя, остается на прощание. — нет. излюбленное, больное и противное. у кевина сердце замирает, а в глазах пыль богом забытых слов, обещаний, клятв и пустоты. той, что уже не вернуть обратно. до скрежета знакомое молчание обращает комнату во тьму: со стен срывается осколками краска, следы на кровати просят остаться, а повсюду эхо. нил хочет еще. хочет с головой окунуться в мягкие простыни, забыться в белоснежном одеяле, пальцы пропустить под подушку, и нагретый жаром их тел в постели остаться там навечно. хочет забыться в следах укусов, целовать до боли в губах, слизывать капли крови и разрываться от неземной ледяной пустоши. мгновенная гибель заполнит его как только свет обернется вокруг шеи за дверью их дома. а одно лишь существование этих следов на теле напомнит о неизбежной эйфории. сейчас же их нет. и нил не мог поверить, что станет скучать по следам на теле. кевин и эндрю никогда не делали больно — ни физически, ни руками, ни тем, что обволакивало их слова с привычной грубостью и шероховатостью по краям. эндрю не греет, зато кевин заполняет жар в воздухе между ними, выдыхая с приятным теплом, когда за окном было слишком холодно. эндрю клянётся, дает опору, свободу и жизнь — кевин любит, но в строгости держит. а нил в этом комбо из букета воздушных астр и базилика. он любит, вспоминает, млеет в желании вернуться, но продолжает ненавидеть. себя и эти моменты. а сейчас всë, что ему остается — это мнимая ненависть и докучливая любовь. преданность. желание расцеловать их костяшки пальцев с благовением, но оно остается одной лишь надеждой. теперь они не оставляют следов — ни на ниле, ни в закрытой комнате их дома. существуют в его голове, в одном лишь воображении, домысле отвратительных чувств, заполняющих до горла — жжется, оставляет яд на его теле. а он сдается. сдается, и гибнет. луноликая пыль, бесконечная смерть и судьбоносное терзание. нил убивает галактику, целует как в первый и последний раз, врезаясь зубами в чужие. целует так, словно во снах мечтал и грезил, словно никто больше не разрешит ему касаться с эдакой агапэ — снисходящую и жестокую в его исполнении. выхода нет. а на подоконнике вянут гипсофилы. только он один в этой пучине одиночества. и не падает взгляд на блестящее золото в волосах эндрю, и не виднеется корень темного древа у кевина на голове. он один, напротив зеркала, что с треском падает на пол, а проклятие венчает ему дорогу неудач, куда нил еще давно свернул. он и вздымающаяся с безумием грудь, он и темнота, заполняющая комнату. он и бескрайнее ничего. нил вспоминает, как оборачивался в поиске чужих взглядов через плечо — всегда готовый сделать шаг вперед, всегда верный и не чужой. помнит, как принадлежал небесам их, и как клялся в вечности ночей и восходов, проведенных в интимной обстановке друг друга. эндрю не говорит о его наивности, но взгляд — осуждающий — бродит по лицу мелкими шажками, отчего и слова не нужны. вздыхает чуть слышно, мотает головой, а кругом него галактика возрастает, и звезды падают на землю ближе к такому божеству. отблеск тени, внимательный взгляд, прямая осанка и широкие плечи. запястья, руки, обернутые вокруг его шеи и до синяков стиснутые на ней. он всë это помнит, с благоговением не желает оставлять и с ума сходит от такого контраста: горячее с льдисто-холодным, белоснежная и изнеженная кожа вперемешку с грубыми царапинами и мозолями. нил ничего не скажет. но крепко-крепко поцелует, пальцами проведет танец в его волосах, сухие губы смажет своими, а холод обернет в тепло своих рук, рук кевина и эндрю, жар камина в этом доме. целует так, что перестает болеть. нил ничего не скажет о том, что в руках у него звезды умирают — сгорают быстро и взрываются сверхновыми. он не скажет о том, как небеса покарают его руками родными и приятными. ждет кару, но в душе глубоко под землей надеется и грезит о том, что расплата встанет перед ним двумя силуэтами его сильной любви, блуждающей где-то рядом. нил льнет к чужой груди. у кевина всегда так до ужаса тепло. холодный, ледяной — но с прикосновением к чужому покрову кожи на себе ощущает пульсацию сердца. он ловит каждый поцелуй, отвечает с нуждой в большем и в обожании жмется: желанный, любимый и солнечный. кевин обнимает дрожащей рукой поперек груди, согреть пытается, но все тщетно: нил эту зябкость нагло украл у эндрю, в чем сознаваться не собирается. он прячется в перекате горячего плеча и дышит, когда ему позволяют это. а затем вспоминает, падает, бьется и костьми ложится на жесткой плитке пола, оставаясь в чуждой ему реальности. — нет. нил думает, прикусывает губу до крови, а в голове у него лишь веснушки на спине у эндрю, зацелованные его губами. в голове у него лишь острые уши кевина и то, как языком нил медленно вверх ведет, вызывая отчаянную дрожь. а в голове у него лишь смерть. смерть — это не оправдание, и он готов встать из-под земли. встать, чтобы упасть в бездну, одурманенную воющим эхо. он держит вселенную на ладонях, и пока нилу снится космос, он задыхается — задыхается — от света двух его самых ярких звезд. а просыпается в жаре, не находит письма на деревянном столе и клянется, млеет, ненавидит, пока галактика не обходится с ним по собственнически отвратно. пока бог его не меняет имена, оставляя за нилом город, тьмой опоясанный. он чувствует липкие сердца, обведенные вокруг кроваво-алой линии жизни на руках, и хочет лишь одного — порочного круга ада. умереть, потеряться, опочить вечным сном. и в руке перо начинает двигаться.

☽

блуждающие рыцари, я готов признать, что хотел бы вашей ненависти там, где смогу видеть ее неподалеку. хочу сказать, что могу оставить вам и всем остальный лучший исход событий, однако совершить его нелегко. и моя мать смотрящая с небес, должно быть, возненавидит меня за это. с любовью, принц, но не королевства, а ваш.

☽

нил кутается в свое пальто, а затем прячет тонкий свиток белоснежной бумаги в кармане. руки обжигает холод на морозе, алая шелковая линия посередине обертки — его поистине должная смерть, там ее и найдете. в обрамлении первородной стужи, лжи и распада его собственной жизни. у нила в глазах огоньки падают на дно озера, оседают хлопьями, а он на них наступает, пока те, словно угольки, обжигают кожу. у него космос в голове. а на руках порезы да кровь. в мыслях задержанная уверенность — напускная, глупая и наивная, как сказал бы эндрю — а свиток падает в кучу отправленных куда-то в смертный мир писем. дороги обратно нет, а вселенная под его ногами умирает, когда по приходе отец смеется, глумится и ненавидит. всей душой своей не терпит его детской любви. у нила давно еще мир сузился до зрачков, расширенных нарочно. до глаз эндрю в цвете перламутрового пигмента и до темных лесов на радужках кевина. давно еще он видел свет лишь в лучах золота на чужих волосах, и мрамора, покрытового вокруг рук. непроглядная пропасть между ними, заплаканные глаза в дымке неверия — нил плачет, надеется и хочет, чтобы и она сузилась до мелкого осадка в голове. — твоя зависимость убьет тебя, если я не сделаю это раньше, — отец смеется, смеется, смеется. так пагубно губит его сердце, разламывает, словно кристально чистое пополам и веет рукой, размахивая пыль в сторону. иронично, на грани ломанной улыбки. ждет, когда дыхание у нила участится, а сердце начнет марш отбивать. ждет, когда клинок в его левой руке не вонзится в его кожу, а удовольствие не вырвется наружу. — убьет также, как поступили с ними. и он горит. задыхается, и искренне желает ненавидеть каждую частичку атома напротив. а затем млеет. и клинок, так отчаянно желающий войти, насквозь пробив тело его отца, вонзается в собственную хрупкую грудь, а плечи падают на ложе короля. в легких воздуха уже мало, но глаза продолжают щуриться, дескать, в сумасшествии его головной боли он найдет хоть одно хорошее в этой пыльной комнате, где его вселенная никогда не бывала. может, кевин правда весь из мрамора? а может, у эндрю в глазах взрывалась бетельгейзе в созвездии ориона? а может, нил просто грезит о лучшем в своем предсмертном припадке? он пропадает, гибнет на глазах у собственного дьявола стыда, сгорает, словно звезда перед взрывом. а любовь его остается. свобода в заточении, созвездия из шрамов на запястье, поцелуи на шее и рваные вдохи на перекате плеча — все это остается, пока нил млеет, замирает его сердце отвратно, а в зеркале лишь он один. он и судьбоносное терзание, бесконечные куски пыли, попадающие в глаза. он и смерть в луноликом виде своем. он и звезды, лучами освещающие свет его прямой, что не имеет дороги назад. он и бархат кровавый, обвязанный вокруг шеи.