Искры Хрома

Даня, погруженный в собственные мысли, бродил в одиночестве по весенним улицам. Весна в этом году выдалась особенно мерзкой и слякотной, пронизывающий холод и хлюпающая под ногами грязь мгновенно отравляли настроение. Он шоркал ботинками по грязной, почти растаявшей снежной каше, которая местами уступала место потрескавшемуся асфальту, исковерканному временем и непогодой. Рыжий, с задумчивым видом, смотрел куда-то в бесцветное, хмурое небо, но внезапно его взгляд зацепился за комичную сцену: на обледеневшем тротуаре неловко споткнулся парень, и с его лица, кувыркаясь, слетели очки. Тот, как слепой котенок, начал шарить руками по скользкому льду, пытаясь нащупать пропажу. Данила, сначала лишь наблюдал за ним, с усмешкой на лице, но, внезапно поддавшись непонятному порыву, подошёл и помог парню подняться. Он бережно протянул ему очки, которые тот, с дрожью в руках, тут же надел, торопливо поправляя их на переносице. — Ты в порядке? — участливо спросил Даня, словно между ними уже существовала какая-то связь. На что парень, смущенный неожиданным вниманием, промолчал, но после неловкой паузы, замявшись, всё же ответил: — Я?… Да, да… в порядке, ударился локтем немного только… Рыжий, слегка удивленный смущённый ответом парня, приподнял бровь, рассматривая его внимательнее. Парень, с виду совсем юный, казался хрупким и беззащитным, его лицо и руки были усыпаны родинками, а чуть покрасневший нос говорил о том, что он, скорее всего, продрог до костей. Под толстыми дужками очков, скрывались испуганные, но любопытные глаза, которые неуверенно смотрели на рыжего, то и дело отводя взгляд. Неловкое молчание затягивалось, и Данила, чтобы как-то разрядить обстановку, невольно улыбнулся, протягивая руку. – Данила, – представился он, – А тебя как звать? — Парень на мгновение замер, словно не веря в происходящее, а затем, слегка покраснев, протянул свою, немного прохладную, ладонь. – Илья, – тихо проговорил он, – Очень приятно.... Даня с энтузиазмом пожал руку Илье, ощутив её хрупкость, словно она могла рассыпаться от малейшего прикосновения. Он спешил разговорить робкого юношу, пытаясь скрыть его заметную стеснительность. — Эмм… А ты в какой школе учишься? В каком классе? — спросил Даня с непринуждённой улыбкой. Илья неловко сглотнул, его дыхание казалось тяжёлым из-за заложенного носа. — Я на домашнем обучении, но так числюсь в семьдесят пятой школе… — он поправил очки, задрав их чуть выше переносицы, и откашлявшись, продолжил, — В десятом классе. Весеннее солнце, хоть и пыталось пробиться сквозь бледную дымку, не дарило тепла. Набухающие почки на деревьях казались капельками слёз, застывшими в ожидании настоящей весны, а не этого обманчивого тепла. Холодные ветры, пронизывающие насквозь, не приносили радости, а лишь напоминали о хрупкости всего сущего. Даже птичьи трели звучали грустно, словно жалобы на неласковую погоду. Все вокруг будто замерло в нерешительности, боясь расцвести в полную силу. Всё серое, словно в чёрно-белом сне. — Я в одиннадцатом… Стой… А почему на домашнем? — Данила, словно привязавшись, пошел следом за Ильёй, который молчаливо направлялся домой. Темноволосый заметно замялся, словно не желая ворошить болезненную тему. — Это… не важно, — тихо произнес он, стараясь уйти от ответа. Даня понимающе кивнул. Если Коряков не хочет говорить, значит, это действительно личное, а личное, как известно, не публичное. Они шли так, погруженные в молчание, пока не достигли дома Ильи. Весна словно увязла в серой, промозглой тоске. День казался бесконечным полотном из хмурого неба и грязных луж. Тяжелые капли дождя срывались с низких облаков, оставляя мокрые следы на асфальте. Ветер, колючий и пронизывающий, заставлял кутаться в пальто и прятать лица. Казалось, что сама природа застряла между зимой и весной, не решаясь на перемены. Грязь под ногами хлюпала, каждый шаг давался с трудом. И даже бледное солнце, проглядывая изредка сквозь тучи, не могло разогнать эту вязкую атмосферу. Остановившись у подъезда брюнета, Данила протянул ему бумажку со своим номером. — Держи, если что, пиши! — крикнул он, уже немного отбежав от подъезда, и оставил Илью наедине с клочком бумаги, который тот бережно спрятал в карман, прежде чем войти в здание. Так и началась их дружба. Прошел год, даже чуть больше, но Данила все еще живо помнил их первую встречу, ту хрупкую руку в своей ладони и робкий голос Ильи. И вот, он снова стоит у двери брюнета, сердце бьется немного быстрее от предвкушения встречи. Он ждет, пока Илья откроет дверь или, возможно, его родители. Рыжий приходит сюда не просто так – он помогает младшему готовиться к экзаменам. Кашен уже стал частым гостем в этом доме. Когда Илья написал ему впервые, он попросил именно о помощи в подготовке. Сейчас они уже друзья, но Даня до сих пор ощущает ту нить, которая связала их в тот серый, тоскливый весенний день. В квартиру Даню с теплотой впустила мать Коряка: «Если что-то понадобится, вы говорите», — сказала она, направляясь в гостиную. Рыжий торопливо сбросил с себя тяжелую верхнюю одежду, ботинки и шапку, и поплёлся в комнату Ильи. Там, за рабочим столом, юноша сидел, склонив голову на сложенные руки, и, казалось, дремал. Данила подошёл к нему и легонько потряс за плечо, пытаясь разбудить соню. — Илья, Илья, Илья, Илья, Илья, Илюшааааа! Вставай! — воскликнул он, с нарочитой бодростью. Рыжий даже отпрянул от неожиданности, когда брюнет резко поднял голову, повернувшись в его сторону с недовольным, сонным взглядом. Илья по-прежнему сверлил Данила сонным, недовольным взглядом, словно пытаясь продрать глаза и осознать, что происходит. А Даня, как напуганный кот, стоял, застыв на месте, его рыжая шевелюра приподнялась, а глаза удивленно хлопали, словно он и сам был не готов к такой реакции. Момент тянулся, наполненный тишиной, пока, наконец, до младшего не дошло, кто перед ним. Тогда он вскочил с такой неожиданной прытью, что даже стул за ним покачнулся, и заключил Данила в крепкие, радостные объятия, словно и следа не осталось от сонливости. — Как подготовка к экзаменам? — Данил, всё ещё обнимая Илью, мягко спросил. Но его вопрос застал юношу врасплох, и тот, словно окаменев, застыл, слегка приоткрыв рот. Он стоял неподвижно, как статуя, как будто перестал дышать. Вдруг, Илья, словно возвращаясь к жизни, вырвался из объятий и быстро проговорил: — Опять ты про ЕГЭ… — в его голосе прозвучала нотка грусти. Данил рассмеялся. — Да ладно тебе… У тебя правда скоро ЕГЭ… поэтому и спросил. А ты, как всегда… — он цокнул языком, словно выражая недовольство, но в его тоне чувствовалась некоторая забота. Илья вернулся на свое место за столом, заботливо поставив перед рыжем мягкий пуфик. Кашин с удовольствием на него приземлился и, открыв пособие для подготовки к экзамену, принялся помогать Илье, время от времени проверяя его ответы. Пока Илья неторопливо переписывал текст, Данила, вдруг, опустил голову на стол и закрыл глаза, незаметно для себя погрузившись в сон. темноглазый заметил спящего друга только тогда, когда закончил писать. Он не стал его тревожить, лишь тихонько улыбнулся, наблюдая за безмятежным лицом рыжего парня. Оставив голубоглазого спать, Илья продолжил свою работу. На часах уже было семь или восемь вечера, и неудивительно, что Данил так быстро уснул, скорее всего, он просто вымотался за день... Данил проснулся, словно вынырнув из глубокого сна, когда стрелки часов уже показывали девять вечера. Илья, словно заботливый хранитель, укрыл его пледом, пока сам, устроившись на кровати, погрузился в свой мир, надев наушники. Рыжий поднялся, и плед, нежно шурша, соскользнул на пол. Он присел рядом с Коряковым, который, наконец, заметил его присутствие. Младший снял наушники, словно возвращаясь из далёкого путешествия, и сел ближе, ожидая, пока Данил окончательно проснется. Тишина обволакивала их, пока рыжий приходил в себя, словно заново привыкая к реальности. — Слушай… А помнишь, ты говорил, что на домашнем обучении? Так вот… я спрошу ещё раз, почему? — Данила надеялся, что после года, наполненного дружбой и общими моментами, Илья наконец поделится тайной, которая терзала его душу. Брюнет опустил взгляд в пол, его тёмные глаза казались непроницаемыми, но когда он снова посмотрел на рыжий, в них промелькнула тревога, заставляя его взгляд метаться, избегая прямого контакта. Наступила долгая пауза, пока Илья, собравшись с духом, не прошептал: — У меня депрессия… — Голос его звучал глухо и безжизненно, словно он делился не личной болью, а просто констатировал факт. Данил резко нахмурился, его лицо стало напряжённым и строгим, словно готовым к нападению. — Покажи руки, — приказал он, и в его голосе прорезалась тревога. Илья нервно сглотнул и медленно задрал рукава. На бледной коже виднелись уродливые следы порезов, красные шрамы и царапины. Кашин осторожно взял одну из рук Коряка, рассматривая повреждения, и в его глазах вспыхнул гнев. — Почему ты мне не говорил… — прорычал он, и его голос дрожал от ярости. Илья тут же спрятал руки, сжимая колени. — К чему тебе это? Чем бы ты вообще смог помочь? — в его голосе звучала горечь. Данила, не выдержав, вскочил на ноги. — С хера ли! Может и смог бы помочь, если бы ты, сука, мне сказал! — Младший, стиснув зубы, ответил ему той же агрессией: — Это моё дело, что делать со своим телом! — Голубоглазый сжал кулаки, а сам неверно дышал. — Ах, раз так! Значит сам всё сможешь! — выпалил он и стремительно выскочил из комнаты, оставляя Илью наедине с его демонами. Гнев и разочарование нахлынули на Коряка, как шторм. Но затем, боль и отчаяние вырвались наружу. Поджав колени и обняв их, он схватил телефон и, глотая слёзы, начал писать Данилу. Слезы неумолимо катились по щекам, оставляя мокрые дорожки. Но сообщения его словно растворялись в пустоте, рыжий либо игнорировал их, либо отвечал холодно и отстранённо. Илья остался один в тёмной комнате, позволяя слезам захлестнуть его, но не позволяя никому переступить порог его комнаты. Рыжий, вернувшись в свою квартиру, наткнулся на стену сообщений от Ильи. Каждое слово, словно раскаленный уголек, обжигало его изнутри, кричало о боли, которую он, с трусливым упорством, пытался игнорировать. “Зачем мне это? Пусть сам барахтается”, – огрызнулась мысль, как дикий зверь, царапая изнутри, пока он натягивал на себя одеяло, словно защитную броню. “Да пусть сдохнет, раз это не мое дело”, – эхом отдавалось в висках, леденя, парализуя остатки совести, пока он насильно погружался в беспокойный сон, где не было ничего, кроме его собственных страхов. Псих. А часы тем временем неумолимо вели к двум часам ночи. Илья метался в своей постели, словно загнанный зверь, не находя покоя. В один момент, он поднялся и, словно лунатик, направился в ванную. Коряков смотрел в зеркало, и отражение смотрело на него, чужое, искаженное, пропитанное болью и отчаянием. Слезы катились градом по его щекам, оставляя мокрые дорожки. Брюнет снова взял в руки телефон, мокрые пальцы неуверенно набирали текст, слова, которые разрывали его изнутри: “Я люблю тебя… я люблю тебя… очень сильно…”. Телефон, словно бессильный свидетель трагедии, выскользнул из рук, с глухим стуком упав на кафельный пол. В этот момент что-то сломалось. Какая-то последняя нить порвалась. Последний вздох и резкий крик, разбудил всех, пока туша утопала в своей же боли. Несколько алых слёз упали на белую плитку, словно зловещие предвестники беды, но за ними последовала целая река, окрашивая кафель в жуткий тёмный, почти чёрный, алый цвет. Тело юноши содрогнулось, и, словно подкошенное, медленно опустилось вниз, растворяясь в кровавом тумане, который он сам и создал. В животе зияла рваная рана, из которой вытекала жизнь, оставляя за собой месиво из крови, внутренностей и искалеченной плоти. И падают капли на кафельный пол, что и так уже кровью облит...Кровь, словно проклятая река, продолжала свой неумолимый бег, а глаза, теряя сознание, закатывались, оставляя лишь зловещую тишину и кровавый нож, утопающий в багряной бездне... Данила снова стоял у той же двери, словно заколдованный, с единственным желанием – извиниться. Но время тянулось мучительно медленно: пять минут, десять, пятнадцать, а за дверью не раздавалось ни звука. Он прислонил ухо к холодной поверхности, пытаясь уловить хоть малейший шорох. И единственное, что проникало сквозь толщу дерева, была истерика матери, переплетающаяся с плачем двух сестер, – отчаянная симфония горя. Данила вновь постучал, на этот раз с настойчивой тревогой. И, наконец, дверь приоткрылась. На пороге стояла сестра Ильи, с лицом, искаженным ужасом и глубокой печалью. Она не произнесла ни слова, лишь молча пропустила рыжего в квартиру. Он вошёл, и сердце его похолодело. В воздухе висела атмосфера отчаяния. Мать, сидящая в гостиной, заливалась слезами, ее лицо было перекошено от горя. Данила, чье беспокойство переросло в невыносимый ужас, прошёл в комнату Ильи, но там никого не было. Тогда сестра, словно зомби, повела его к ванной комнате. И чем ближе он подходил к ней, тем сильнее чувствовался тошнотворный запах железа. В дверном проёме он замер, не веря своим глазам. Там, в ванной, на полу, словно кукла, лежало тело. Тело, которое он знал до боли. Тело, которое начинало тихо разлагаться. Это был Илья… Позже приехала скорая, за ней полиция, и завертелась рутина формальностей, не способная заглушить крик разрываемой горем души. Данила, словно окаменевший, наблюдал за этой бессмысленной суетой, пока его собственный мир рушился на части. Он навсегда запомнил этот день, пропитанный запахом крови и отчаяния, день, который выжег в его памяти вечную отметину. И больше никогда, ничто не сможет стереть из его памяти образ Ильи, его хрупкую фигуру, его глаза, наполненные болью и любовью, и ту кровавую ванную, где оборвалась его жизнь.