Искры Хрома

Прошло уже целых три месяца с тех пор, как их общение оборвалось, словно тонкая нить, перерезанная невидимыми ножницами. Данил, прекрасно осознавая свою вину, отмахивался от этих мыслей, словно от назойливой мошки, кружащей вокруг яркой лампы, повторяя себе это уже в который раз. Июльская ночь окутывала город бархатным покровом, усыпанным мерцающими звездами, легкий ветерок шевелил листву деревьев. Наступило долгожданное лето, словно глоток свежего воздуха после долгой зимы, а Илью поджидал последний, самый важный экзамен в его жизни – ЕГЭ, настоящее испытание, подобное восхождению на неприступную гору, которое ему предстояло выдержать. Полная луна, величественная и спокойная, взирала на мир сверху, посылая на землю серебристые лучи, окрашивая все вокруг в загадочные тона. Он всё не открывал глаза от ночного неба, но его голову всё ещё беспокоили мысли о друге, которого он потерял. Несмотря на их разрыв, который зиял в их отношениях словно глубокая пропасть, рыжеволосый всем сердцем переживал за Корякова и искренне надеялся, словно путник, жаждущий глотка воды в пустыне, что тот справится. Ночные бабочки, привлеченные светом фонарей, грациозно кружили в своем таинственном танце, а на небе сверкали далекие созвездия. День экзамена, по ощущениям, должен был быть именно сегодня, и Кашин, из-за гнетущих мыслей, словно узник в клетке собственных переживаний, никак не мог сомкнуть глаз. Его терзало беспокойство, подобно бушующему морю, не дающему покоя. Тишина ночи была обманчива: в ней звучали голоса сверчков, шелест травы. Илья все еще, порой, писал ему эти привычные “доброе утро” и “сладких снов”, словно письма из прошлого, но обиженный, словно нашкодивший кот, которого наказали за баловство, Данил упорно игнорировал его сообщения, не желая отпускать свою обиду. На рассвете ночная мгла постепенно рассеивалась, открывая взору утреннюю свежесть и прохладу, но рыжий, всё так же не мог заснуть. Целый день его терзала мучительная смесь нервозности и сонной апатии, но сон бежал от него, словно заяц от охотника. Его мысли, словно назойливые мошки, кружились вокруг Ильи, не давая покоя. В глубине души он ощущал тяжелый груз вины, понимая, что брюнету сейчас невыносимо плохо и что он поступил с ним гнусно, как последний идиот. Но его гордость пока что не позволяла ему признать ошибку. Он упрямо твердил себе, что извинится потом, лишь когда убедится, что брюнет выдержал это адское испытание и сдал все экзамены. Но, несмотря на гнетущую тревогу, он ходил по комнате взад и вперед, словно загнанный зверь в клетке, размышляя, как же ему потом подступиться к разговору, как вымолить прощение, какие слова подобрать, чтобы залечить эту гниющую рану. Всё давило на него, словно каменная глыба, придавливая к земле, и он чувствовал себя опустошённым и бессильным. Но в его голове, словно набатом, стучало: “за всё придётся платить, за всё есть карма”. Время было десять утра, и стрелка часов отсчитывала начало того самого экзамена, но внезапно в дверь раздался настойчивый стук, словно гром среди ясного неба. Он, распаленный вихрем противоречивых мыслей, подлетел к двери и яростно распахнул её, готовый тут же захлопнуть, словно капкан, назойливого нарушителя покоя. Но вместо ожидаемого врага на пороге возник призрак его самых сокровенных мыслей, человек, о котором его душа тосковала уже целую вечность. Это был Илья, промокший до нитки, словно несчастный птенец, попавший под проливной дождь. Не давая Данилу опомниться, брюнет тут же заключил его в объятия, обхватив руками словно спасательным кругом, и начал горячо извиняться. — Даня, Данечка… прости меня, пожалуйста… я виноват, правда, — молил он, задыхаясь от волнения. На Илье была тонкая футболка с короткими рукавами, открывающая взору чистую кожу, где лишь бледные шрамы, словно призрачные тени, напоминали о прошлых ранах, медленно уходящих в небытие. Данил, словно парализованный, застыл на месте, потеряв дар речи, не понимая, что происходит. — Почему ты… почему ты не на экзамене?? — прошептал он наконец, в голове ещё крутились мысли об экзамене, но как только до него дошло, что происходит, он тут же обнял Илью в ответ со всей мощью, со всей любовью, которой было переполнено его сердце, словно до краев налитый кубок. — Прости, вот я идиот… Прости меня… Прости! — шептал он в ответ, прижимая Илью к себе так крепко, что казалось, словно он хочет раствориться в его объятиях, впитывая своей футболкой влагу с продрогшего тела Корякова, который словно магнит притягивал к себе все его чувства. Илья слегка отстранился, чтобы заглянуть в глаза рыжему, и, нежно коснувшись его губ легким поцелуем, тут же вновь заключил его в объятия, утыкаясь носом в его шею. Кашин, словно громом пораженный, застыл на мгновение, пока его щеки не залились нежным румянцем, словно лепестки розы, тронутые рассветом. Затем на его лице расцвела робкая улыбка, и он, в этот раз уже мягко и нежно обнял брюнета в ответ, с нежностью, которую он так долго прятал в глубине своего сердца. Коряков прошептал ему в шею, слова, от которых замирает сердце: — Я люблю тебя… Дань… — Данила, усмехнувшись от этих ласковых слов, стал нежно поглаживать темноволосого по спине, вкладывая в каждое прикосновение всю свою любовь и тепло. — Я тоже… я тоже тебя люблю… — прошептал он в ответ, словно признание, вырвавшееся из самой глубины его души. Они ещё долго стояли так на пороге, утопая в нежных объятиях, словно именно этого им так отчаянно не хватало все эти долгие месяцы разлуки. На следующий день, с блеском выдержав экзамен, Коряков, словно взлетевший на крыльях победы, поступил в колледж. Жизнь, наконец, обрела для него спокойствие, наполняясь теплом и радостью в уютном кругу с Данилой.