Шепот шагов

      Очередная ночь загремела в ряды бессонных, когда Мара подскочила на проваленном матрасе, часто дыша. Снова кошмары, они преследовали ее вот уже добрый месяц с того дня, как она вернулась из самого Ада. Вновь одни и те же декорации: она, титаны, океаны крови и усталые серые глаза, смотрящие на нее с ненавистью. Что из этого выкручивало ее нервные окончания в тугой узел больше — Рид не могла разобрать. Быть может и не хотела.       Мара спустила с кровати босые ступни, что тут же поцеловал обжигающий холод каменного пола. Зарывшись пальцами во влажные от пота волосы, она прикрыла глаза, пытаясь восстановить дыхание. Сердце набатом стучало в ушах, она огляделась вокруг: все в порядке, она в своей дешевой лачуге, не за стеной. Вот старый комод, покрытый месячным слоем пыли, полка рядом, заваленная многочисленными гребнями и скопищем разномастной бижутерии, на подоконнике стоят горшки с некогда зелеными растениями, что теперь взирали на хозяйку мертвой сухостью. Ее комната напоминала внутренне отражение самой Мары — заброшенная, опустевшая. Потерявшая жизнь.        Дни и ночи она проводила в четырех стенах, в единственном месте, где чувствовала себя в безопасности. В единственном месте, которое у нее осталось, когда все остальное утратило всякий смысл. Маре казалось, что невозможно чувствовать себя хуже, только умирая. Она сотни раз прокручивала в голове все, что произошло за стеной, отсюда, видимо, и кошмары. Но не могла не думать о тех днях, когда ее жизнь медленно, но верно канула в тартарары. Подумать только, как она была глупа, о, святая Сина…       Мара Рид никогда не была дурой. Так, по крайней мере, ей казалось. Оказавшись на поверхности, она, живя с именем убийцы своего отца, осевшим ядом на губах, денно и ночно сплетала липкую паутину мести, в которую должен был угодить Леви Аккерман. Долгими вечерами в таверне она глотала горький ком противной желчи и сладко улыбалась пьянчугам, тут и там трубившим о похождениях «сильнейшего воина человечества». Следить за Леви было просто, буквально каждый считал своим прямым долгом трепаться налево и направо о том, как там дела у капитана легиона. Ей даже не нужно было напрягаться, информация сама плыла ей в уши, Маре стоило лишь станцевать, а после пройтись по залу, ловя восхищенные взгляды и перешептывания. Особым умом не отличались ни Гарнизон, ни Полиция: они болтали пуще гражданских. Крупицу за крупицей Рид собирала услышанное в один большой портрет Леви Аккермана, и чем больше слышала, тем лучше понимала, что ей нужна будет помощь.       Добровольцев отомстить Аккерману было хоть отбавляй: его бывшие жертвы, недовольные Разведкорпусом гражданские, которым наскучило «платить налоги на ужин для гигантов», даже некоторые военные, но последних можно было пересчитать по пальцам одной руки. Использовать свою внешность для сбора слухов Маре поначалу давалось также сложно, как и довести ее до того состояния, чтобы на нее стали обращать внимание мужчины. Долгими годами она тренировалась, пытаясь вылепить из тела несуразного дохлого ребенка, росшего под землей, плавные женские изгибы. Танцы ей здорово в этом помогли. Ее покойный отец всегда говорил маленькой Рид:       — Дочка, у тебя невероятный талант.       А затем теплые отцовские слова начинали хрипеть, перерастая в удушливый кровавый кашель. Держа стремительно холодеющую руку своего папы, Мара, стиснув зубы, пообещала себе, что именно танцы помогут ей отомстить убийце. В дань памяти покойному Честеру Рид.        Жизнь на поверхности оказалась ничуть не легче, чем под ней. Маре многого стоило, чтобы хотя бы перестать думать, ступая ногами по брусчатке улиц Троста, о том, что под ней все еще тянутся километры сломанных жизней. Она помнила, как содрогаясь в приступе внезапно подступившей к горлу панической атаки, завернула за первый попавшийся на пути угол и облокотилась холодным лбом к каменной стене. Внезапно раздался тревожный звон колоколов, окутавший весь город, и зеваки, побросав свои ларьки и ведра с только что набранной в колодце водой, хлынули мощным потоком на главную улицу, ведущую к выезду за стену. Колокола плакали по новым смертям, по десяткам жизней, оборвавшихся за пределами Розы. Мара выглянула из-за угла и впилась туманным взглядом в скопище зелено-кровавых красок. Отряд легиона, опустив головы, медленно продвигался к центру города. Плащи некоторых разведчиков были настолько сильно пропитаны кровью, что даже их знаменитые крылья свободы не колыхались на ветру, облепив спины солдат, словно обнимая. Словно утешая.  Тогда Мара впервые увидела Леви Аккермана на поверхности. Смотря прямо перед собой, он мерно покачивался в седле, не обращая внимания на гневные выкрики толпы. Он ехал по правую руку от Эрвина Смита. Леви, почему-то, выглядел намного чище остальных. Мара стиснула зубы. Она приняла эту крошечную деталь за неоспоримое доказательство того, что этот убийца из любого праздника костлявой выходит чистым, мол, все сходило ему с рук. Тогда Мара вспомнила, тогда вновь воспылала ненавистью. Тогда и начался ее личный обратный отсчет. Рид была уверена, что как только он дойдет до нуля, сердце Леви Аккермана остановится и именно она будет той, кто сможет убить его.        С того дня и началось ее становление, как безупречной танцовщицы. Все ее номера вдруг стали пропитанными эмоциями, наполненными жизнью, хоть и были предназначены Смерти, украшены убийственным огнём, горящим в черных глазах. С того дня слухи потекли к ней мощным потоком, ей только и оставалось, что кропотливо складывать обрывки фраз в портрет того, чьи глаза она когда-нибудь непременно закроет раз и навсегда.        С годами простое желание мести переросло в нечто большее, Мара грезила о драме, черт бы разодрал ее артистичную натуру танцовщицы. Ведь если бы она не решилась на спектакль с похищением, ей, возможно, и вправду удалось бы убить Леви Аккермана, но менее изощренным способом.        Сейчас же, стоя перед пыльным зеркалом в своей комнате, освещенной мягким светом уличных фонарей, Мара благодарила святых за эту ошибку. Ведь Леви Аккерман не только оказался невиновен в смерти ее отца. Леви оказался настоящим человеком, каких Рид, кажется, не встречала ни разу за все свои двадцать четыре года. Для Мары Леви стал «сильнейшей личностью человечества».       Шли дни, текло безудержно время, а лучше ей не становилось. «…месть, это такая штука, которая, когда исчезает, оставляет тебя ни с чем.  Абсолютно пустым, потому что ты все время был зациклен лишь на ней, хотя вокруг достаточно другого дерьма, о котором стоило бы побеспокоиться.»,— голос Леви зудел на подкорке мозга. И Мара сполна прочувствовала всю глубину его слов. Продолжаться так дальше просто не могло, иначе Рид как минимум лишится рассудка. Собрав волю в кулак, она, спустя полтора месяца беспрерывного акта самоуничтожения, сделала крошечный шажочек навстречу новой жизни, который привел ее на рынок, располагавшийся за углом ее пристанища.        Мара вглядывалась в улицы, в лица граждан Троста, и будто видела их совершенно по-новому. Детишки бегали промеж торговых рядов, шлепая сапогами по грязи и заливисто смеясь, в окнах первых этажей бранились старые супруги. Торговки, срывая голоса до хрипа, зазывали покупателей к своему товару. Жизнь кипела, она бурлила вокруг Мары, когда казалось, что ее собственная зашла в тупик.        Задержавшись у прилавка с фруктами, Рид уже протягивала руку за мешком спелых яблок, как вдруг позади нее не вскрикнула женщина:       — Святые стены! Семьдесят метров? А не дурачишь ли ты меня часом?       — Нашла  шута, тоже мне,— обидчиво отозвался молодой гарнизоновец,— мама, я же говорю, семидесятиметровый титан ползет в сторону Орвуда. Он настолько огромен, что не может даже на ноги встать!       Мара замерла. Грубая ткань мешка проскользнула сквозь дрожащие пальцы.        — Милочка, вы в порядке?— спросила ее женщина за прилавком.       Но Рид, распахнув глаза, обернулась на звук продолжавшегося за ее спиной разговора:       — Пиксис отобрал отряд и отправил его на подкрепление Разведкорпусу.       — Подкрепление Разведкорпусу?!— ахнула женщина,— Совсем спился лысый вояка?!       — Мама, тише!— молил гарнизоновец, озираясь по сторонам.       — Говорила я тебе, сынок, не ходи ты в армию! Ну чем плохо продолжать семейное дело…ах! А если бы и тебя Пиксис отправил!       — Тогда это было бы честью сражаться бок о бок с командующим Смитом и капитаном Леви!        Мара быстрым шагом спешила домой. Как только старая дверь за ее спиной захлопнулась, Рид нашла в ней опору и тихо сползла на пол, глядя в пустоту перед собой. Иногда Мара вспоминала последнюю встречу с Аккерманом. Иногда она имела невежество полагать, что Леви остался обижен на нее за цирк, который Рид устроила, запросто способный лишить его жизни. И ее заодно. Но Леви ведь не дурак, в его жизни имело место нечто более важное, чем держать обиду на глупую девчонку, не умевшую считать. Леви, сделавший выбор жить дальше после того как, казалось, потерял все, теперь отважно сражался с немыслимыми чудищами, защищая живущих в стенах людей. Он защищал и ее — глупую девчонку— когда они угодили в смертельную опасность. И в то время как Мара медленно выживала из ума, потеряв, казалось, смысл жизни, Леви Аккерман, подлатав раны, переступил эту кучу дерьма и жил дальше. И слава Сине, что жил.  ***       Письмо на пыльном комоде успело за неделю покрыться таким же слоем. Глубоко вздохнув, Мара надорвала конверт:

«Уважаемая мисс Рид, в связи с трагической кончиной моего отца, я взял на себя обязательство продолжать его дело и переоформил всю торговую площадь на свое имя. Я лично приглашаю Вас вернуться в таверну «Ривз», дабы продолжать украшать угрюмые вечера горожан Вашим искусством танца. Для меня будет честью получить Ваше согласие!  

Флегель Р.»