На крыльях нашей любви.

       Что вообще в понимании людей должна значить жизнь? В их мире, где они даже не могут с уверенностью сказать о том, что завтра все останутся в живых, он привык считать себя заранее мертвым, так было проще справляться с навязчивыми мыслями и липким естественным страхом неизбежного, который был присущ каждому живому существу. Раньше он боялся сильнее, цеплялся за любую возможность продлить своё бесполезное существование хотя бы ещё на немного, проделывая себе грязный путь из места, выход которого был достигнут далеко не многими, меньшими, единицами. И он был в их числе, но здесь нечем гордиться. Он не изменился с тех пор, как вышел оттуда. По крайней мере, так считает он сам. Его руки измазаны в крови, как и всё тело, что словно покупалось в кровавой ванне. Он всё ещё помнит истошные крики и мольбы, помнит тех, для кого убивал и зачем. В конце концов он вышел наружу, там, где его быстро втянули в жизнь, которая должна была стать спасением, но в итоге стала лишь постоянным риском, когда не знаешь, есть ли смысл надеяться на хорошее, если через пару минут тебя, возможно, просто разорвут на мелкие части, смешивая плоть с грязью пыльных дорог, протоптанных чудовищами завладевшими их жизнями.       В начале было страшно, руки тряслись, хватаясь за лезвия покрепче, словно боясь выронить их, когда на тебя бежит орда монстров, жутких мутантов, стремящихся утолить свой бесконечный ненасытный голод кусками мяса, что будут медленно вариться в желудке, пока не сдохнешь совсем. Он всё ещё отчётливо помнит, как из-за этих тварей погибли его лучшие друзья, единственные люди, ради которых он видел смысл в собственной жизни. Они успели стать ему настоящей семьёй, лучом надежды и чем-то до ужаса родным, касающимся его порочной души глубоко внутри, вызывая чувство тепла, веры в то, что всё может стать лучше, пока они все рядом, улыбаются друг другу и рвутся в бой, чтобы доказать всем, что этот мир всё ещё можно спасти. Тогда он долго рыдал, крича от боли и злости, когда острые клинки направились к горлу командора, стоявшего ровно, не двинувшегося, соблюдающего субординацию, пока он бросал ему в лицо слова, которые всё ещё мерзко отзываются внутри, когда он вспоминает. Он винил его во всём, что произошло, сказал, что он убийца, хуже любого титана, раз позволил такому случиться. но решение принимал не он. Джейсон был тем, кто отчаянно подумал, что он может хоть раз сделать что-то правильно, выбрав собственную сторону, но всё это обернулось крахом.       Он понял это не сразу, метался и пытался убить его. Снова. Но ничего не смог сделать. Он был никем против человека напротив, такого спокойного и собранного, всегда лучшего из лучших, особенного и невероятно сильного духом. Он был всем, чем сам джейсон никогда бы не смог быть. Это было почти больно, когда осознание вонзилось шипами в уставшие мышцы, скручивая их судорогами. Он так устал, неспособный больше бороться, потерявший смысл жизни, но обретший его вновь, когда человек, ненависть к которому кипела в жилах, стал новым хозяином, неосознанно привязывающим загнанного щенка к себе, подчиняя собственной воли и делая ведомым к приказам звучащим из его уст. Джейсон готов был делать всё, что он ему скажет, если это не значило принимать решения самому. Если кто-то и умрёт, то это больше никогда не будет из-за того, что он так решил. Потому что потерять оказалось больнее, чем он думал.

***

— Что значит, что командора ещё нет? И где его черти носят, в таком случае? Девушка, стоящая напротив, лишь пожала плечами, всем своим видом говоря, что если бы она знала, то ответ на интересующий Джейсона вопрос уже давно был бы озвучен. В конце концов, её тоже волновало, почему их всегда такой пунктуальный лидер сейчас опаздывал на утреннее собрание, которое должно было начаться уже как пятнадцать минут назад. Пятнадцать минут, на которые Джейсон всегда опаздывал, потому что не видел смысла в бессмысленном выслушивании того, какие они все тут молодцы, справляющиеся со своими задачи, и что благодаря им этот дряной мир имеет шанс на то, чтобы стать лучше. Он слышал это сотни раз до этого — был сыт по горло, поэтому смысла слушать это всё было мало, да и вызывало какое-то подсознательное отвращение. Конечно, он понимал, почему их командор выбрал такую тактику, ведь без главаря, который будет держать настрой, отряд просто распадётся и они сдохнут в пастях вездесущих тварей быстрее, чем успеют использовать УПМ, оттягивая момент собственной смерти. Но, в конце концов, он не был любителем ложных надежд, которые не оправдаются и в итоге разобьются о жестокую реальность. Наверное, за это его многие и считали пессимистом, но он, напротив, говорил о себе как об обычном реалисте, который вполне себе трезво смотрит на вещи. — Может быть, у него что-то случилось? Ну, мы же не так много о нём знаем. Вдруг у него есть...жена и дети? — Ага, ещё две кошки и собака. Бред. Джейсон отпускает язвительный смешок на вполне себе логичную теорию, которая вызывает у него лёгкое омерзение. Нет, не то чтобы такого быть совсем не могло, ведь Грейсон был взрослым мужчиной, у которого, к тому же, были все шансы на то, чтобы обрести семью и стать прекрасным отцом, но он не мог представить себе в голове, как он целует какую-то женщину, а после берёт на руки своего ребёнка. Это не клеилось с реальностью, поэтому он лишь раздражённо пожал плечами, фыркая. Никто не обратил на это большого внимания, он всегда вёл себя таким образом, вечно чем-то недовольный. Может быть, так он проявлял свой характер, а может просто из-за собственной истории видеть в жизни хорошее совсем разучился, от чего постоянно цеплялся за обратное. И всё же, сам он не был ублюдком. Он совершал поступки, которые с трудом можно назвать человеческими —да, но в итоге он здесь, защищает невинных людей, которые пытаются выживать, пока полиция, которую он презирает всем сердцем, не делает абсолютно ничего для того, чтобы им всем жилось хоть немного лучше. Иногда ему даже кажется, что причина его постоянной неудовлетворенности на самом деле кроется в бездействии со стороны органов власти, которые отправляют простых людей, даже обычных подростков, воевать против громадин, которые одним движением пальца могут превратить их в кровавое месиво, от которого потом только и останется, что мокрое место. — Джейсон, сходи за командующим, а мы пока займёмся делами, которыми уже давно должны были. Пару секунд он думает, возразить или согласиться, но перспектива того, что кто-то другой перехватит командующего вместо него была не совсем тем, чего он хотел. Пусть и желания идти у него совсем не было, но он всё же кивает, удрученно вздыхая и отрываясь спиной от стены, на которой все ещё осталось тепло его тела.       Он не любил вести себя как настоящая собака, но тем не менее всё чаще ему просто приходилось, потому что, в конце концов, он был давно знаком с Диком, достаточно хорошо изучив и даже, наверное, в какой-то степени привязавшись к нему, от чего собственная совесть просто не давала ему покоя, если вдруг он не поднял свою задницу, чтобы лишний раз убедиться, что с ним всё хорошо. Они не были в достаточно близких отношениях, которые можно было бы назвать чем-то большим, но он всё же не мог соврать самому себе, что совсем уж ничего не испытывает. У него тоже есть чувства, как и потребности с желаниями, поэтому он признается себе, пусть и нехотя, что если вдруг с командующим что-то случится, он будет, как минимум, расстроен, а как максимум...он старался даже не думать, чтобы не углубляться в эмоции, которые ему были совсем не нужны сейчас. Ему уже хватило всего этого ранее, когда он прошёл через адские муки, чтобы сейчас хоть иногда иметь возможность на небольшой отдых. Всё лучше, чем слоняться словно грязная крыса по катакомбам, где всюду царит лишь бедность, проституция и криминальная жизнь. Как же он не любил это вспоминать, но моменты сами собой всплывали в его голове, заставляя морщиться, но не более. Раньше он намного хуже переносил подобные случаи, в которых память становилась уж слишком хорошей, до мельчайших деталей, но сейчас это стало почти легко. Почти.       Проходя через бесконечные пролёты и коридоры, он останавливается перед приоткрытой дверью кабинета командующего, краем глаза замечая лишнюю фигуру в комнате, что заставило его напрячься, принимая позицию, в которой его будет не видно, чтобы расслышать и рассмотреть, что происходит. Снова он ведёт себя как наёмник, который пытается получить информацию ради денег, но выбирать не приходится. Если подумать, то ему не было нужды знать о том, что там происходит, но сердце подсказывало, — или то, что от него осталось — что сейчас это было просто необходимо. Он не понимал, с чего у него взялась такая уверенность в этом, но он предпочитал не размышлять, а действовать. В конце концов, он не принимает никаких решений за других, верно? Лишь убеждается, что с командующим всё в порядке, потому что он важен для многих. И для него тоже. — ...вы, командующий Грейсон, известны очень многим. Не стану скрывать, что меня действительно удивляет, как такой мужчина всё ещё одинок. Дик хмурит брови, сжимая челюсти сильнее, когда сладость слов мерзко льётся ему прямо в уши. Он должен был догадаться, что его навестят подобные гости сегодня, но он, к своему огромному сожалению, просчитался, раз теперь ему приходится стоять здесь и ждать, пока разговор закончится или, как минимум, представится удобный момент, чтобы его оборвать. Не было здесь ничего хорошего, совсем ничего, в том, что капитан военной полиции решил заявиться с утра пораньше в его кабинет, преследуя абсолютно непонятные ему цели, потому что, каким бы гением сам по себе Дик не был, отличавшийся острым умом, а прочитать этого человека было почти невозможно. Уловка за уловкой, словечко за словечком и касание за касанием. Сначала это было почти незаметно, случайное столкновение пальцев или хлопок по плечу, но чем дальше, тем навязчивее они становились, что раздражало и, он должен сказать, напрягало. Он старался держать лицо, сохранять беспристрастный вид и действовать исключительно из холодных расчётов, но с каждой минутой он чувствовал, как получалось всё хуже, а терпение иссякало. Он должен держаться, чтобы не нарваться на неприятности или хотя бы не подставить весь свой отряд, а только себя. Кончики пальцев начали неприятно неметь, покалывая, пока он в очередной раз бесшумно вздыхал, стараясь успокоить себя, чтобы продержаться ещё немного. — Я признателен за ваше внимание к моей персоне, но попрошу вас наконец сообщить мне, какова истинная цель вашего визита. Я не думаю, что вы пришли сюда за тем, чтобы хвалить меня за всё подряд. Так что, капитан Уилсон, перейдите к сути. Беловолосый мужчина хмыкает, но не качает головой в отрицании, ведь прекрасно понимает, что смысла юлить нет. Грейсон хорош, знает наперёд, что к нему никогда не приходят просто так, бездумно и без цели, чтобы отнять драгоценное время, которого у них у всех и без того было очень и очень мало. Сегодня ты есть, а завтра тебя уже, возможно, не будет. — Как много вы знаете о титанах? Акцентирует внимание на обращение к нему, но зачем? Дик пару секунд думает, прежде чем посмотреть мнимому противнику, — как сложилось в его голове — в единственный глаз, пожимая плечами и переводя взгляд на бумаги, лежащие на столе, чтобы хоть как-то отвлечься от всей ситуации, в которую он попал, пожалуй, по собственной неосторожности. Не зря ведь его чутье подсказывало, что сегодня нужно было пораньше уходить на собрание, но тревожные звоночки были заглушены, а внимание смещено на бумажную волокиту, которую ему непонятно для чего набросали. Словно пару отчётов помогут им всем тут спасти свои жалкие жизни. — Не больше вашего, капитан. К чему этот вопрос? Мужчина с характерной эмблемой на форме пожимает плечами, делая шаг вперёд, чтобы быть ближе, становясь так, чтобы его правое плечо почти соприкасалось с левым дика. взгляд голубых глаз направлен в окно, пока потресканные губы трогает странная улыбка, от которой мурашки противно бегут по коже, но Дик страха не показывает. Не в его это стиле — сдавать позиции кому-то столь неприятному, как Слэйд Уилсон, будь он проклят. Грубые пальцы касаются его нежных щёк, чувствуя необыкновенную мягкость кожи, которая казалась почти невозможной для всей ситуации, что разворачивалась в стенах. Это вызывает прилив какого-то безумного азарта, замечая, как ни один мускул на лице командующего не дёргается, а взгляд направлен в другую часть комнаты. На удивление, он был действительно стойким, расчётливым и холодным. Очаровательным в своём особом проявлении. В груди приятно сводит, почти заставляя засмеяться, но он вовремя воздерживается от этого, позволяя повернуть бронзовое личико на себя, чтобы океаны, тающие под чернотой ресниц, были обращены к нему. Столь чистые захватывающие радужки, в которых он видит собственное отражение, поражённый заманчивостью момента и отсутствием сопротивления. Он ожидал чего угодно, но только не покорности. Большой палец соскальзывает чуть выше, проводя по пухлой губе, чтобы оттянуть и проследить за всё тем же безумно ледяным выражением лица, совершенно безразличным. — Вы прекрасны, командующий, умны, воспитаны. Но ваше хождение по краю лезвия очень опасно. Любопытство вас погубит. Ладонь хватается за шею, но не сжимает, лишь на пробу ощущает мягкость плоти, которая приятным теплом отзывается по мозолистой коже. На чужом лице наконец отражается отвращение, когда он опускается чуть ближе, оставляя между ними сущие миллиметры. Его забавляет эта игра, словно он ловит маленькую милую птичку в клетку своих цепких лап, чтобы захлопнуть позолотистую дверцу, закрыть на ключ и наблюдать, как глупышка прыгает на жордочке и бьёт крыльями по жёстким прутьям, ломая их и выдергивая синие пёрышки. Нежное создание, слишком хрупкое, но такое, которое хочется сломать, присвоить и заставить прогнуться. Славная малиновка. Он уверен, что если представится возможность, появится хоть малейший намёк на то, что Грейсон знает слишком много, он утащит его в своё логово, допрашивая, пока с губ будут срываться блаженные мольбы прекратить, а рука на шее сжиматься лишь сильнее, почти ломая трахею в крошки.       Губы заманчивы, ему хочется коснуться. Он действует слишком медленно, точно дикий зверь. Монстр. Дик не двигается, не дрожит под его руками, даже если всё его тело натянуто как струна, а плечи становятся каменными. Кажется, что он совсем не дышит. Джейсон не дышит тоже, наблюдая изподтишка, ощущая, как сердце начинает тарабанить в груди как сумасшедшее, а руки сжимаются в кулаки, заставляя вены вздуться где-то там под слоями формы. Он в шаге от того, чтобы сойти с ума, когда между чужими губами остаётся лишь малейшее движение вперёд. В горле встаёт неприятный ком, который он пытается сглотнуть, но лишь делает хуже, ощущая удушье. Голова забита непонятными мыслями, но ни одну из них он не может разобрать, чувствуя кипящую ярость. Он не выдерживает, передёргивая плечами и стуча в дверь ровно тогда, когда омерзительные губы почти касаются тех нежных, нетронутых и наверняка сладких, даже во всём этом чертовом апокалипсисе. За дверью слышится неудовлетворённый вздох. Он на грани того, чтобы снести её с петель сейчас. — Войдите. Дик говорит раньше, чем Слэйд успевает хоть что-то предпринять, а потому приходится быстро отпрянуть, когда Джейсон распахивает дверь и старается сделать как можно более беспристрастное лицо, не сталкиваясь взглядом с капитаном военной полиции, потому что где-то внутри ему думалось, что если он сделает это, то кулак вмажет по лицу с необычайной точностью. Лишние проблемы никому не были нужны. Но он, все же, мог бы на них нарваться, его ничего тут не держит, как и не обязывает, но подставлять Дика он не собирался, поэтому продолжил сдерживать свой неожиданный порыв, который шумом крови отзывался в ушах. Дик посмотрел на Джейсона, в глазах отразилось лёгкое удивление, смешанное с чем-то, что наверное было благодарностью за прерванный момент. По крайней мере, он хочет думать, что так оно и есть. Несмотря на то, что на себе он чувствует прожигающую волну недовольства от чужого лицезрения его прямой фигури, он остаётся собранным, продолжая смотреть лишь на Дика, который бросает взгляд на Уилсона, давая понять, что ему пора уходить отсюда, ведь этот разговор он уже точно продолжать больше не намерен. — Думаю, что мы закончили с вами, капитан Уилсон. — Может быть, стоит сказать, что на этот раз закончили. Берегите себя, командующий Грейсон, этот мир опаснее, чем кажется. Он хмыкает, наконец направляясь к выходу из кабинета, прежде чем выйти и захлопнуть за собой дверь, оставляя в кабинете неловкую тишину, которая повисает в комнате, словно гигантский шар, который расширяется по мере того, как оба продолжают молчать. — Я всë видел. Дик опускает взгляд вниз, в очередной раз к бумагам, словно желая так спрятаться от, кажущегося сейчас вездесущим, взгляда Джейсона, который недовольно морщится, сводя брови к переносице, прежде чем сделать пару шагов ближе, к самому столу, громко хлопая по нему ладонями, чтобы наконец обратить на себя внимание, когда Грейсон замирает, обращая свой взор к его зелёным, едко-изумрудным, глазам, проницательным и в каком-то смысле даже жутким, когда смотришь вот так вблизи. Это заставляет испустить усталый вздох, когда по плечам наконец бежит мелкая дрожь, а эмоции выползают на его лицо сами собой, загоняя его в угол и заставляя чувствовать себя уязвимым, открытым для высмеивания его слабости, которую он, как командующий, должен был держать при себе, не показывая, что он может быть таким жалким. Как же сильно он лажает перед Джейсоном каждый раз, продолжая клясться, что это будет в последний, но лишь повторяя всё это снова и снова. — Раз всё видел, то не думаю, что есть смысл обсуждать это. Джейсон раздражённо ухмыляется, прежде чем схватить его за ворот формы, притягивая ближе, заставляя почти перегнуться через стол, теряя равновесие, но успевая ухватиться за края глупого куска дерева, который пошатнулся под его весом, протяжно и противно скрипя. Он ощущает свой пульс, который бьётся сейчас слишком громко в каждой его вене, от чего становится дурно. Он не может позволить себе дать слабину, но он уже сделал это. Потому что перед Джейсоном тяжело быть ненастоящим, они слишком долго друг друга знают, чтобы надевать какие-то маски, но это всё равно ощущается безумно неправильно. Небезопасно. — Поиграй в эту игру с кем-нибудь другим, Грейсон, я не идиот, тебе ли этого не знать. Хочешь быть сильным? Не со мной. Да. Не с ним. Бесполезно притворяться сильным, когда заведомо знаешь, что правда о тебе известна уже давно, изучена во всех возможных подробностях. Взгляд расфокусирывается сильнее, по мере того, как он продолжает смотреть в его глаза, наполненные злостью. Так тяжело быть на равных, когда один из вас в любом случае окажется слабее другого, бесполезно трепыхающимся и строящим вокруг себя стены образа, который трещит по швам и распадается по кирпичикам. Сладкая ложь, горькая правда. Чистый обман и грязная истина. — Ха-а...это не имеет смысла, Джейсон. Мне не позволено быть слабым, но это на благо. Джейсону бывает порой так интересно, что происходит в этой глупой голове, когда он говорит вещи, подобные этим, натягивая на лицо привычную улыбку, которая притягивала к себе, но лишь до момента, пока не начала отталкивать, как нежелательная маска, которая была чем-то вроде защиты от всего мира. Он не мог его винить, они немногим отличались друг от друга, оба трясущиеся в страхе, ожидающие подвоха от этого мира, который однажды обязательно настигнет их вновь, а значит нужно подготовить себя, чтобы не было так больно. Оба идиоты, оба на самом деле ничего из себя не представляют, но Джейсон готов с этим спорить. Он может быть ничтожеством сколько угодно, но Дик — никогда, словно яркий луч солнца, который всегда следует за непроглядной тьмой, в которой не видно даже собственных пальцев. Его можно было сравнить с надеждой, с последней зарёй перед смертью, которая побуждает подняться через ломоту в костях и схватиться за оружие. — На благо? А свою задницу ты бы ему тоже на благо подставил, если бы он предложил? Получается грубее, чем он ожидал. Хотя, нет, он лжёт, он вообще никаких ожиданий не строил. Фильтровать свою речь, даже спустя много лет, прошедших среди какого-никакого, но приличного общества, он так и не научился, но минусов он в этом находить не собирался. В конце концов, они тут не в игрушки играют, а Дик давно не ребёнок, даже старше, ему не привыкать к подобным выпадам в свою сторону, но почему-то на его лице сейчас особенно сильно отражаются эмоции, которые он отчаянно пытается скрыть, но выходит крайне паршиво. Дик никогда не перестанет ломаться перед ним, Джейсон уже понимает, но предпочитает продолжать давить, чтобы сбить спесь и заставить понять, что всё это фальшивое дерьмо не прокатит с ним. С кем угодно, но только не с тем, кому он спас жизнь и дал новый смысл. Он не умеет быть благодарным, становится ясно уже сейчас, но внутри бурлит, а своеобразная забота лезет наружу, вспыхивая яростью и желчью слов, но они оба знают, что это лучший способ отрезвить замылившийся мозг, давая долгожданную встряску. — Почему ты так бесишься? Тебя не касается то, переспал бы я с ним или нет. Слова вылетают раньше, чем он успевает хорошо их обдумать. Он не хотел говорить так, но, похоже, это именно тот вопрос, который он давно хотел задать, чтобы получить ответ, послужить которым может всё, что угодно сейчас. Он чувствует, как давление на его воротнике уменьшается, а руки медленно разжимаются, наконец отпуская его и давая нормально вздохнуть, поправляя мятую ткань и пару пуговиц, вылетевших из петелек. Ненавидит признавать, но сейчас Грейсон был прав. Джейсона это не касается, как и не касалось никогда. Они не связаны обязательствами, они не давали друг другу никаких обещаний. Дай Бог, если они вообще могли считаться друзьями, а не просто знакомыми или, чего хуже, командующим и солдатом, который подчиняется приказам другого, но не больше. Он обдумывает слова, пытаясь найти себе какое-то оправдание, но в голову ничего дельного не приходит, лишь какой-то бред и детский лепет, звучащий до ужаса глупо. Он чувствует тупую тяжесть в районе сердца, пытаясь привести себя в порядок за те доли секунды, пока их молчание затягивается. Было ли у него хоть какое-то право даже малейшим образом вмешиваться? Он больше не уверен, что считал это правильным, словно ничего здесь правильным не было. Но когда он думает о том, как омерзительные пальцы касались бы изгибов тела, скользили бы вдоль мышц и трогали там, где запрещено, где никто не видит, где мягкость кожи граничит с гладкостью, пока спина покорно извернется, а поясница прогнется посильнее, чтобы он мог отдать всего себя, всю свою сущую послушность и слабость, которую нельзя было видеть другим, — он готов признать, что начинает злиться. Он всё ещё человек, который не может быть уверен, что не почувствует чего-то, что было бы неуместным, неподходящим и абсолютно неправильным. Потребности, желания, всё это сейчас становится чем-то другим, более глубоким, чем он хочет признавать. Знакомый термин «ревность» сам собой всплывает в его голове, и он уже не может его отогнать задумываясь сильнее, углубляясь больше. Когда он вылезал из тех мест, где ты не больше, чем грязный опарыш, пожирающий всякий мусор, кинутый на землю, он не думал, что будет сейчас стоять здесь, когда пара кристально-голубых глаз смотрят на него, ожидая хоть чего-то. Вздох, усмешка, колкое словечко — подошло бы всё, если бы это означало, что они всё ещё не закончили здесь. Дышать становится тяжелее. — Да, ты прав. Меня это не касается. Я забылся. Говорить больно, ему так сильно сдавливает глотку, что он не чувствует, что может сделать полноценный вдох, от чего моментально становится дурно. Так было лучше для них обоих, — списать всё на то, что он забылся. Ложь во благо, чтобы не признаваться и не признавать. Он не имел никакого права ревновать его, как и не имел никакого права даже стоят сейчас здесь, заводя этот диалог, не имеющий под собой какого-то смысла. Всё здесь вообще его никогда не имело. Титаны, гигантские стены, необдуманные чувства — хоть что-то из этого было здравым? Его мозг воспалённый, мыслит через болезненные ассоциации, надавливая на болевые точки, от чего не срываться становится сложно. Шаг до провала, два до ненависти. — Забылся? О, да, верно. А я то думал, что хотя бы в этот раз ты мне не соврешь. Джейсон дёргает плечами, пытаясь согнать отвратительное напряжение, которое выворачивает его мышцы и органы наизнанку. Всё в этой чертовой ситуации было неправильно, начиная от и заканчивая до. Они оба знают, чего ожидают друг от друга, как и оба знают, чего друг от друга действительный хотят, но один из них принципиален, а другой не имеет принципов вовсе. Они так близко, но в душе так далеко, что не дотянуться, даже если сильно попытаться. Никто из них не будет. Бегают вокруг до около, но никто не решается сделать первый шаг, потому что это не то, что они должны делать. Они вовлечены в войну, в кровопролитное нескончаемое сражение, в котором раз за разом погибают их боевые товарищи. Оба уже на грани, но оба знают, для чего это делают. Боли было достаточно, чтобы больше её ни разу не захотеть. Запретное желание, недостижимая мечта — они всегда порознь, но никогда вместе. — Уходи, Джейсон. Слова ощущаются холодной пощёчиной, которая после начинает гореть, напоминая, что ошибки никогда не бывают без последствий. За всё в этой жизни нужно платить, но больше всего — за чувства, на которые им никто не давал разрешения. Отрицать можно было долго, почти бесконечно, но сил на это нет. Их никогда не существовало, между ними никогда ничего не было. Всё, через что они прошли вместе, не имело значения, это не сблизило их достаточно, чтобы они могли позволить себе забыться в ощущениях, в телах и единственном тепле, которое могло согреть ледяные глыбы и заставить их тронуться. Они два солдата, которые должны воевать, отпуская мысли и оставляя лишь трезвый разум, чтобы не допустить промахов, стоящих жизни. Нельзя было теряться в том, что тебе не принадлежит, но уже было слишком поздно жалеть. Это всё снова не имеет смысла. — Не проси меня уйти. — Это не просьба, Джейсон. Это приказ.

***

      Разглядывая недавно предоставленные отчёты о титанах, Дик задумывается, почему им так и не удалось узнать чего-то действительно стоящего. Они изучают их далеко не первый год, но это всё не окупается. Потери, которые они несут при каждой вылазке, на которой пытаются поймать новые особи для исследований, превышают эффективность этих самых проводимых исследований. это вызывало диссонанс в голове, потому что за все те столетия, что человечество борется с неизвестно откуда появившимися существами, у них почти нет никакого прогресса. Возможно, это не то, над чем ему стоило бы задумываться, как командующему развед-корпусом, но в конце концов это было странно. Он не так давно начал относиться с подозрением ко всему этому, но времени оказалось достаточно, чтобы его мозги зашевелились в нужном направлении, подбрасывая всё новые и новые теории, которыми он не знал, с кем ему поделиться. Он был вовсе не глупым, он отлично осознавал, что если хоть одна его догадка окажется верна, то знать об этом никому нельзя, потому что его уберут быстрее, чем он успеет уверить других в правдивости собственных слов, которые люди в таком апокалипсисе посчитают не больше, чем бредом сумасшедшего. Здесь нужен был грамотный подход, но один он не справится, его просто не хватит на то, чтобы доказать подлинность теории или, уж тем более, пойти против кого-то, кто за всем этим стоит.       Каким бы бредом не звучали его собственные мысли, но в том, что титаны были в очень многом похожими на людей, не было никаких сомнений. Некоторые особи, с которыми человечество сталкивалось, даже имели разум, преследуя какие-то свои цели, как тот самый титан, который пробил стену Марию, из-за чего пришлось сильно напрячься, чтобы потом не позволить им снести и вторую. Думая об этом сейчас, он погружается всё больше, теряя изначальный смысл происходящего, прежде чем чья-то небольшая тёплая рука ложится ему на плечо, выводя из собственных размышлений, когда он наконец вспоминает, где находится. — Командующий, вы в порядке? Не заболели случайно? У вас вид уж до ужаса бледный. Дик смотрит в знакомое лицо, пытаясь отогнать мысли, из-за чего приходится встряхнуть головой. Взгляд мечется по толпе, прежде чем он находит ядовитый зелёный между чужих глаз, задерживаясь на пару коротких секунд, прежде чем вновь обратится к девушке, Стефани, мягко улыбаясь, чтобы успокоить. Это всегда всех успокаивало. Может быть, почти всех. — Я в порядке, Стеф. Что на счёт недавно пойманных титанов? Я хочу проверить, как проводятся исследования. Девушка нервно взглянула на отряд, прежде чем завести руки за спину, выпрямляясь и чуть задирая подбородок, чтобы не прятаться от взгляда командующего. Это заставило Дика немного нахмуриться, но лишь внутри себя. Он никогда не показывал гнева своим подчинённым, как и другие негативные эмоции, потому что это не было ключом к их победе уж точно. Запугивания не пойдут на пользу, лишь создадут раздор и лишний страх, мешающий действовать рационально в ситуациях, в которых итак эта рациональность отсутствует. Всё же именно мудрость лидера ведёт всех вперёд, а не гнев. — Командующий, я не думаю, что вам есть смысл тратить своё время. Пока в отношении титанов нет никакого прогресса, пойманные особи стабильны, изредка проявляют попытки кого-то...сожрать. Дик отводит взгляд в сторону, вздергивая плечами и выравнивая спину. Ну, конечно же, было ожидаемо, что никаких подвижек, связанных с титанами, нет, но это не остановило его от любопытства. В конце концов отловленных недавно титанов он видел лишь мельком, ему было как минимум интересно взглянуть. Быть может, ему получится увидеть что-то ещё. Что-то, что может натолкнуть их всех на какую-то мысль, на правду, которую скрывают в себе эти гигантские чудовища. В голове вспоминаются слова Слэйда, звучащие неприятным звоном, который он игнорирует. Конечно, он допускает мысль, что недавно данный ему совет был лишь товарищеской заботой, но, черт возьми, поверить он в это не мог. Здесь явно что-то не сходилось, он не идиот, чтобы не понять этого. Если не ему об этом узнать первому, то кому ещё? Ощущение, что он играет с огнём поселяется в самой груди, но он не будет Диком Грейсоном, если не полезет в пекло. Но даже это нужно было делать грамотно. — Капитан Джейсон, сопроводите меня к титанам. Остальные — пока отдыхайте и ждите дальнейших указаний. Расслабляться не разрешаю, у всех нас ещё куча работы. Джейсон закатывает глаза, наверняка цокает в своей привычной манере, что он делает всегда, когда чем-то недоволен. Дик может догадаться, что в его голове сейчас тонны мыслей о том, на кой черт он так сильно понадобился, как сопроводитель, если командующий мог бы сделать это сам. И он, если честно, вполне понимает, что такие вопросы естественны. У него нет никаких оправданий, кроме того, что ему просто нужна компания Джейсона, как что-то привычное. Без него всё кажется каким-то не таким, более размытым, странным, даже его догадки начинаются казаться полным абсурдом, хотя он должен быть в них уверен, если хочет узнать, что в действительности творится вокруг. С ужасом он где-то на подкорке понимает, что это начинает походить на привязанность. Конечно, это было бы так логично, ведь они оба знают друг друга далеко не первый год, но, всё же, он никогда не допускал мыслей о том, что всё может повернуться так. Собственные чувства и их проявление были спрятаны глубоко внутри, а на лицо натянута маска, но с Джейсоном она начала трескаться, пока не раскололась на две части. Это всё до ужаса непозволительно, неприемлемо в этом чертовом апокалипсисе, жертвами которого они стали. Он должен быть умнее этого, не давать надежды раниться ни ему, ни себе, но с каждым днём ему становится всё сложнее. Слабеет ли он? Не может сказать точно, потому что не знает, угасают ли его силы, или он всегда был таким жалким.       Они идут в тишине, не перебрасываясь даже парочкой словечек, как это было обычно. Сейчас в воздухе висит неловкость, которая становится густой и тяжёлой, ощутимой и ложащейся на плечи поверх зелёной накидки с эмблемой крыльев, означавших свободу. Так иронично, что в итоге никто из обладателей этих самых крыльев не был свободен, лишь навечно заперт в стенах, как в клетке, из которой нет никакого выхода, кроме смерти. Мысли мрачнеют, кулаки сжимаются, но он делает пару вдохов и ему уже лучше. Он не должен бросаться в омут уныния, если хочет, чтобы человечество в конечном итоге пришло к победе. Он должен быть сильным, должен верить в лучшее, знать, что однажды всё будет хорошо, как бы трудно это не было. Усталость сдавливает горло, пережимает цепкими лапами и пытается его задушить, заставляя выпирающий кадык вздрогнуть, пока звук низкого голоса не выводит его из мыслей. — ...что? Прости, я прослушал. Можешь повторить? Джейсон останавливается и Дик делает то же самое. Глаза прожигают, глаза топят в своей зелени, когда ему приходится держать между ними зрительный контакт, или, если говорить точнее, выдерживать его, пока на чужом лице уже в который раз читается недовольство. Он сводит брови к переносице, склоняет голову на бок и скрещивает руки на груди, — все эти жесты он знает наизусть, уже выучил, уже давно начал считать чем-то...родным. — Что с тобой творится, Дик? Ты постоянно в своих мыслях, постоянно что-то себе надумываешь. Не хочешь поговорить? — Нет. Нет, не хочу, со мной всё в порядке. Я справляюсь, ладно? И я не вижу нужды обсуждать это, пока есть более важные дела. Джейсон шипит от злости, потирая переносицу пальцами, прежде чем выдохнуть и схватить Дика за грудки, вжимая в ближайшую стену, от чего он на пару секунд теряется. Но лишь на пару, совсем на чуть-чуть, прежде чем взгляд вновь становится ясным, осмысленным и направленным только на него. В плечах тяжело, лопатки ноют от неожиданного удара об твёрдую поверхность, но он не жалуется. Даже не собирается и слова говорить, молча ожидая, пока Джейсон начнёт первым. Ощущается паршиво, потому что между ними снова молчание, убивающее весь здравый смысл. — Хватит этого дерьма, ясно? Черт возьми, как мне сказать, чтобы ты понял, Грейсон? Ты умный, ты ведь грёбаный гений! Как тогда мне ещё объяснить, что ты волнуешь меня? Дик замирает, пытается убежать, отпрянуть, но руки держат его, стена не даёт отступить назад. Он чувствует себя загнанным в угол, таким маленьким и беспомощным, словно на его глазах сейчас разворачивается что-то страшное, что-то неизбежное. Он так ненавидел терять контроль, он так ненавидел предаваться дурацким чувствам, которые, он знал, сделают больно однажды. Липкий страх стекает по глотке, не давая ему нормально дышать, не давая мыслить, лишь чувствовать, как сердце отбивает позорный марш в груди, а клетку из рëбер начинает ломать. Всё не должно было так получится, никто из них не должен был пересекать черту, но они уже это сделали. Оба знают, что чувствуют, но оба не говорят прямо. Дику страшно, Джейсону тоже. Безвыходное положение и то, чему никогда не суждено было случиться. — Сколько раз тебе нужно, чтобы наконец понять? Хочешь услышать правду, Дик? Тебе она не понравится. — Нельзя. Мы не можем. Это табу, это запрет, это неправильно. Мы на войне, нам не позволено чувствовать, лишь сражаться. Я не хочу делать тебе больно. Джейсон злится на него, злится на себя и на всё, что сейчас происходит. Сердце болит, оно ноет и пытается пробить его потресканные рёбра, когда он склоняется к его лицу, не понимая, что хочет сделать больше — убить его; ударить; ткнуть носом в землю или заставить слушать о себе всё, что Джей о нем думает. Пальцы трясутся, комкают одежду, прежде чем врезаться в щеки, ощущая мягкость и приторную гладкость, бархатность его кожи, которая кажется фарфором, безумно хрупким, словно если он надавит сильнее, то по чужому лицу пойдут трещины. Он красив, он невероятен, от него захватывает дух, он хочет прижаться ближе и удовлетворить желания или потребности, которые уже давно стали чем-то большим. Знает, что если надавит, то Дик сдастся, не откажет ему, потому что они похожи. Оба эгоисты, оба делают то, чего не должны, что опасно, что делает их уязвимыми. Но чувства всегда сильнее рациональности.       Джейсон спускает всё на тормоза, впиваясь в его губы, такие тёплые и, черт возьми, сладкие, совсем такие, какими он их себе и представлял. Нежность кожи ощущается абсурдно, слишком воздушно и ванильно, так неправильно. Дик сюда совсем не подходит, ему здесь никогда не было места. Он такой хрупкий, такой аккуратный и совсем отчаявшийся, даже если умеет это хорошо скрывать. Всё его тело дрожит, когда он льнет ближе, вплетая длинные тонкие пальцы в тёмные кудри, отвечая жарко, отвечая мокро и страстно, не оставляя возможности думать о чём-то другом, кроме грязи и похоти. Глупая птичка. Маленькая птичка. Абсолютно ломкая и неумелая, жаждущая тепла и ласки, ищущая хоть капельку заботы, кого-то сильного, кто будет перебирать пушистые пёрышки, любуясь ей и слушая очаровательные серенады. Касания становятся развратнее, глубже и грубее, от чего Дика выкручивает в его руках, демонстрируя эту великолепную гибкость, за которой он всегда тайком наблюдал, когда выдавалась возможность. Это делает его жадным, отключая мозг и превращая в тупую псину, которая сомкнула челюсти на тоненьких косточках крыла, трепыхая крошку-добычу в собственной пасти, ощущая ненасытность. Дик невероятно отзывчивый, податливый и послушный. Пропускает его язык в свой рот с отмеченной покорностью, подаваясь крепкими бёдрами вперёд, чтобы огрубевшие от лезвий руки могли их сжать, ощупать упругость и восхититься тающей кожей. Ему хочется разорвать его прямо здесь, оставить лишь мелкие ошмётки птичьей грудки, потому что самоконтроль пропал, стоило ему наконец коснуться запретного, но такого желанного. Дик ему не противится, Дик лишь идёт навстречу, пропуская тихие стоны между горящих поцелуев, когда Джейсон скользит по всему его телу, чтобы затем опуститься языком на абсолютно прекрасную шею с парой красивых родинок, плавной дорожкой бегущих к закрытой тканью рубашки груди. Он ощущается сладостью, ощущается десертом или наградой, маленькой, но долгожданной победой после кровопролитной битвы. Джейсон хочет испробовать его больше, проверить, как много он готов ему дать, если он попросит, словно послушный пёс, которому предлагают лакомство за правильное выполнение команды. Ощущается как безумие, как потеря рассудка и обрушение всех стен, которые они по кирпичику выстраивали друг с другом, чтобы они в конечном итоге обвалились за одно короткое прикосновение к ним. Они оба просчитались, оба оступились и совершили ошибку, но дороги назад уже нет. Потому что никому из них не хотелось возвращаться. — Почему ты это делаешь? Я хочу защитить тебя, я не хочу обрекать тебя на страдания! Я однажды погибну, Джейсон, как и все те, кто уже был до нас. Нет ни единого шанса, что кто-то из нас увидит свет. И раз так, то я хочу умереть первым, чтобы никто не скорбил по мне. Джейсон считает его упертым, непонимающим. Ему плевать, если у них нет возможностей, если нет надежд и будущего в целом. Он всегда знал, что это никогда не сможет закончиться чем-то хорошим, но это никогда его и не волновало. Сейчас он понимает, что вся та жажда жизни, сражения за людей, всё это теперь сводится лишь к одному смыслу — быть рядом с тем, с кем не суждено. Он хочет этого, хочет нарушить запреты и побороться против жестокой судьбы, потому что чувствует, что это единственное счастье, которое они оба могут получить, даже если рано или поздно его у них отнимут. Кажется, они оба упертые, подходящие друг другу даже в мелочах. — Не имеет значения. Если ты умрёшь, то я хочу скорбить по тебе. Я хочу перебить каждого монстра, если это приблизит меня к тебе. Ты мне нужен, Дик, слышишь? Нужен. В его глазах виднеются слëзы. Он впервые видит, как Дик плачет, как позволяет себе выпустить накопившиеся эмоции, вжимаясь лицом в широкую грудь, пока где-то на фоне отголосками слышны людские разговоры, а рядом лишь звонкие всхлипы, пока пальцы перебирают одежду, в поисках чего-нибудь, за что можно зацепиться. Джейсон пытается быть осторожным. Проявить немного чуждой ему нежности, обвивая руками дрожащие плечи, чтобы подарить тепло вечно холодной ледышке, которая перед ним начала плавиться, стекая лужей под ноги. Он такой беззащитный, совсем слабый, нуждающийся в сильном плече рядом, чтобы поддерживать маску идеального. Идеального во всём, отличающегося всем, чтобы быть тем, кто сможет повести за собой. Ему необходима крепкая опора, чтобы не развалиться, чтобы было ради чего подниматься и продолжать идти вперёд — в неизвестность за победой, путь к которой прочерчен кровью невинных людей. Он даёт ему надежду, заменяя боль собой, как однажды Дик сделал для него, чтобы он мог жить. Это не героизм. Это не то, чем можно гордиться. Это то, чего им обоим не хватало. Близость не тел, но душ и сердец. — ...ты пожалеешь об этом. Я я пожалею тоже. Пожалуйста, пообещай, что однажды мы заслужим свободу, даже если это неправда. В горле встает ком, взгляд мутнеет, а посторонних больше не слышно. Весь мир сужается до маленькой точки, когда сквозь приоткрытые губы он шепчет: — Я обещаю.

***

      Преодолевая бесчисленное количество долгих метров крыш прогнивших зданий, он слышит лишь собственный шум от сапогов и думает, как сохранить больше газа в УПМ, чтобы протянуть ещё немного, пока они не избавятся от последней видимой на горизонте цели. По крайней мере, он надеется, что это последняя, с которой сегодня им придётся столкнуться. Вылазка не задалась с самого начала, а гениальный план, который должен был увенчаться успехом не сработал. Это не было чьим-то просчетом или ошибкой солдатов, но легче от этого не становилось. Задача была до ужаса проста, но из-за неожиданного наплыва гигантов, никто не смог работать так же эффективно, как Дик приказывал, потому что страх перед парой-тройкой чудищ никогда не сравнится со страхом перед толпой таких. Все тут борются за свою жизнь, трясутся и прячутся как крысы, чтобы дать себе ещё пару мгновений на существование, пока кто-то рискует своей жизнью за нескольких сразу, расходуя последний газ и тупя лезвия, чтобы перерезать толстую кожу титанов, бегущих, казалось, со всех сторон. Он старается думать о изначальной цели, о том, что нужно выполнить план хотя бы частично, чтобы они не вернулись ни с чем, как тупой скот, но все мысли забиты совершенно другим. Они с Диком, маневрируя рядом с 9-ти метровым, почти попали под обвал, из-за которого пришлось быстро менять тактику и уходить в разные стороны, пока обоих не расплющило в кровавое месиво. Конечно, он был на сто двадцать процентов уверен, что с командующим всё в порядке, в конце концов, он не только опытный стратег-гений, но ещё и прекрасный воин, который может задать настоящего жару, если понадобится, но тревога всё равно не покидала его и на секунду, заставляя бегать глазами по округе, а после снова переводить взгляд на титана, который стоял к нему спиной. «Лишь бы не повернулся», проносится в голове, когда он крепче ухватывается за клинки, стараясь заранее просчитать насколько ещё хватит газа в балоне, прежде чем он превратится в не больше чем жука ползающего по земле, где его точно задавят или разорвут, тут уж как повезёт, если хоть что-то из этого вообще можно было считать везением. — Чëрт, Грейсон, я почти у титана, а тебя всё ещё нигде не видно, что за дерьмовый день. Пробежав ещё пару метров, и уже собираясь использовать гарпун, чтобы схватиться за титана и использовать тягу для поднятия в воздух, он замечает парящую, — насколько это было возможно — фигуру в воздухе, которая ловко парировала вокруг титана, который неумело пытался зацепить его руками. По маневренным движениям Джейсон быстро узнаёт Дика. Как говорится, вспомнишь солнце вот и лучик. — Ну, конечно же, в самое пекло, кто бы сомневался-то! Джейсон прослеживает его взглядом, поражается гибкости в какой-то там тысячный раз за всё время, что они знают друг друга, а после видит, как Дик звонко звякает клинками, готовясь нанести удар, но титан резко перехватывает впившийся в него гарпун за трос, вырывая его силой и замахиваясь им, от чего он теряется прямо в воздухе, а клинки выпадают из его рук от неудачной попытки сгруппироваться. У Джейсона в глазах пролетает, кажется, всё, заставляя дернуться так быстро, как его тело вообще было способно, чтобы цепануться собственной «кошкой» за край стены, подлетая в воздух и делая рывок в сторону стремительно следующего за тросом тела. На каком-то уровне рефлексов он перерезает плотный трос, тупя клинки, от чего приходится избавиться от них, прежде чем быстро ухватиться за другой край верёвки, подтягивая её ближе одной рукой и вжимая рукоять УПМ, чтобы дать газу. Из-за малого количества топлива, они вдвоём влетают в окно какого-то здания, с треском выбивая окна, которые сыпятся на них осколками, а они оба испускают болезненные стоны, пытаясь найти в себе силы, чтобы встать. Джейсон шипит от резкого удара ребром об твёрдый пол дома, приподнимаясь на локтях и осматривая Дика, который лежал на спине, пытаясь хоть немного встать и принять сидячее положение. На лице виднелись мелкие порезы от осколков стекла, пока сквозь приоткрытый рот он пытался медленно сделать вдох, проверяя, не получена ли какая-то травма лёгких из-за подобного приземления. Через пару секунд относительной тишины, Дик наконец еле как усаживает себя, замирая и смотря через мутные окна на титана, который, кажется, уже забыл про них, направляясь в какую-то свою сторону. Это давало лёгкое чувство успокоения, но это не означало, что им можно расслабиться, наоборот — насторожиться еще сильнее. — Я правую ногу не чувствую. Зрачки Джейсона сужаются, когда он слышит чужие слова, а после пробегает по телу командора еще раз, чтобы убедиться, что нога точно на месте. Сильный ушиб, перелом, разрыв связок — всё это звучало крайне, крайне паршиво. Они здесь сейчас вдвоём, скорее всего никто и малейшего понятия не имеет, в каком они оба районе, а даже если и имеют, то не факт, что смогут добраться до них, пока их не найдёт какой-нибудь затаившийся титан. Джейсон мог бы вытащить их оттуда, но у него закончился газ, а того, что есть у Дика, вероятно может не хватить на то, чтобы поднять их обоих в воздух. Вся эта ситуация была абсолютным дерьмом, потому что он и малейшего понятия не имел, что сейчас стоит сделать. — Чëрт тебя дери, Грейсон. Просто чëрт. тебя. дери. Где твой дружок Уэст, когда он так нужен? Всегда же хвостом за тобой плëлся! Он раздражённо вздыхает, поднимаясь со своего места и подходя к Дику, чтобы опуститься на колени со стороны его ноги, протягивая к ней руки. Прощупав всю ногу, он ощущает как сильно она напряжена. Скорее всего, мышца скрутилась и пережала доступ к стабильному кровотоку, от чего нога начала быстро неметь, теряя чувствительность. Приподняв её и слегка дернув, он заметил, как Дик прикусил губу, шипя сквозь стиснутые зубы, но не позволяя себе большего. В конце концов, им стоит вести себя потише. Совсем не понятно, что их может ожидать через минуту или две, поэтому все чувства всё ещё остаются обострёнными. — Не думаю, что у тебя перелом, но связка может быть порвана. Жить будешь. Если мы, конечно, выберемся отсюда. — Взлетим на УПМ, нога не проблема. — У меня газ закончился. Дик заметно напрягается после его слов, даже если старается этого не показать. Теперь вся ситуация ощущается еще хуже, чем ранее, и он прекрасно ощущает, как шестерёнки в голове Дика, которые до этого момента быстро крутились, теперь застыли, словно между зубчиками застрял какой-то мусор, мешающий мыслить в правильном направлении. Он оглядывает обстановку вокруг них, пытается хоть за что-то зацепиться взглядом, что могло бы оказаться сейчас полезным, но совсем ничего не находит. Конечно, он подозревал, что рано или поздно с ними случится что-то непредвиденное, из-за чего они потом умрут, но он никогда не думал, что они умрут в подобной ситуации, а не от того, что их разорвут мощные челюсти титанов. Газа в его балоне явно будет недостаточно, чтобы поднять их двоих, а если и достаточно, то нет никакой гарантии, что им хватит его на то, чтобы потом подтянуть себя на тросе. Голова совсем отказывается работать и он вплетает ладонь в свои тёмные волосы, тяжело выдыхая и сглатывая липкий ком в горле, неприятно мешающий дышать. — Уолли с его отрядом не знают, что мы в этом районе, мы не успели пересечься после обвала. Дик поднимает лицо, чтобы смотреть в глаза, а может даже глубже — в самую душу. Джейсон любит этот взгляд, но только не в ситуациях, подобных этой, потому что это никогда не означало ничего хорошего. Это лишь заставляет его передернуть забитыми плечами, пока пальцы нервно разминают чужую ногу, чтобы не дать проблеме со связкой усугубиться. — Джейсон, ты должен уйти один. Моего газа в балоне хватит, чтобы ты добрался обратно. — Заткнись, ни за что! Ты себя хоть слышишь? Я тебя не оставлю. Он мягко улыбается, осторожно касаясь ладонями поледеневших щёк, чтобы притянуть его ближе, незамысловато касаясь губами, но достаточно, чтобы Джейсон потянулся к нему, ощущая сладковатый привкус от горячего столкновения. Он быстро понимает, что Дик уже всё решил за них двоих. В груди чувствуется неприятное давление, когда он отстраняется, хмурясь и кривя губы. Всё не должно было быть так. — Нет. Нет, нет, Дик-...птичка, я не могу оставить тебя здесь. Это слишком опасно, а ты слишком важен. Ты нужен мне, ты нужен всем! Я-...я не хочу вернуться обратно и узнать, что тебя здесь уже не будет. Дик продолжает ему улыбаться. Черт возьми, Джейсон хотел бы, чтобы он хоть раз показал что-то другое, кроме этой улыбки, потому что он знает, что обманется ей, поверит и сделает так, как ему скажут, просто потому что вид этой маленькой нежности с дрожащими уголками заставлял его становиться слабым. Он никогда не мог себя таким назвать, он всегда был пробивным, всегда был сильнее, чем остальные, но сейчас собственные силы казались абсолютно бесполезными. Он так не хочет оставлять его здесь, зная, что с ним может случиться всё самое худшее, чего он не заслуживает. Дик должен жить, из них двоих он единственный, кто действительно заслуживает счастливого конца и спокойной смерти в старости, но никак не здесь, когда где-то рядом ходят мутанты, против которых он лишь беспомощный человек с парочкой тупых лезвий. Но он понимает, что просто сидеть здесь — не вариант. Он должен попытаться. — ...я вернусь за тобой, клянусь. Просто пообещай мне, что ты будешь в порядке и дождёшься меня, ладно? Джейсон льнет к нему, пытается насытиться краткими прикосновениями и близостью тел, пока собственное лицо утыкается в изгиб шеи, чувствуя, как быстро бьётся венка пульса. Он знает, что Дику тоже безумно страшно, даже страшнее, чем ему самому. Никто не хочет умирать, никто не хочет подвергать себя опасности, но он готов пойти на это, как всегда жертвуя собой. Чертов протагонист. Нет. Нет, сегодня он останется жить. Джейсон даёт себе слово, что всё будет хорошо, что они оба будут в порядке, что после всего этого вернутся, чтобы просто утонуть в теплоте объятий, давая измученным телам передышку. Либо так, либо никак. — Обещаю. Они смотрят друг другу в глаза, пытаясь, наверное, запомнить всё до мельчайших деталей. У Дика они слезятся, но Джейсон об этом не скажет, потому что знает, что у него тоже. Так страшно думать, что он не справится с задачей. Так страшно, что больше не сможет его увидеть, если облажается, если не успеет, если не вернётся. Если. Сквозь дрожь во всём теле, он поднимается с пола, пока Дик вынимает свои баллоны с газом, передавая их, когда один стукается о пол с глухим звуком — пустой. Стараясь отвернуться как можно быстрее, не позволяет себе оборачиваться, ведь отлично понимает, что ещё один лишний взгляд и он останется здесь, словно маленький ребёнок, который не желает расставаться. Клинки в руках трясутся от его тремора, когда он вставляет их в ножны, чтобы сменить пустую цистерну, делая медленные шаги к разбитым окнам и разваленной стене. Прикусив губу, он делает глубокий вдох, прежде чем спрыгнуть на соседнюю крышу, которая была чуть ниже, собираясь с духом и заставляя себя бежать так, как он никогда не бежал. Действовать нужно быстро, резко и чётко, чтобы не допустить непоправимых ошибок.       Проносясь сквозь бесконечные крыши, он чувствует, как начинает задыхаться. Его тело не может истязаться бесконечно, у всего есть свой предел, но он пытается выжать максимум, заставить себя делать невозможное, потому что сейчас не было ничего важнее Дика, который находится в чертовой беспомощности, не имея и малейшей возможности спастись, если случится худший из возможных раскладов. В глазах скапливаются слезы, затруднящие обзор, но он не может перестать думать, не может унять свои чувства и отложить отвратительный страх на потом. Сердце заходится в нескончаемом марше, пока звуки сапогов раздаются в его ушах противным скрежетом. Он не смотрит по сторонам, не зацикливается на опасности, которая может поджидать совсем рядом, потому что мозг перестал работать, а чувства перевешивали здравый смысл. Сосредоточиться не получалось, и не получится — он знает точно, пока пытается не дать себе свалиться от усталости и ломоты во всех мышцах, напряжённых и абсолютно больных. Чужой, но знакомый голос слышится совсем рядом, заставляя его резко тормознуть, не без усилий удерживая равновесие, от чего носки твёрдых сапог снесли пару кусков черепицы, которые с характерным звуком посыпались вниз. Обернувшись на звук, он замечает рыжую макушку Уолли, который быстро сокращает между ними расстояние, а вместе с ним и его отряд. Точнее то, что от него осталось. Было заметно, что многих не хватало, но он мотнул головой, стараясь вообще сейчас об этом не задумываться. И без того было тошно. — Джейсон! Боже, я уж думал, что всё — конец. Постой, Грейсон не с тобой? Он испускает жалобный стон, пытаясь не разрыдаться прямо сейчас, когда видит, как хмурятся рыжие брови, а ладони сжимаются в кулаки. Он не имеет никакого права держать такую долгую паузу, продолжая давать Уэсту возможность додумывать самое худшее, но говорить с комом в горле чертовски сложно. Ему приходится несколько раз сглотнуть, прежде чем он выравнивает свой голос, вбирая такой необходимый сейчас кислород. — Он жив. Пока что жив. Умоляю, скажи, что у кого-то здесь есть хотя бы один лишний баллон с газом. Уолли, он ранен. Я обещал вернуться за ним. — Ты что, оставил его там одного? Ты, блядь, оставил его там!? Ты, должно быть, шутишь! Чем ты думал, Джейсон!? Пару предательских слез срываются с его глаз, прежде чем он с силой хватает Уолли за грудки, встряхивая так сильно, что тот на секунду теряется, пытаясь оттолкнуть грузное тело от себя, когда Джейсон налегает, ненавистно проговаривая ему в лицо: — Заткнись. Заткнись, черт возьми! Да пошёл ты! Думаешь, мне было легко!? Мне пришлось это сделать! Дай мне чертов баллон с газом, а не разговаривай, пока он находится в опасности, мудак! На пару секунд между ними повисает опасная тишина, настолько тревожная, что никто из стоящих рядом солдат, кажется, даже не дышит. Уолли опускает взгляд вниз, отцепляя один из своих баллонов с газом, после чего Джейсон ослабляет хватку, отпуская его и перехватывая увесистый баллон в руки, открепляя пустой и отбрасывая его куда подальше, прежде чем зафиксировать и щелкнуть креплением. — Этого хватит, чтобы добраться обратно за стену. Верни его домой. Просто верни его домой, пожалуйста... Джейсон мелко кивает, прежде чем сделать глубокий вдох и ринуться в обратную сторону, молясь всем известным богам, чтобы с Диком всё было в порядке.       Наверное, из-за всей этой ситуации у него открывается второе дыхание, потому что он, по собственным подсчётам, оказывается у нужного здания за пару десятков минут, впрыгивая в него и цепляясь ладонями за края пробитой стены, подтягивая тело и врываясь внутрь, прежде чем оглядеть комнату, быстро цепляя Дика взглядом и подбегая ближе. Упав рядом, он чувствует, как больно саднят сбитые колени, но это становится абсолютно неважным, когда прохладное тело прижимается совсем близко, а сдавленный вздох утопает в чужой одежде. Он жив. Он жив, он в порядке. Он будет в порядке. Они будут вместе, они выберутся отсюда, всё будет хорошо. Волна облегчения прокатывается по всему телу, когда он отстраняется, чтобы взглянуть во влажные глаза напротив, оставляя мелкий поцелуй на щеке. — Я здесь, я вернулся за тобой, мы выберемся. Иди сюда, я помогу встать, нам нужно уходить как можно скорее. Он помогает ему подняться, отцепляя один из баллонов со своего УПМ, вставляя его в крепление на бёдрах Дика и проверяя, всё ли крепко держится. Взгляд мечется к чужой больной ноге. Выглядит хреново. Выглядит хуже, чем было, и это заставляет его начать нервничать. Он осторожно, поддерживая командора за талию, подводит его к дыре в стене, сжимая его бок и целомудренно целуя в макушку, пытаясь не показывать собственного страха. Он так боится, что сейчас что-то может пойти не так. — Слушай внимательно: ты идешь первым, чтобы я мог контролировать твоё состояние сзади. Знаю, что правая рабочая, но придётся ситуативно переносить точку опоры на левую ногу. Газа в балонне достаточно, чтобы добраться за стену, поэтому не экономь, действуй быстро. Чем скорее мы выберемся из этого ада, тем лучше. Грейсон смотрит на него через плечо, губы подрагивают, а руки трясутся не меньше, чем его собственные. Он говорил с такой уверенностью, что Дик правда верил ему, даже если прекрасно понимал, что никто из них двоих не может точно знать, что они смогут добраться назад до того, как газ закончится, а УПМ откажет им в работе без топлива. Нет. Нет, не сейчас. Они подумают обо всём этом потом. Осмыслят ещё раз, но только когда выберутся. Надежда есть и они должны за неё цепляться, пока это ещё возможно. Пока последний свет ещё не погас, а силы ведут их к продолжению жизни. Пока они всё ещё вместе. Пока ещё бьются сердца в унисон. — Давай возвращаться домой, крылышко.

***

      За окном уже давно смеркается, стоит приятная ночная тишина, сквозь которую где-то вдалеке слышны звуки сверчков и цикад, затаившихся в клочках травы, дрожащей на ветру. В комнате, где тусклый свет от огоньков свечей создавал гармонично-интимную атмосферу, разносились звуки влажных касаний губ, сливающихся в горячем поцелуе, почти жадном, лишённым лёгкого трепета, который присутствовал, когда они только вернулись сюда после медпункта, устало заваливаясь и лениво касаясь друг друга, но лишь до тех пор, пока внизу живота не начало тяжелеть, а голова не пошла кругом. Несмотря на всю грубость собственных пальцев, смазанных в маслянистой жидкости из украденного за спиной медсестры пузырька, он старается двигать ими как можно нежнее, делая аккуратные поступательные движения, когда в Дика уже давно с лёгкостью проскальзывало два пальца, а сам он пытался не отрываться от чужих губ, чтобы не позволить звонкому голосу быть услышанным. Шумоизоляции здесь, естественно, хорошей не было, поэтому приходилось сдерживаться, чтобы случайно не привлечь чужое нежелательное внимание. Черт возьми, его щеки безумно горят от собственных непотребств, которыми они сейчас занимаются, сражённые порывом наплывшей страсти, сравнить которую можно было, разве что, с голодом или жаждой. Поглощать друг друга было так приятно. Так же, как и чувствовать теплоту пальцев, толкающихся неспеша, но до невозможного правильно, задевая нужные точки и заставляя всё тело содрогаться, а кожу покрыться мурашками. Тёплые губы скользят по линии челюсти, опускаясь к шее, чтобы влажной дорожкой перейти к груди, осыпая её красными следами, которые нельзя было оставлять на шее. Никто не должен знать об их близости, об их особых отношениях и чувствах, которые они позволили испытывать друг другу, потому что противостоять этому не было сил. А, быть может, никто из них этого не хотел, но так даже лучше. Им обоим нравится идея, что это что-то похожее на судьбу, на изначальное предназначение, которое переросло во что-то более глубокое, до безумия любовное и горячее, почти раскалённое. Это плавит их обоих, заставляя переступать границы и забывать весь ужас, что творился вокруг них, пока тела находились вплотную, а сердца синхронизировались, чтобы тихо стучать в унисон. Под пеленой искренности они оба не ощущали страха, не видели те ужасы, встающие перед глазами, как только внимание было рассредоточено. Окровавленные тела товарищей, вывернутые кишки, отброшенные на несколько метров конечности и застывшие гримасы дикой боли, которую испытали те, кто после покинул этот мир навсегда. Многие из них были зачислены в пропавших без вести, потому что их не смогли увезти назад, бросая горы трупов там, где придётся, чтобы не пойти вслед за ними. Всё это до жути страшно, но сейчас, на короткий миг, можно забыться и не вспоминать. Хотя бы на чуть-чуть. Когда Джейсон добавляет третий палец, Дик тихо мычит сквозь сомкнутые губы, цепляясь за его предплечье, чтобы после откинуться на подушку, стоит пальцам коснуться простаты, а зубам сомкнуться на набухшем соске, бусину которого ласкал мокрый язык. Ощущений было слишком много и мало одновременно. Хотелось большего, получить сейчас и никогда не лишаться этого, застывая в моменте навсегда, чтобы разделять общее тепло, исходящее от пылких тел. Движения чужих пальцев становятся резче, свободнее, но ощущаются не менее приятно, когда Дик прогибается в спине, подмахивая крепким тазом, чтобы насадиться глубже и войти в заданный Джейсоном темп. Размеренный, тягучий и стягивающий узел в животе становится лишь сильнее, когда их губы снова сталкиваются, прежде чем метнуться на ухо, обжигая его пламенным дыханием. — Ты отлично справляешься, птичка, просто умничка. Как ты себя чувствуешь? Всё в порядке? Дику приходится напрячь себя, чтобы заставить собственный мозг работать, а не просто поддаваться на сладкие комплименты в ушко, на которые всё его тело откликается, подаваясь ближе, ища дополнительной ласки или стимуляции — чего угодно от Джейсона было бы сейчас достаточно. Он первые пару секунд что-то несвязно мямлит, стараясь привести голос в порядок и говорить без дрожи, но ощущения приятных искр во всём теле не дают ему нормально сосредоточиться. — Мм...о-ох, я-...я в порядке, Боже, просто...— М-мхх... — Просто не останавливайся, пожалуйста... Джейсону приходится сглотнуть. Это возбуждает сильнее, от чего ему приходится собрать всю свою волю в кулак, чтобы не вдавить его в этот матрас, превращаясь в дикого зверя, потому что Дик такой чертовски прекрасный. Блядски заводящий, распаляющий его с каждой секундой лишь сильнее, когда этот дрожащий голос отчаянно просит его, ломается, пытаясь удержать собственные стоны, от которых всё плыло в голове, не оставляя ни единой благой мысли, только желание запачкать и присвоить. Он идеальный, мягкий и нежный, гнущийся так, как Джейсон захочет, показывающий всю красу своих мощных бёдер, раздвинутых перед ним, и подтянутых упругих мышц, рельефно выделяющихся от падающих на них теней. — Господи, да ты же с ума сводишь. Джейсон шепчет это почти неосознанно, озвучивая как что-то вырвавшееся, потому что терпеть такого Дика было чем-то невыносимым. Он старается не грубеть в движениях пальцев, но это слишком сложно, от чего он толкается ими сильнее, наращивая темп и наблюдая, как Грейсон зажимает свой рот ладонью, а на глазах выступают мелкие слезинки удовольствия, срывающиеся с длинных чёрных ресниц. Он бы очень хотел поиграть с ним ещё. Растянуть прелюдии на множество долгих часов, чтобы в конечном итоге довести Дика до состояния плаксивости под ним лишь одними пальцами, но терпения в запасе у него не так много, поэтому он успешно тратит его полностью, с характерным звуком вынимая пальцы, когда в комнате повисает недовольный стон, и ему кажется, что Дик почти готов зарыдать от неудовлетворённости. — Ну-ну, птичка, не делай такое личико. Потерпи совсем немного, я не хочу, чтобы тебе было больно, хорошо? Дик мелко кивает, откидывая голову назад и ожидая, когда легкий жар подступает к его щекам. Он старается не обращать на это внимания, но это немного тяжело, когда даже в кончиках пальцев ощущается покалывание от безграничного желания большей близости. Джей лишь приглушённо хмыкает, выливая всё то же масло на ладонь, прежде чем снова отставить его на пол, пока рука касается собственного давно вставшего члена, от чего он выпускает низкий вздох, проводя ладонью по всей длине, хорошо смазывая, чтобы максимально облегчить процесс, делая всё плавно и гладко. Сделав ещё несколько движений по члену, он нависает сверху, упираясь одной рукой в подушку по одну сторону от головы Дика, чтобы направить толстый ствол внутрь, мягко проскальзывая головкой, от чего Дик теряется и начинает слегка панически дрожать, прежде чем Джейсон осторожно целует его, стараясь не напирать и делать мелкие, медленные толчки, не спеша входя внутрь. Дик почти теряет связь с реальностью, когда член спустя долгие минуты наконец входит полностью, а из припухших губ вырывается стон, от чего Джейсону приходится зажать его рот ладонью, дрожаще-низко выдыхая вперемешку со смешком, когда Дик хватается за его плечи, мелко впиваясь ноготками в шрамированную кожу. Дав ему достаточно времени привыкнуть, Джейсон начинает медленно двигаться, делая плавные толчки и стараясь подобрать правильный угол, пока Дик начинает тихо мычать что-то несвязное ему в ладонь, прикрывая глаза, от чего реснички мило дрожат, мелкой тенью падая на красные щеки. Он совсем не спешит с ним, делает всё так нежно, что Дику кажется, что он начинает сходить от этого с ума, смыкая ноги вокруг крепкого торса, — от чего правая болезненно ноет — чтобы почувствовать его ещё ближе, царапая плечи, потому что его зажатый между ними двумя член приятно тёрся о каменный пресс Джейсона, который рычаще стонал ему на ухо, вызывая электрические разряды по всему телу. Ощущения граничащие с безумством, но настолько приятные, что хочется получать лишь больше, сильнее. В ночной тиши их наверняка даже так было слышно, как и немного скрипящую кровать, прогибающуюся под весом их тренированных выносливых тел, но с каждой секундой это становилось совсем, совсем неважно. Их тела действовали и двигались из желания, из страсти, из похоти — из всего, что было нельзя, что считалось неуместным и запретным, неприемлимым в их положении. Слишком хорошо, чтобы запретить себе. Слишком хорошо, чтобы остановиться и не продолжать. Ускоряющиеся толчки вводили в экстаз, заставляли обоих забываться так сильно, что сдерживать стоны становилось уже просто невозможно, но слишком необходимо, от чего дышать было так чертовски трудно, задыхаясь в нежности секса, который грубел всё сильнее, отзываясь шлепками кожи о кожу по комнате. Перед глазами стреляют звёздочки, на плечах сияют кровавые царапины, а все бывшие установки слетают в никуда, от чего Джейсон впивается засосами в шею, оставляя алеющие следы и парочку укусов на плечах. Дик вовсе не против. Боже, он был бы не против чего угодно, если бы это было от него. Поэтому он лишь отвечает громким мычанием и языком своего тела, которое, кажется, сейчас боготворило Джея и всё, что он делал с ним, раскрепощая полностью и не оставляя и капельки святого. Слезы стекают по бронзовым щекам, впитываясь в подушку, когда Дик перестаёт себя контролировать, метаясь по кровати и давая понять, что он близко. Так близко к краю, почти падающий в забытье, желающий провалиться туда и никогда не выбираться. И Джейсон очень хочет ему это дать. Коснувшись и сжав в руке его истекающий аккуратный член, он быстро надрачивает ему, видя, как Дику приходится прикусить подушку, чтобы не кричать, когда слезы беспрерывно текут по щекам, а сам он весь безумно дрожит, насаживаясь глубже и принимая усиленные ласки. Его хватает совсем не надолго, прежде чем он кончает Джейсону в кулак, содрогаясь и чувствуя, как все мышцы скрутило разом, а после отпустило, заставляя его по кукольному обмякнуть, позволяя делать с ним всё, что душе будет угодно. Он тихо хнычет, гиперчувствительный после яркого оргазма, когда Джей ещё какое-то время продолжает толкаться в него, прежде чем мягко выскользнуть, спуская ему на бедро и почти придавливая своим весом, если бы не вовремя выставленные руки, удерживающие его от падения сквозь агоничную тряску. Рассудок поплыл настолько, что никто из них двоих даже не мог нормально отдышаться и взглянуть друг другу в глаза, ощущая давления спертого воздуха в груди. Сглотнув вязкую слюну, Джейсон оставляет на губах Дика нежный поцелуй, прежде чем лечь рядом, притягивая всё ещё не отошедшее тело к себе, вовлекая в клетку объятий, чтобы Дик мог зарыться носом в его часто вздымающуюся грудь, наконец позволяя телу полностью расслабиться и почувствовать себя в безопасности. Даже если эта безопасность была абсолютно мнимой и невозможной в условиях, в которых они находились. Это всё может подождать. Это можно оставить на потом, когда будет важно что-то ещё, помимо их двоих, сливающихся друг с другом, объединяясь в настоящую близость. Они оба молчат. Никто не роняет лишних слов, потому что никому и не хочется. Приятная тишина и лишь тихий шум цикад на фоне сейчас позволяют войти в лёгкий транс и, если не уснуть, то провалиться в лёгкую дрему. Никто из них не знает, что будет завтра. Проснутся ли они вообще, встретив очередной рассвет, означающий, что они всё ещё здесь, чтобы бороться. Но сейчас это, как и всё остальное, кроме них двоих, становится неважным. Сущим пустяком и глупостью. Они не имеют права расслабляться, не имеют права чувствовать, желать и любить. Но это всё будет потом. Когда-нибудь в далёком, совершенно невозможном будущем. А пока они просто вместе, просто делят одну постель и одно сердце. И этого достаточно. Этого навсегда будет достаточно. Всегда вместе — никогда порознь.