Одна на двоих

      Во мраке, делающем офис огромным, почти бесконечным, Олег совсем один: и бездушная Венера Боттичелли пусто смотрит только на него, и вытянувшееся пространство давит жуткой унылостью, и отшельническая ночная тишина жужжит противными помехами в ушах, нарушая единение безучастного взгляда с уличными огнями, россыпью пылающими в далёкой низине дорог и узких переулков. Он стоит, заломив руки за спину, над кажущимся лишь безжизненной диорамой городом, старинным, мрачным, до боли знакомым и свысока будто высматривает в нём что-то ещё неизведанное; он явно скучает, когда в строгие и хмурые глаза не бросается новизна, отчего крепче сжимает запястье и смиренно прикрывает веки, прислушиваясь к внутренним распрям, подорвавшим с холодной постели.       Опять Сирия и её война, иссушившая моральные ресурсы настолько, что и спустя годы после возвращения в сырость и мрак родины он не может отделаться от преследующего отпечатка бойни и морально отмыться от крови. Легче, когда, болезненно проснувшись посреди ночи от очередного кошмара, он зарывается в почти мандариновые волосы и чувствует спросонья обвивающие его руки, от мягких и, возможно, даже неосознанных объятий которых он неизменно растягивается в ухмылке и нескоро, но засыпает, обычно спокойно. А сейчас… а сейчас Серёжа наверняка безуспешно пытается свалить с вынужденного и ужасно затянувшегося визита в лапы партнёров, инвесторов и прочей часто порицаемой им за бесчеловечность элиты и улыбается им широко, но натужно, не как Волкову, и разговаривает через силу, не как с Волковым.       Наверное, наедине с кошмарами он всё-таки позорно немощен без Разумовского.       Хочется стыдливо зарыться в ладони, но чужой всплеск доносится до комнаты будто нехотя и скоро растворяется в ней, словно пугается в миг развеянной задумчивости и не нарочного призыва насторожиться. Олег уверен, что никаких предшествующих звуков не было: порой в тишине можно расслышать и собственное ровное дыхание, а звучный шлепок воды – нет? Глупо полагать, что это так. От выученной подозрительности едва отрезвляет факт, что без приглашения на жилой этаж могут войти только двое, но удушающее подсознание чувство странности делает его шаги крадущимися и неразличимыми в немом гуле серверов в дальней части коридора, а ритм сердца сбитым, пусть внимательный взгляд и не нащупывает ничего необычного, кроме слегка приоткрытой двери ванной, через крохотную щель которой звук не проник бы столь отчётливо. — Какого хрена можно забыть там в ночи? — Он ругается слабым-слабым шёпотом, лишь незаметно двигая побледневшими губами, прижимается к стене и приоткрывает дверь бесшумно и бдительно, выкраивая время на обдумывание действий.       Интригующе темно – комнату освещает только десяток свеч на полу и толстом бортике ванной, до чьих гибких огоньков не дотягивается дуновение от движения у входа, и подсветка высотки по ту сторону панорамных окон; маняще тепло – зеркало над раковиной покрылось плотной белизной дымки, и в лицо Волкову повеяло духотой, забивающей лёгкие спёртым воздухом. В интимной безмятежности лишь стройная голень с лопающимися пузырьками пены, стекающими на пол, по-хозяйски перекинута через край, флегматично покачиваясь и разбрызгивая воду явно не с минуту: рядом с пушистым ковриком скромно отбрасывает тень пламени намечающаяся лужица. Олегу нетрудно узнать в гламурных повадках уставшую диву: ароматические свечи, чей приторный запах, возведённый в абсолют, ярко улавливается обонянием, расслабленные жесты и неоглашённое уединение с уютной негой – всё так ознаменует незаметно вернувшегося Серёжу.       Знакомый силуэт слабо обрамлён лентой жёлто-белого света, делая его непривычно ломаным и острым, едва ли не отталкивающим грубостью и безжизненностью линий, а срез волос – небрежно рваным. Выдаёт и то, что наверняка где-то вне поля зрения Олега на кафеле пола расположился узкий бокал с недопитым сладким шампанским, у стиральной машины – сваленная в кучу модная одежда: гении редко бывают слишком чистоплотны, с чем Волков почти смирился, но всё равно досадно покачивает головой, пока чуткое внимание не привлекает нарочно дрогнувшая вода – фигура немного, как бы приветливо наклоняется в сторону двери. — Олеж, я знаю, что ты прячешься и подглядываешь за мной.       Голос ласков и заметно утомлён – Разумовского всегда изматывали долгие беседы с малознакомыми людьми, потому что лишь со своим мужчиной он может говорить часами, не выискивая двойное дно у слов и не фильтруя собственную речь, может вообще молчать, ведь Волков через года пронесёт способность понять его с полужеста, с одного взмаха трепещущих ресниц. На него не сердятся за выходку, но Олег всерьёз боится спугнуть хрупкое наваждение, отчего и дверь приоткрывает неспешно, и заходит беззвучно, размеренной поступью пробираясь к краю ванной, на который и садится аккуратно, чтобы не потревожить редкий покой. Он обжигается исходящей от тронутой рябью глади воды испариной, а цветочно-мыльный аромат раскрывается сильнее: чудится, что комната обросла мифическим садом, а Серёжа, по середину груди укутанный тёплыми объятиями воды, в ней точно ответвление бога Диониса, отождествлённого с растениями.       Разумовский наверняка и не догадывается, что выглядит эстетично непорочно: ровная фигура искрит редкими отблесками подсветки, спокойное дыхание едва разводит рёбра, и смотрит он так по-своему изучающе из-под спавшего ажура рыжей чёлки, что только лишь неповторимый взгляд способен довести до оргазма идеалов, от которого Волков и не обуздывает обоснованный порыв нежности. Он невесомо, одними кончиками пальцев касается его колена, возвышенного над водой, и встречает мелкое вздрагивание от контакта слегка шероховатой кожи с разгорячённой и чувствительной, протяжно, чтобы в точности ощутить каждый миллиметр, удлиняет прикосновение, оглаживая оголённую голень и собирая остатки мыльной пены, обхватывает лодыжку и трофейно заводит её к себе на плечо, не прикрытое футболкой, ласкаясь к ней щекой и губами, оставляющими воздушные поцелуи.       Серёжа заливисто улыбается и довольно щурится не только от вида покорённого мужчины и лёгкой щекотки от касаний, но и потому что, зная причину позднего бодрствования, несказанно радуется спокойствию Олега после очередного кошмара – ради семейной атмосферы чистой любви и комфорта он готов сделать, по правде, слишком много, будучи уверенным, что это взаимно: карие глаза, в полумраке ставшие не метафорично чёрными, честно смотрят на него с диким обожанием и бесконечной преданностью, и не нужны никакие слова, чтобы понять мысли друг друга. Разумовский вытягивает руки и одними губами произносит «Иди сюда», крепко обнимает и мочит тёплыми каплями шею, когда нетерпеливо сливается в пылком и долгожданном, ненасытном и мокром поцелуе, и зарывается в тёмные волосы, перебирая их пряди, лишь бы хоть на толику справиться с нахлынувшими эмоциями.       Оба напирают и безвозвратно отдают в поцелуй всё накопленное за бесспорно тяжёлый день: все переживания, страхи, ощущения, радости и воспоминания, все в спешке несказанные признания и отложенные прикосновения, всю так и пылающую любовь, что горячит сердца, и соскучившуюся нечеловеческую привязанность. Может, их поза и не совсем располагающая к долгой нежности, но оторваться от уз безрассудства видится едва ли возможным из-за бесконтрольно переполняющей радости встречи и дурманящего тепла, покрытого вуалью запаха цветов и отголосками выветрившихся парфюмов. За в неге прикрытыми веками не видно и тени горящей иллюминации здания, и всё же чувствуется бессовестное подглядывание города за скрытой стеклом и бетоном ревнивой манией обожания и владения, раскованными движениями плавящихся губ и потяжелевшими ритмами томного дыхания. — Почему не сказал, что пришёл домой? — В осипшем шёпоте военного ни толики злости или негодования, только обеспокоенный интерес. — Не хотел будить. А ты испугался, что кто-то посреди ночи, проникнув в здание с дохренищей серверов с персональными данными, побежит бултыхаться в чужой ванне, да ещё и с пенкой и свечками? Олеж, ну не солидно это. — Не солидно, потому что уточки-пищалки не хватает?       Конечно, Волков осознаёт абсурдность концепции, но его слишком греет завивающаяся издевательская усмешка, сдерживающая истерику, и радость взгляда, потому сам он не усмиряет смех – диалог странный, ни о чём, но жуть как приятно беззаботно соприкасаться лбами и болтать о ерунде, заигрывающе смотря глаза в глаза и невербально призывая к чему-то большему в повиснувшем в воздухе молчании. Оба явно понимают, что с нынешней занятостью и замученностью они телесно истосковались настолько, что больно сводит нутро каждый раз, когда при переодевании они мельком заглядываются на оголённый контур тел друг друга или ограничиваются обоюдными ласками, потому момент лёгкого исступления особенно страшно упустить – они кульминационно переводят мутные взгляды на багровые губы напротив и с мгновение с замиранием сердца согревают их взволнованным дыханием, выжидают, кто сорвётся на погоню первым.       Нападают слишком синхронно, впиваются страстно в поцелуй с новоявленным оттенком разврата – не различить, кто кого.       Губы двигаются пошло и без устали, всепоглощающе вгрызаясь друг в друга, и Серёжа умудряется осторожно прикусить кончик чужого языка, раззадоривающе показав взбушевавшуюся наглость и прыть, и не ожидает, что Олег резко отстранится и невидяще уставится на хаотично попадавшие по бокам мандариновые волосы, заострившиеся в темени черты фарфорового лица и по-хмельному броский блеск радужек, в замыленном голубом взоре которых двоится картинка жаждущего, тёмного взгляда, вздымающихся широких плеч и быстро оборвавшейся ниточки слюны. Он не успевает сфокусироваться, как мужчина рывком припадает к его шее и расчётливо цепляет зубами тонкую кожу в опасной близости от артерии, однозначно оставляя собственническое краснеющее пятно – внезапный, почти бесконтрольный порыв, но приторно лелеет самомнение краем глаза замечать, как ошарашенность сменяется одобрением.       Дальше только развязные и мокрые поцелуи в доверительно предоставленную шею – Волков целует и зализывает везде, где достаёт: то кадык, то чуть поодаль от него, то прямо под острой челюстью, то вдоль выступающих ключиц и ямку между ними. Он, изголодавшись, нападает и на открытую часть плеч и совсем не боится случайного неосторожного движения, что может уронить его в воду прямо в домашних штанах с принтом смешных волчат, и игнорирует холод, обдающий ревнивые следы влажных ладоней Разумовского на своей голой спине, концентрируется лишь на едва слышных подскуливаниях и томных вздохах от волнения эрогенной зоны, сводящих с ума долгожданной сладостью: он уверен, что весь мир и за пределами комнаты ограничен только звуками их удовольствия и удушающим ароматом химозных цветов.       Олег скорее инстинктивно, чем намеренно заводит ладонь между сведённых коленей, пылающих огнём возбуждения, и проворно съезжает вниз по бедру, властно смяв его у паха – никто не останавливает, только на секунду сбившимся дыханием демонстрируют, что пришлось слишком по нраву бесстыдство. Он не хочет позволять себе мучать тактильными издёвками не менее взвинченного Серёжу, исподлобья проникновенно смотрящего на него в немой мольбе – он желает видеть, как тот, сверкая от истомы наслаждения, сгорает дотла и растворяется в мягком облаке ощущений, потому без промедлений чутко обводит его член по длине и совсем деликатно надавливает на головку, с усладой внимая сорвавшемуся стону, паточно резонирующему от высоких стен.       Волкова сморили тепло и интимность, и тонкие отблески контрастирующих ледяного и тёплого спектров света не помогают не действовать наощупь – выручает подлинное знание каждого миллиметра, каждой родинки и веснушки на мелко содрогающемся от текучих из-за воды движений теле. Он выучил от и до, кажется, всего Разумовского, целиком и полностью.       Ласки настолько размеренные, жадно вкушающие ответные подрагивания и выстанывания, шипения, скулёж, что зажмурившегося Серёжу гибко выламывает в пояснице, когда он подаётся бёдрами вперёд, под ладонь, любовно обвивающую член и в движениях распахивающую искреннюю заботу. Ему едва хватает сил, чтобы приоткрыть налитую нетерпением синь взгляда и метнуть её напротив, но они предательски заканчиваются в тот же миг, когда Олег радушно улыбается изгибом глаз и трепетно заправляет мешавшую медную прядь за ухо, раскрывая лучший вид на половину лица, что кажется кукольно неживой из-за потерянности Разумовского в пограничье реальности и небытия, от которого он рассеянно роняет макушку и механически сводит непослушные колени, и бездумно цепляется за выскальзывающую воду. Мельком он успевает заметить, что сам Волков изнемогает без внимания, насыщаясь исключительно извивающимся от недостающего удовольствия.       Голос надломлен и бесшумен, но Олег чётко различает в нём просьбу разделить ванну на двоих: из неприятного только то, что на мгновение приходится отвести руку из согревающей воды и обжечься обдавшим холодком. Мужчина несколько лениво и смиренно раздевается, и его по правде забавит вороватый взгляд снизу, что украдкой обгладывает целиком оголяющийся рельеф тела, обведённый слабым светом огней: тени одна за другой залегают так усладно и метко, что блеск испарины на натренированных мышцах будоражит Серёжу до покрывших плечи мурашек – не верится в подразумевающуюся им отговорку, что они появились от несуществующей в жаркой комнате прохлады. Он скоро замечает, что его плутовскую заворожённость раскрыли, и спешно отворачивается, упавшей чёлкой застилая полупрозрачный румянец, чем лишь вызывает умиление – однозначно манит читаемое между строк соблазнительное желание.       Вода приятно затягивает несдержанно опускающуюся вглубь кожу, и покрывшая её зыбь настойчиво подталкивает ближе: Волков едва успевает упереться в дно по бокам от чужой изогнувшейся талии, чтобы не рухнуть на кажущегося сладко изнеженным Разумовского, а ловко застыть в паре миллиметров от лица, заинтересованно смотрящего на него сквозь небрежно запутавшуюся в ресницах чёлку. Его взгляд не перепутать ни с чьим: Серёжин и безмерно нежно влюблённый, одновременно и осмысленный, и потерянный, с игристостью шампанского и спрятанной пошлостью; он так привлекателен, что Олег срывается на бездумное целование уголков жмурящихся глаз и по наитию спускается к скуле, кончику носа, верхней губе, завлекает в глубокий поцелуй и вжимается в приобнимающую поперёк спины руку, послушно подставляется под бесстыдно трогающую, сжимающую, гладящую от плеча до пресса ладонь, что, добравшись до низа, кульминационно обхватывает оба члена за раз.       В широкой ванной недостаточно места, мало кислорода, много касаний, и Разумовский съезжает с поцелуя, чтобы ухватиться за толику воздуха, но обрывается на протяжное выстанывание от собственного небрежного мазка по головке и сбивчивого вздоха Волкова, перетекающего в сдавленный стон: он всегда был более восприимчивым, чем мужчина, неукротимая армейская выдержка которого давит удушающим ошейником, от чего каждый его полузвук удовольствия или одобрения во время секса пробуждает что-то инфернально животное. Сейчас, неравномерно двигая ладонью в такт ломаных сердцебиений и стимулируя возбуждение, Серёже хочется сожрать всего Олега, все невесомые и пошлые поцелуи, все настырные подвиливания бёдрами и мимолётные голодные взгляды на его прикушенную червонную губу; хочется отдаться ему так, чтобы он как в последний раз вытрахал грехопадение на искусственно сотворённом алтаре.       Разумовский узнаёт всякую выступающую вену, каждое предвкушающее подрагивание и все интонации надсадных голосов, и ему нравится это чувство на пограничье абсолютного контроля и его отсутствия, когда он без остатка отдаётся зыбкому моменту и ощущениям партнёра: в безмерно любящих руках Волков словно совершенно слаб и карамельно пластичен, он будто забывает въевшиеся в подкорку сдерживающие устои и распаляется ради единственного человека, которому позволено творить рьяные наращивания темпа и наглые выуживания его рыка из накалённой до предела груди. Олег вынослив, но даже для него своеобразная пытка лаской оказывается крайней точкой, на которой он совсем теряет грань реальности и беспросветно доверяет самое сокровенное, что прячет от других за стальным взором и оболочкой из камня – прекрасную нежность.       Волков безоружен и всё же насквозь, точно пулями, поражает сдающимися всхлипываниями и прямолинейными покорными взглядами, хоть его бледно и неравномерно подсвечиваемое лицо асинхронно двигается в рассеянном любовании, пока тело, теряющее остатки самообладания и сдержанности, подстраивается под бессовестные ласки мягкой ладони, которая неритмично елозит и вверх, и вниз, и вверх, и вниз, чересчур скоро подводя обоих к насыщенному оргазму. Явно ощущается, как трепетная волна обоюдно достигает пика и забирает весь воздух из лёгких – Серёжа слишком больно вгрызается в губу и сильно жмурится, как будто мёртвой хваткой ловит ускользающие осколки здравого рассудка и рисующийся скулёж, но не сдерживает и йоты, стоит Олегу сладко обессилено, по-кошачьи прижаться к нему и обжечь мочку уха чуждым ему эмоциональным стоном.       В плеске воды унисон чувственных голосов звучит почти незнакомым, но чужеродность в миг рассеивается, когда Разумовского обнимают крепко, особенно – он и в беспамятстве от сморившей его вершинной эйфории безошибочно узнаёт почерк тактильности и не отказывает в её удовлетворении. Волков безмерно исповедально и доверительно льнёт близко-близко и кладёт голову на угловатое плечо, истомлённо утопая в ещё тёплой воде и всегда внимательных касаниях: Серёжа невесомо, едва волнуя гладь, кончиками пальцев водит вверх-вниз по изогнувшемуся позвоночнику, и Олег не видит его глаз, но почему-то уверен, что приглушённый ультрамарин вдумчиво провожает каждый тронутый миллиметр, игнорируя гипнотизирующий блеск огня и интригу уличного мрака. Лишь заострившиеся черты лица выдают, что Разумовский боится вовсе не соскользнуть, а упустить разгоревшийся в мыслях дьявольский бордель.       Ему всегда, но особенно сейчас слишком мало его прикосновений, движений, эмоций – вероятно, следствие маниакальной любви. Ему необходимо, чтобы Волков действительно прошёлся по венам вместо жаркой крови и физически смешался с внутренним миром – он странно ненасытен даже тогда, когда отдал и получил всё.       Лёгкое прикосновение к разгорячённой от низкого желания щеке, осипший голос, зовущий по имени так сдавленно, что сомневается, был ли услышан, и взгляд, который еле сдерживается, чтобы не метнуться в сторону, когда чёрный жемчуг глаз пронзает шаткий рассудок, а рваное дыхание жарко обдаёт губы. Видно, что понятливо и терпеливо ждут рвущиеся слова, но под обаятельным напором озвучить откровение беспокойно, и в раздумьях Серёжа не позволяет себе больше, чем поглаживать кожу, пристально наблюдая за бездонностью размытого взора, однако ломать душевный хрусталь больше не может – почти безвольно срывает «Хочу тебя». До Волкова, затуманенного прелюдиями, смысл сказанного доходит не быстро, но, стоит ему осознать, как он упирается оживлённо и вопросительно в пунцовое лицо напротив, ведь знает: Разумовский впадает в подобную искренность только в крайней эйфории и нетерпимости, когда затмевается всякая присущая робость.       Изнеженному окружающей теплотой и душным запахом цветов Олегу претило отрываться – пока он наощупь шарил в ящике под раковиной в мизерном отдалении от мужчины, на обрамлённом строгой красотой лице ненароком проступили театральные страдания, позабавившие раскрепощённого Разумовского: ему видится до безумия сексуальным, как в полумраке слегка перекатываются мышцы плеча, окаймлённые росой воды, а сдерживаемая в проказах улыбка пробивается невзначай, едва оголяя ряд ровных зубов. Волков исключительно невозмутим и расслаблен, но Серёжа верно убеждён, что только снаружи: в душе, кристаллически прозрачной для него, наверняка пожар разгорается от сокровенной атмосферы, привнесённой вольной пылкостью, и холодка, пробежавшего от смазки по кончикам чужих пальцев.       Серёжа в точности помнит движения и ощущения, но всякий раз – по-своему в новинку. Всегда первые фаланги даются с трудом, и его жгуче изводит и кривит до унизительно скользкого подскуливания, всегда хочется больше-больше-больше, но с каждым следующим проникновением и растяжением Олег словно испытывает выносливость: он то щекотно погладит внутри до эфемерных бабочек, что вспорхнут в животе и, вырываясь наружу, обожгут горло шелковистыми крыльями, то в поддразнивании невесомо дотронется до простаты и сворует сдавленные стоны аллюром кратких поцелуев, то грубее, до розовеющих пятен на аристократичной светлости кожи, сожмёт мягкое бедро и раздвинет пальцы шире. Ради нескромно проявляющегося великолепия голоса он неизменно терпит появление горячих царапин на спине и округлых плечах, оставляемых в подобии напоминания об эпатажной страсти ночи, и изводит сожжённый взгляд о контур полуприкрытых в неге, иногда зажмуренных глаз и жадно ловящего кислород рта, о беспорядочно раскиданные золотые пряди и дрожащий изгиб ресниц.       В изощрённой красоте момента остаются незамеченными тихие всплески воды и ненавязчивые мерцания огня – всё внимание захватило порывистое и предвкушающее дыхание друг друга, которое разит в считанных миллиметрах расстояния.       Разумовский рьяно контрастирует с естественной для него сдержанностью, когда он, гибко изогнув острую фигуру, самовольно насаживается глубже на пальцы и едва не рычит с застоявшейся прытью от резкой нетерпимости собственного движения и последовавшего отклика тела, от которого по ту сторону карих глаз на секунду мерещится иллюзорное беспокойство. Кажется, облик таящей от осязаемого жара атмосферы ледяной скульптуры Серёже настолько претил, что теперь он из раза в раз порывисто подставляется под бережные прелюдии и всё ярче и ярче то выстанывает любимое имя, то выкрикивает его, явно обозначая подкатывающий пик и недостаточность: он успел так изголодаться, что теперь каждое проникновение сильно отдаляет от осознанности и приближает к безумию, нашёптывающему ненависть к томлению – ещё немного, и он наверняка сдерёт с татуированной волком спины скальп.       Волкову невыносимо видеть мученически извивающиеся телодвижения идеального человеческого изваяния, его порывисто хватающиеся за всё подряд ладони, обросшие вязью вен, часто зажмуренные и местами преданно смотрящие в упор глаза, молящие о большем, и широкий диапазон – от неразличимых среди слабого шума воды до рикошетящих от стен – стонов. Он осознаёт, что ни за что в жизни не вынесет безликий и неэмоциональный вид на раскрывающиеся крыльями лопатки, содрогающиеся плечи и неяркую неровность талии – он ревностно хочет замечать малейшие изменения лица, откровенно предназначенные только ему, как оно ведёт ровными бровями и размыкает припухшие губы, как дымка румянца покрывает переносицу и щёки, желает ловить все срывающиеся звуки и прижиматься грудью к груди, сердцем к сердцу, духовно сливаться воедино и становиться ярчайшей из теней шумного города, изрезанного реками.       Разумовского не приходится звать – его ведёт на чужие бёдра по наитию, и он шатко карабкается на них в инфернально тяжёлом ожидании, крепко цепляясь за сильные ноги. Едва намокшая чёрная чёлка беспорядочно и пошло заволокла в темени сияющие от трепета глаза, и Серёжа торопливо зачёсывает её, чтобы видеть отражение действительности в зеркале души – он чувствует, что в собственном взгляде читается только опьянённый и непонятный морок.       Касания Олега не сосчитать, кончиком пальца он словно проверяет каждую известную ему частицу застывшего чуть сверху тела, с которого криво сползают слабо отбрасывающие внешний свет капли: субтильный контур рёбер, очерченный мраком полумесяц талии, изгиб позвоночника и округлость ягодиц, ровную плоскость живота и симметрию бёдер, теперь сжатых в тугие тиски безусловно жаждущих ладоней. Скульптура, искусство, шедевр – он без всякой лжи беззаветно влюблён в плавную резкость скошенных линий и проницательность пытливого взгляда, он в нетерпении бережно тянет на себя идеализированную фигуру красоты и бесконечно утопает в аллюре вытянутого стона, что надрывает лёгкие и звучно рикошетит от стен, в чувстве взаимного овладения и продолжения друг друга, в том, как эстетично Разумовский запрокидывает одурманенную голову назад, проникаясь недостававшим чувством наполненности.       Аристократичность мокрой кожи податливо проминается под напористым перебором пальцев, едва Серёжа плавно стекает до конца и на пробу мажет бёдрами вперёд, изучающе проскальзывая глазами по явно наслаждающемуся видом и ощущениями лицу. Осторожно подгоняемый, он всецело охотно и голодно примеряет до чёртиков знакомого, но ранее оставленного Волкова и преданно упивается собственными покачивающимися движениями, которые дают приятную отдачу внизу живота и шевелят неспокойную гладь воды, и совершенно новое впечатление от слияния их разыгрывающегося ритма и приглушённых свечей, пародирующих колыхания его тела, творят особенное очарование. Олег внимательно разделяет благоговение перед текучестью мгновения, но, пусть и сладко-ласково, лукаво прикусывая свою губу, давит на ягодицы, удерживает на себе, чтобы насквозь пропитаться неосязаемым мычанием и обволакивающей теснотой.       Лёгкая суматоха в бронзе волос, кукольность потемневшего полувзгляда и чуть разомкнутого рта, уже неохотно вкушающего кислород, потянувшиеся к плечам ладони, что цепко и доверительно ухватились за них в опоре – Разумовский, насытившись пытливым созерцанием, изнеженно приподнимается и опускается, и ещё раз, увереннее, и ещё, более инициативно. Кажется, именно в тот миг, когда в прикрытых глазах пробежал красивый блеск азарта, и бёдра начали двигаться вульгарно и равномерно живо, и надсадный голос раздаваться в усладно разгорячённом тембре, и тонкие пальцы настойчивее сжимать мышцы поодаль от ключиц. Серёжа поддаётся смелым подталкиваниям, но и сам задаёт небрежный темп, отдаваясь взаимному наслаждению от тёплых колебаний воды и утоления отчаянной жажды по друг другу, от гармонии нарастающих стонов и неправильного, шумного дыхания.       Ровное скольжение воспринимается до того тонко, что Разумовский, переливающийся в слабой подсветке, и в вязкой воздушности сознания точно осязает несдержанные и подгоняющие толчки Волкова, его властные прикосновения к зацелованным бёдрам и излюбленным ягодицам, удлинённые подъёмы к острым лопаткам мимо мягкого изгиба талии и спины, томные метания избалованных глаз, ненасытно обожающих всякую черту желанного тела, и хрипловатые, низкие отзвуки удовольствия, которые будоражат отзывчивость. Он внимает каждой выступающей на члене венке, развязным движениям, навеивающим азартное опьянение и отдающим рикошетом вглубь живота, и расплывающемуся по организму вместе с кровью наслаждению, беспамятно сливаясь с совершенством окружающей тьмы и запаха – в его упоении сквозят чуждый фетишизм и зависимость, что провоцируют волнительное предвкушение оргазма.       Он представляется впрямь одержимым всем, что связано с Олегом: многогранные, глубокие взгляды, беспорядочный ритм и дыхание, особенный запах и голос, сложный характер и неприступная внешность – всё, всё идеально уникальным изяществом, и Серёжа ни за что бы не стал делиться мужчиной и со своим альтер эго. Бесконечно лелеет ответная, чётко читаемая зависимость, поистине волчья, которой его одаривают вдоволь сквозь кожу и от которой Волков отчаянно проникается чужой в страсти прикушенной губой: он расчётливо сгребает шею поверх кадыка, тяжёлым хватом отбирая лишь поверхностные вздохи, и решительно притягивает к себе, намеренно сталкивает лицом к лицу настолько вплотную, что по обожжённой мурашками наружности проносится мираж настоящего огня от соприкосновения кончиков носов, и мечется глазами от черноты зрачков к застывшему в томительном уповании изгибу рта и различает щекотку рыжих волос на щеке.       Разумовский не переставая неустанно направляет ягодицы и выше, и ниже, доверительно прижимается к мужчине, налегая, с нежностью приобнимает за шею – Олег почти бесправно и беспомощно подмят, но его ладонь ультимативно давит на челюсть, точно затыкает, угрожает, обозначает границу власти над собой; он, однако, напористо и длинно проводит языком по припухшим губам напротив, ненасытно смакует их узнаваемую текстуру и совращающий вкус, который смешивает со слюной – гляди, необузданный волк облизнётся и вцепится, сожрёт, не оставив и крохи. Зверь и правда строго наседает на поясницу, чтобы углубить и без того чувственное проникновение, глухо рычит и смазывает срывающийся сквозь зубы стон поверхностным поцелуем, пусть для него и убийственно получать сдавленное безмолвие в ответ, но его утешает, как лениво запрокидывается и перекатывается, показывая свою грацию, потяжелевшая от истомы голова.       Серёже особенно нравится такой Волков, который позволяет себе обращаться с ним как с эфирным божеством, что несвойственно для внешней хрупкости выдержит и падение с небес: с трепетом, неизмеримой любовью и осторожностью, но ревниво, пылко и порывисто, неповторимо мягко-грубо. Так, мужчина собирает его волосы в тугой хвост на затылке и оттягивает голову назад, раскованно обнажает для себя, только лишь для себя длину шеи, затосковавшую без интереса разбрасываемых поцелуев, и не зная меры накрывает её тонким слоем ласки, потому что знает, как Разумовскому сносит крышу от контраста не успевающих остыть приторных следов губ и дерзких движений снизу, что верно отражают то похотливое грехопадение, за которое, на самом деле, совсем не хочется раскаиваться – чревоугодие омрачает всякий самоконтроль дымкой экстаза.       Олег невыносимо нагло, но угодливо пользуется абсолютным знанием всех особенностей Серёжи – он слишком легко угадывает, под каким углом податься, чтобы тот не сдержал звонкий стон и нетерпеливо выгнул шею, и, прикусив изодранную губу, самостоятельно насел, повторяя уже знакомую траекторию; ему не надо думать, как и где ревностно схватить и ласково погладить, чтобы привести к оргазму ещё ближе, ведь большая необыкновенность мужчины заключается не столько в его гениальности и эмпатии, сколько в неземном мраморе внешности и умильной тактильности. Конечно, сугубо по мнению Волкова, очарованного отзывом уязвимого к каждому касанию тела, что содрогается в рвении наконец отдаться волне пикового наслаждения, так ощутимо крадущейся снизу живота и покалывающей кончики пальцев, что армейская наблюдательность чувствует её сквозь чужую кожу как через свою собственную.       Отголоски города в вышине видят, как Разумовский выразительно ломается всеми изгибами тела и тщетно норовит сопротивляться выплеску накопленного удовольствия: именно сейчас, когда он дотла обожжён бесчисленными касаниями, щекочущей рябью воды и беззастенчивостью проникновения, ему отчего-то вздумалось хоть немного оттянуть момент, прекрасный величиной вожделения и уровнем проявления особого доверия к единственному действительно заслуживающему, и всё же он безвольно отдаётся расплывающемуся по истомлённой фигуре мандражу и теплу. Серёже впрямь кажется, что в этот миг существует только тот внутренний эпицентр жара, претворяющий его в безрассудное пепелище тривиальной похоти, и почти сливающиеся с тяжёлым воздухом любовные, но неразличимые слова, хрипловато произносимые голосом, который явно различается и в туманности сознания, отчего мужчина неосознанно замирает.       Ему невозможно представить, насколько он пленительно выглядит, когда, прикрывая пунцовое лицо поволокой волос, через силу, но жадно ловит воздух сквозь зубы и не отпускает покрытые испариной плечи, рефлекторно сжимается вокруг Олега, который, должно быть, говорил что-то правда из глубин сердца – то, с какой бережностью и неравнодушием он смотрит в бессознательную синь глаз, омрачённую полумраком, заставляет почувствовать некую горечь от эгоцентричного упоения заветной наполненностью и оргазмом. Ему недостижимо увидеть виноватый оттенок своего взгляда, провожающий подрагивающие пальцы, что самовольно тянутся к контуру застывших губ напротив и невесомо обводят его, словно пытаясь прочитать осадок фразы, и резко срываются вниз вместе с поникшей головой, стоит только заметить толику участливости: Разумовского лишь сейчас в полной мере застала утомлённость.       Она противно давит на спину вынужденной ношей, и Серёжа облокачивается на согретое плечо, мгновенно оказываясь в трепетности объятий, в которых мокрыми ладонями и кончиками пальцев заботливо заправляют влажные пряди у лица, крепко обволакивают поперёк талии, проводят по неизменному изгибу позвоночника и не переставая тревожат гладь воды. Рыжие волосы слабо отбрасывают пламень не потухших свечей – Разумовский только сейчас рассеянным взглядом из-под прикрытых век замечает, что они с Волковым нечаянно погасили несколько огней, пока разжигали свой, и у последнего он, кажется, ещё совсем не стих: его сердце безумно колотится, и в робких ласкающих движениях сквозь подрагивания ощущается неугомонно пылающая страсть. Серёжа, одолевая моральную и физическую слабость, особенно раскрывшуюся в нежности безмерно сильных рук, стремится подняться, но его твёрдым хватом прижимают обратно к груди.       Судя по всему, Олег уверяет, что со вторым оргазмом разберётся самостоятельно – сквозь пелену бессильности Разумовский едва улавливает очертания слов, произносимых заискивающе обходительно и тихо, вновь стараясь не спугнуть навеянную безмятежность.