В бегах

      Кажется, он вырубился прямо на спине. Как покойник, сцепив руки на груди. Только вот, на него не давит вес земли, под которой погребен ящик. Давит натяжной потолок, давит замызганный плед, давят мысли. Слишком много давящих переменных, задача уснуть постепенно становится непосильной. Почему непосильной? Понятия не имеет, сколько лежит после пробуждения — сон беспокойный, прерывистый. Судорожно разлеплял веки раз сто, он не считал, конечно, но искренне верит, что так и есть. Усталость была сильнее, но мозг попыток обдумать события дня не бросал. Так и ловил мысли за хвосты, пока беготня не сморила — думать, несомненно, круто, но вот, он упирается лопатками в диван, проспав, наверное, пол дня.       В квартире спокойно. Хоранги слышит электрический писк от зарядки, шуршание, доносящееся из кухни. Слышит чужое бормотание. Ох. Точно. Тип в маске. Кениг. Таких имён Хонджин не слышал. Удивил, маэстро дедукции. Конечно, мужчина не кореец, тот даже не скрывал — каждая реплика сыпала с горкой рокочущими звуками абсолютно не характерными для привычной речи. Кениг был иностранцем, скорее всего немцем. Не то чтобы Хоранги был лингвистом, но здесь догадаться несложно, если имеешь кругозор чуть больше, чем спичечный коробок. Ничего не имеет против спичечных коробов. И против акцента тоже. Ему даже нравится — необычно слышать рубленную, местами грубую речь в контексте просьб, обращения на Вы и невратичной быстроты произношения. Контраст некий имеется.       Уголок губ сам по себе тянется вверх. Махина немец в наволочке, имеющий навыки стрельбы и проблемы с общением. Вот это букет ему собрали. Ядерный. Ну, ничего, и не такое скуривал. Кстати, о куреве. В горле скребет — организм требует порции никотина, он уже столько времени после пробуждения тратит энергию на бестолковые мысли, и ни одной дельной — про стратегический табачок! Конечно, стратегический. Никаких стратегий без утренней сигаретки.       Хонджин открывает глаза, и первое, что он понимает — сигаретка будет нихера не утренняя. За окном вечер, причём вечер поздний: многоэтажки скрыли солнце полностью, оно не мигает кокетливо последними лучами, а уже полностью закатилось куда-то под горизонт. Вечерняя сигаретка, выходит.       Вечерняя, утренняя — сигаретка не живет по человеческому времени, ей вообще похер, когда она будет раскурена: щедро делиться горечью, клубами дыма пополам с кисловатым привкусом… Сигаретка, сигаретка.       — Сука, — сдавленно подытожил Хонджин. Он капитально проебалася. Катастрофически не рассчитал тактические запасы. Вчера была выкурена последняя. Никотиновая пехота пала, рассудок остался без прикрытия. Да, аж во рту пересохло от всех этих табачно-метафоричных мыслей. Это все потому, что в горизонтальном положении только и разговоров, что о сигаретках. Сесть оказалось проще, чем выслушивать жалобный вой сознания. Проще, ведь сознание перебил скулеж из района нижних конечностей. Лодыжка.       Может, нога отвалилась к чертовой матери и теперь он будет получать пособие по инвалидности? Нога на месте. Пособия не будет. Рука жалеючи проводит по лилово-желтому синяку — выглядит он не так страшно, но боли причиняет достаточно. Достаточно, для того чтобы прошвырнуться глазами в поиске скрюченного тюбика с мазью. И не найти его, конечно, зато напороться на фигуру в дверном проёме. Даже не напороться, а споткнуться. Че там говорят по утрам?..       — Доброе?       — Доброе.       Ага. Точно. Конфетно-букетный в самом разгаре, успел забыть.       — Слушай, а вчерашней мази ещё не осталось? — сипеть Хоранги не планировал, голос сам выдал предсмертную интонацию.       Щелчок. Ещё один. Кениг отклеился от стены, развернулся на пятках и скрылся предположительно в кухне, отбивная пальцами одному ему понятный ритм. Слышится звук открывания шкафчиков, что-то, вроде, упало. Снова щелчки. Повторное открытие шкафчиков. Он что, просто так их открывает? Надеется на чудо корейской доставки? Подумал — материализовалось? Похоже, мази тот не нашёл.       «Или просто проникся скрипом дверных петель», — давай, а теперь скажи это вслух. Пусть и покрытая голова посмеется, вдруг он любит выслушивать саркастические комментарии. Озвучил другое:       — Я понял, нет так нет. Смотаюсь до аптеки и вернусь, — Хонджин осторожно опускает ступни на прохладный пол, чувствует себя минером. Ебанет? Не должно. Лодыжка переживёт рандеву за мазью? Должна.       Хоранги тянет капюшон толстовки вниз — так, ему кажется, проще слиться с серостью стен, тенью проскользнуть по переулкам улиц: вечер опустился темнотой по всем закуткам и тропам, скрыться в подворотне, перебежать до проёма в стене. Да, исчезать когда нужно он умел, спасибо, шестерки корейской мафии.       «Блять, рюкзак на балконе этом сраном оставил», — тянуло туда, что-ли? Все дороги ведут на балкон. Четыре шага, восемь в обе стороны. Схватить, потянуть бегунок, нашарить пальцами металл ключей от квартиры друга. Позже обдумает. Пересчитать наличку — не густо, на первое время хватит, по крайней мере лодыжку залечит и сигарет прикупит. Значит, нужно заскочить в магазин по пути. План намечен, теперь можно выдвигаться. Если получится.       Не получится. Выход с балкона завален. Завален глыбой в маске. Боги, неужели это место имеет кармическое значение в его судьбе? Иначе какого хуя его снова зажали именно здесь?!       — Я пойду с Вами, — даже не спрашивает, просто утверждает. Хрустнул указательным пальцем. Запугивает, может.       — Знаешь, я могу отдать тебе документы, так спокойнее? Не обязательно ходить-       — Печенье кончилось. Тоже в магазин нужно.       «Конечно-конечно, похер, что нас, возможно, ищут, печенье-то никто не отменял. Сука, как с тобой быть скрытным-то, а?» — Хонджин попытался отразить свои мысли во взгляде, недоумевающе нахмурив брови, хера с два скажет напрямую. Неужели непонятно, что Кениг и слово «затаиться» понятия взаимоисключающие?       Похоже, взгляд у Хоранги был не очень красноречив, либо его недовольный вид проигнорировали: Кениг освободил проход и направился к кухне. Опять открыл-закрыл шкафчик. А Хонджин так и остался в проеме балкона. Думает, что с таким подельничком на воле ему недолго ходить. Или о том, что присутствие Кенига все же больше плюс, чем минус — он точно умел обращаться с оружием, да и рукопашным боем владел, как показывает опыт, тоже. Только немного настораживает, что все это потенциально может быть применено к самому Хонджину. Прав был дед, когда встречал вкрадчивым тоном: «Ты сядешь, пацан». Хоранги тогда было шестнадцать, и как же ему было обидно, что старик вешает на него ярлык уличной шпаны. Не зря вешал, как оказалось. Видел бы покойничек, какие у внука будничные пробежки, удавился бы со стыда — слишком гордый был. Точно, переломный этап в жизни, даже ворчливого деда вспомнил. Боги, это знак?       Боги молчали. Затихло бы и окружение в оцепенении, но у Кенига, похоже, был пунктик на шуршание и щелчки. Неужели Хоранги тоже превращается в вечно недовольное существо? Гены, блять. Все, отстань от повадок человека, он тебе крышу над головой обеспечил, скукоженный тюбик мази от растяжений дал. Радуемся молча, лишний раз не надоедаем. Ну, хоть бы постараться. Ладно, вместе так вместе, просто быть чуть бдительнее обычного.       Фонари освещали дорогу частично, местами тени пролегали настолько густо, что увидеть находящееся в радиусе нескольких метров становилось задачей трудной. Район хоть и был ближе к центру, чем промзона Хоранги, но отличался от него лишь меньшей плотностью застройки и пестрыми неоновыми вывесками. И людей здесь было больше, несмотря на позднее время — у круглосуток кучковалась подростки, кто-то выгуливал то ли собаку, то ли белку, не разобрать, уж слишком существо было укутано слоями одежды. Да, безмятежность здешних обитателей настораживала. Конечно, Хонджин видел и понимал, что далеко не все живут в вечной оглядке назад, в разочаровании, когда заработанные трудом деньги отдаёшь за долги, в которые влез по дурости. И вот, последствия этой дурости с девятнадцати лет выжидают его в подворотнях, на лестничной клетке, залезли внутрь черепной коробки и теперь скребутся тревогой каждый раз, стоит ему выйти на улицу.       Тревога была не беспочвенной: случалось, ловили после смены, нарочито заебанного за день, чтобы сообщить радостные новости — теперь возвращать будешь с процентами, мол, наша братия разрослась, значит и аппетиты стали больше. Без воодушевляющих тычков в солнечное сплетение обходилось редко — милая традиция. Раньше Хоранги отбивался, армия научила терпеть боль ради ответного удара, но каждое попадание, отправляющее противника в аут, стоило дорого — после такого нападали всей сворой, валили и запинывали, пока главный не насытиться рваным кашлем и сиплым дыханием вдоволь. Поэтому сопротивляться больше не получалось. Он морально не выдерживал каждый раз биться об эту безысходность, ведь как бы не старался, где бы не работал и сколько бы не отдавал денег — вечно должен, вечно будет огребать. Бросил попытки ударить в ответ, принять боевую стойку. Теперь он выставляет руки в защиту, скрывается, стоит заметить старенькую хонду на горизонте. Просто устал и просит перерыва. И, похоже, Боги иногда вслушиваются в поток его мыслей. Перерыв в две недели. Ты же просил? Получай. Но с некоторыми условиями.       Условие шло где-то сбоку, чуть оставаясь позади. Как конвоир. Ведёт на шахтерские работы, махать киркой по неподдающийся породе. Правда, от конвоира у того лишь грозный вид в купе с молчанием. Хотя, нет, сверлит взглядом как настоящий надзиратель. Хонджин поправляет капюшон. Так спокойнее.       Дела налаживаются — через несколько домов яркой зеленью маячит медицинский крест. Кладбище веганов. Нет, аптека. Видимость цели придает сил, Хоранги делает шаг шире, сильнее сжимает лямку рюкзака, будто это снимет часть нагрузки с повреждённой конечности. Он в это верит.       Темп ходьбы сзади тоже ускорился. Теперь они идут вровень. Боковым зрением находит прорези в маске — оттуда зеркально косят взгляд в его сторону. Потребуется время, чтобы свыкнуться с чужой привычкой. И с разницей в росте с голову. С этим, наверное, будет сложнее.       В аптеке пусто. Пол усеян крупицами песка с улицы, следы ведут в сторону окна, где должен сидеть человек в белом халате. Но место пустует, похоже, ночь покрывает отклонения от обязанностей. Стоит сделать пару шагов по помещению, как сзади разносится повторный перезвон — идущий вслед Кениг задел подвешенные над входом колокольчики. Вот если и теперь работник не появится за кассой, то это будет поводом задуматься.       Как же хорошо, что задумываться не пришлось. Из недр склада выбежала запыхавшаяся девушка с упаковками лекарств в руках. Хоранги пошарил рукой по дну кармана — от его скромного капитала остается чуть больше половины, зато теперь нога заживет быстрее. Надеется.       Остались сигареты. От окончательного пробуждения его отделяет… А что его отделяет? Вроде, по пути не встречались ни табачек, ни продуктовых, неужели ещё дальше тащиться. С губ срывается усталый выдох, Хонджин мнется у выхода из аптеки, обдумывая куда податься. Стрельнуть штучку у прохожих что-ли.       Похоже, Кениг улавливает его душевные метания.       — На первом этаже дома был продуктовый, — косится в бок, наклоняя голову ниже. — Думаю, там иногда и сигареты водятся. — сказал, будто и не молчал всю дорогу, непринужденно и стенке.       Странно, если бы сигарет действительно не оказалось — больше половины населения земного шара подсажены на никотиновую иглу, так неужели Южная Корея будет островком некурящих святых? Хоранги любит и уважает свою родину, однако иллюзий не питает. Сиги в магазине были. Ну, как в магазине, скорее в лавочке.       Помещение не больше квартиры Кенига: стеллажи, уставленные лапшой быстрого приготовления, прямо на полу стоят ящики с морковью на стероидах — Хонджин от удивления берет овощ в руку, похер, что в земле.       — Откуда такая махина? Это точно не боевой снаряд? — подносит к лицу для наглядности.       — Не знаю, но обычно гранатомёты не морковью заряжают. — Кениг оценил габариты моркови, немного сощурив глаза, и вернулся к прежнему занятию — задумчиво водил пальцем от одной упаковки с печеньем к другой. Муки выбора.       Переплюнуть морковь больше ничто не смогло — только гигантизм корнеплода выделял лавочку среди прочих. Их там на грядках мясом удобряют что-ли? Плотоядная морковь. Южнокорейские селекционеры случайно создали новую форму жизни.       Хонджин пробивает заветную пачку на кассе и оборачивается на застывшего у полки с печеньем Кенига — тот до сих пор сосредоточенно колдовал над сладостями. Потупят вместе. Протискивается между стеллажами, задевая рекламный щиток, вглядывается из-за спины. Так, понял, выбор идет между простым овсяным и кокосовым, как написано.       — Любитель изысков? — кокосовое было явно дороже овсяного, хотя, на бедствующего человека Кениг похож не был.       — Я… Что тут написано? — длинный палец проминает упаковку. Прямо надпись на корейском. Ах, вот оно как. Неудобно вышло.       — Кокосовое, — осознание, что Кениг все это время топтался у печенюх не просто так, совестью кольнуло в район брови; Хоранги неловко улыбнулся. — Справа овсяное. Ты по классике?       — Все же, любитель изысков.       Хонджин считал себя бережливым человеком. Он умел планировать расходы, когда нужно экономил — почти всегда, конечно, с его-то образом жизни, но немного вольности не сделает погоды? Мелочи.       Рука уверенно подхватывает цветастую упаковку, приходится извернуться, чтобы не навалиться на застывшего Кенига. Шуршание толстовки, скрип полудохлых кроссовок — поскорее бы выскочить из душного и тесного ларька.       — Я банкую. — крутые парни не оборачивается на взрыв, но Хоранги не устоял. Щелчок. Кениг развернулся, переводит взгляд с пустого места стеллажа на Хоранги, который уже протягивает купюры на кассе. — Пачка печенья за двухнедельное проживание. Кажется, все честно. — губы сами расползаются в улыбке. Жаль только, из-за маски не понять, как воспринимают его шутки на грани с наглостью: ждать тумаков или пряников? Не ясно.       Лавку покинули без проблем — план на день выполнен. Хонджин спускается с лестницы, мёртвой хваткой вцепившись в перила — это будет феерично, если сейчас навернется прямо на входе у магазинчика. Ковыляющий спуск прерывает тихое сверху:       — А кто сказал, что пачки хватит?       Хоранги так и замер на последней ступени. Боги, как сложно понять этого человека: то молчит, словно немой, то выдает, что хер пойми как отвечать.       — От сладкого уши вянут. Правда, — главное с серьезным лицом. Пожалуйста, только бы ни один мускул не дрогнул.       Надо же, их вылазка заняла всего тридцать семь минут. Электронный циферблат тускло мерцал на разбитом в щи дисплее. Не старый, а опытный, ладно? Ему этот мобильный дед ещё перед армией подарил — а это было нехилое проявление любви для ворчливого старика. Одними подзатыльниками сыт не будешь, иногда и баловал внука такими презентами. Презентами и редкой минутой слабости: старый хрыч хоть и был человеком жёсткого характера, но заботу проявлять умел, да, по-своему, да, с матами. Случалось даже, Хонджин придёт с подработки, раздраженный, вымотанный до безобразия, а дед на кухне сидит — налил себе жутко сладкого крепкого кофе, и в рядом стоящую кружку с пакетиком чая плеснул кипятка. Шоколада белого раздобыл. Хоранги скучал. Старик заменил ему родителей: выручал советом, подгонял отеческой затрещиной, ждал дома. А сейчас и дома того не было. Блядский переплет.       Из воспоминаний выдернул свист чайника. Хонджин уже обработал капризную лодыжку, сидел с подвернутой штаниной и наблюдал за маячившей по кухне тени. От окна к столу, от стола к шкафчикам. Открыл, закрыл. Все-таки, есть какое-то неравнодушие к кухонному гарнитуру.       Квартира была однокомнатной — пока настолько с ней ознакомлен. По середине гордо стояла кровать, рядом — диван, который стал его пружинистым пристанищем; стул-табуретка, перекочевавшая сюда с балкона и шкаф в потолок. Дверцы куцо обклеены стикерами с машинами и кроликом Несквик. Стиль. У выхода притаилась спортивная сумка. Надо сказать, сумища. Интересно, что там? Четырнадцать комплектов масок? И все, должно быть, одинаково стремные, как в дешевых хоррорах за миску риса — нет, ну серьёзно, этот балахон вселяет нервозности больше, чем знание наличия пистолета. Точно, может, в сумке оружие? Хоранги не может понять, удивил бы его этот расклад: будто пара тройка запасных стволов нечто само собой разумеющееся для Кенига, а то, что у человека добрый нрав — просто везение. Терпеть незнакомца на собственных квадратных метрах, должно быть, стоило некоторых моральных затрат. Боги, Хонджин это ценит и старается не проебаться, такая удача редко выпадает дважды.       Конфорка выключена, чайник все еще на плите. Стол почти пуст, только пакет с печеньем носом в стенку. У окна, оперевшись на подоконник, Кениг — тот не отвлекаясь быстро перебрал по экрану телефона. Хонджин уткнулся плечом в дверной косяк — кажется, дерево жалобно пискнуло от этой непозволительной близости. Звук остался незамеченным, пальцы все также летали над мобильником, голова опущена и сосредоточенно всматривается в написанный текст, только нога дергается.       Что ж, может, этот скрип и впрямь действуют умиротворяюще? Дверца легко поддается, на полках немногочисленные приправы, бутылка яблочного уксуса. Не то. Тянется к соседнему шкафчику: там повеселее, у дальней стенки знакомый кубик в плёнке. Не распечатанный. Звезды сошлись, милой посиделке быть.       — Будешь чай? — вопрос так, для проформы, на деле руки уже сами собой сцапали кружку и стакан. — Уступаю тебе кружку, начальник.       Наконец, копошение на кухне было замечено. Пальцы застыли над недописанным словом, сжимая телефон покрепче. Вобрал голову в плечи, сутулясь — как же знакомо, Боги, неужели Хонджин сам порой выглядит так забито? Кениг напрягся, вперившись прорезями маски в макушку напротив:       — Не целую, пожалуйста, — кипяток экономит. Ну, не целую, так не целую. Обводит взглядом столешницы, подмечая пузатую сахарницу в горошек. Ложки почему-то были только столовые.       — Сахар нагребать будем веслами,— теперь стол выглядел не так пусто: кружка, стакан, пестрая сахарница и упаковка печенья, все также приставленная к стенке. Церемония.       Стул отодвинули со скрипом — деревянные ножки скуля проехались по полу, освобождая пространство для маневра. Кениг усаживается, сцепив руки перед собой, опускает взгляд на место напротив. Хонджин расценивает это приглашением. Возможно, он не самый эпматичный человек в мире, но такой жест считать может.       Удивительно, но стул под ним не сломался из-за подпиленных ножек — два мужика просто сидят и потягивают высокогорного. Дружеская посиделка. Почти. Хонджин не знает что сказать, поэтому сосредоточенно гипнотизирует пачку с печеньем. Возможно, человек напротив тоже наделен толикой эмпатии — чужая рука тянется к упаковке и неряшливо открывает, не по перфорации, а прямо так, как пошло — поперек.       Секундная заминка. Хоранги утыкается в стакан, потупив взгляд. Надо же, какая интересная скатерть, тут вон… Цветочки, бабочки, какая прелесть. Два песочных чуда в белой посыпке, плавно въехавшие в поле зрения. Че? Поднимает голову. Осмысленно проморгался. Печенюхи. Две. Приятно. Про себя подмечает, что их семейство суммарно грамм на двести восемьдесят потянет, при том, что малого размера.       — Только две? — улыбку что-ли натянуть, а то выглядит со стороны как незадачливый наезд. Наглость второе счастье, говорят, да? Здешняя наглость про слабоумие и отвагу.       Должно быть, Кениг понимает момент про слабоумие — сочувственно смотрит на ухмыльнувшееся лицо, принимает какое-то решение и прячет руку с печеньем под навесом маски. Что случится с печеньем в недрах подмасочья Хонджину и думать страшно.       — Помнится, Вы говорили пачка печенья за двухнедельное проживание, — столовая ложка черпает сахар. — Я сделал скидку… В две печеньки. Торгов не будет, — Хонджин следит за повторяющимся полётом весла от сахарницы к кружке.       — Так это не скидка, а кэшбэк. Я бы еще запросил моральную компенсацию за синяк на башке, — синяка, в общем-то, и не было, но подстегнуть хотелось.       — А я бы запросил компенсацию за похищение…       — Ой, а это ты на балконе пол ночи просидел? Или как, опустим этот момент? — серо отчеканил, будучи занятым более важной задачей: Хонджин не знал как взять ебучий стакан в ладонь, кипяток обжигал пальцы через стекло, поэтому пялил в ожидании на дымящийся чай.       Не хватает треска сверчков. Его заменяет постукивание ложки о стенки стакана.       — Хотите, чтобы я извинился? — руки снова сцеплены в замок, нога под столом задергалась. — Прошу прощения за проявленную грубость.       Неопознанные порывы болюче ужалили прямиком в загривок, Хонджин скривился в лице как от горькой микстуры — ему стало неприятно от самого себя.       — Блять, да я не серьёзно. Знаешь, люди иногда подшучивают друг над другом, и почему-то подумалось, что ты не против.       — Понял. Я не против.       — Здорово.       Разговор решительно не клеился. Может и не надо тогда этих разговоров? Хорошо, в принципе, сидят, цивильненько так, без правонарушений и военных преступлений. И, все-таки, Хонджин так не может: даже будучи на заводе в редкие перерывы вовлекался в треп ни о чем с ремонтниками цеха, те были пиздлявые парни, смешные до усрачки — он был жаден до общения, так сложилось, что свободного времени не хватало, поэтому минутка другая в обед была чуть ли не единственным контактом с социумом за весь день. И этого контакта недоставало так, что цеплялся за разговор как за спасательный круг.       И вот сейчас Хонджин вновь докажет человеку напротив, что тот не ошибся, приняв его предложение. Смотрите.       — Значит, говоришь, ты в Корее заботливую женушку ищешь?       Глаза Кенига сощурились, выражая непонятно какую эмоцию, рука с кружкой опасно дрогнула над столом.       — Че?       Похоже, ему удалось на самую малость выбить Кенига из оцепенения. Отлично, работаем.       — Ну, как же, ты не слышал? Наши женщины прекрасные…       — Все, перестань… Те, — голова снова вжалась в плечи, ладони сами собой начали похрустывать пальцами. — Я здесь в командировке.       — Всё-все, не настаиваю, — Хонджин садистскими наклонностями не обладает, поворошил чужую душу болтовней и хватит, пожалуй. — Пришло время грязных делишек, я ж мазь не просто так купил.       Благо кухня была небольшой, дойти до раковины и сполоснуть стакан дело шага.       — Спасибо за компанию, — слова благодарности напоследок, Хоранги тут с миром, всем пис, напоминаем. В ответ прошуршало что-то тихое на немецком, но, видимо опомнившись, выпроводили простым кивком.       Какой же пафосный, Боги. Он просто ушёл в соседнюю комнату, чтобы там, скрипя коленями и елозя руками по ноге, втереть мазь в лилово-желтое пятно.       Так-то лучше, теперь можно перейти к гвоздю программы.       Грации хромого хватает ровно на несколько действий — выйти на балкон, прижаться к подоконнику. Одной рукой выуживает её, госпожу Пачку, второй подхватывает горемычную пепельницу. Вечер становится приятным, никаких бед не случалось, никто не ломился к нему в квартиру, и уж точно не было угона. Обычная теплая весенняя ночь, балкон нового знакомого и сизый дым в окно.       Первая затяжка до першения в горле, торопится, жадно вбирая в легкие как можно больше смога. Да, так-то гораздо лучше. Теперь Хонджин окончательно проснулся, он бодр и относительно свеж: ладонь прошлась по подбородку и к челюсти — черт, уже успел обрасти мелкой щетиной. Не самые большие проблемы в жизни, конечно, но отвлечься на что-то нужно. Никотиновый момент счастья не хотелось портить мрачной прокруткой событий суток. Пусть идут они нахер. Тут трогательное созерцание ночного спального района.       Приближение щелчков. Кениг протискивается в тесное пространство с табуреткой в руках, ставит к стене, усаживаясь поудобнее. Без прелюдий. Отлично, так проще.       — Я подсяду? — все же с прелюдиями, но такими, чисто для формальности. Даже уложил беспокойные ладони на колени.       — Ты уже подсел. — Хонджин слабо улыбнулся, — Как же пассивное курение? Не боишься за дыхалку? — пепельница в руке ныряет под сигарету, жадно ловя падающие серые хлопья.       — Думаю, двух недель будет недостаточно, — о, вот тут точно была ирония.       — Знаешь, звучит как вызов, — рот расползается в гаденькой ухмылке. Кается, страсть к азарту никуда не делась.       Однако, здесь она будет ни к чему — ещё не хватало травить жизнь человека в прямом смысле.       — Так что, какой план покорения Кореи?       — Для начала планирую втереться в доверие конкретному местному и выведать расположение стратегически важных объектов.       — Как совпало! Я как раз раздобыл сведения о подпольной разработке нового вида поражающего снаряда, правда, придётся покопаться. Там не вся морковь выглядела свежей.       — Не боитесь замораться?       — Боюсь до чертиков, когда обращаются на Вы. Давай на Ты, а? — умение держать лицо кирпичом, конечно, спасало, но в душе Хонджин каждый раз кривился, слыша очередное Вы. Боги, стыдновато немного, он же по любому младше! На этой мысли прикусил кончик языка — сам Хоранги беспощадно тыкал. Мало, мало дед давал затрещин, но что имеем с тем и работаем, главное не включать заднюю.       Молчание вперемешку с треском суставов. Похоже, Кениг всерьёз задумался о важности неформального общения. Неплохой способ дистанцироваться с человеком, но Хоранги не торчал от неловких попыток начать очередной диалог — он и сам-то был не сильно ловок в общении. Однако, в их дуо его навыки были попизже. Значит, и инициатива должна исходить от него — так рассудил, и для убедительности мотнул утверждающе головой, заставив собеседника обернуться.       — Ничего такого, обещаю не лезть в личное, согласись же, выкать не очень раскрепощает? Или так и будем на пороховой бочке?       — Просто… Так легче. — Хоранги не понял, что конкретно легче, поэтому молча вскинул бровь. — Разница культур, должно быть, — прежде покоящиеся руки снова вспомнили об одной из своих главных задач — щёлкать и хрустеть пальцами. — Давай на ты, да.       — Вот и отлично, — докуренный бычок уютно устроился на дне пепельницы. — Слушай, как тебя угораздило на окраине города близ промзоны оказаться?       Прорези маски в темноте выглядят жутко, будто и нет никаких глаз, лишь пустые дыры в черепе, внимательно следящие за движениями.       — Достопримечательности смотрел.       — Ну и как? Восхитился заводом и складами?       — Не успел… Успел только с местными… М-м, выйти на контакт.       — Х-а-а, — Хоранги протяжно выдохнул, сдерживая смешок. — И как местные аборигены?       — У них странные методы знакомства.       Пришлось закурить вторую, а он и рад. Обмен колкостями имел занимательный эффект — непонятно расслаблял, от чего шуточная перепалка сама собой перешла обратно в квартиру — Хонджин вальяжно развалился на диване, в то время как Кениг притащил с кухни стул и поставил в ноги у кровати.       — Часто головой бьешься? — похоже, длины кровати не хватало и приходилось что-то подставлять.       — Стараюсь не пропускать. — тянется к единственному источнику света. — Выключу?       — Выключи. — Хоранги не выбрал, то-ли сказать, то-ли кивнуть, поэтому сделал то и то.       Темнота. Сейчас было около часа ночи, а сна не было ни в одном глазу. Немного непривычные ощущения для ночи уже вторника. Боги, он проспал весь день, чем прикажете заняться? Неужели пришло время разгребать то, что было отложено в долгий ящик? Жалобное «блять» вырывается не спрашивая, повисает где-то над головой с раздражительным писком.       — Боишься темноты? — помощь пришла откуда не ждали. Нахер сраный долгий ящик!       — Да нет, вспомнил, что утюг, кажется, не вырубил, — ха-ха, у него даже утюга не было, пиздун. — Нужно будет наведаться, выключить, — а вот про наведаться не соврал, сходить на хату действительно было нужно.       На районе спокойно. Шум проезжающих машин далек так, что почти не слышен. Тихая ночь. Молчаливая пауза. Кениг, похоже, не нашёлся с ответом и уснул. Эх, а он уже облегченно выдохнул, как оказалось, зря — силуэт на кровати неподвижно лежал на спине, сцепив руки на груди. Точно спал. Видимо, Хонджин был не самым интересным собеседником.       — А если тебя там ждут товарищи на хонде? — все же не спал.       — Не, их корыто хорошенько влетело в отбойник. Пешком добирались, — бля, а догадка-то хорошая. — Ты прав. Я бы так и поступил.       — Тогда может и не нужно туда соваться? Риск велик.       — Нет, нужно. Это не моя квартира, я за неё в ответе, — руки зарылись в короткий ёжик волос: вот же в блядский переплет он попал.       — Сегодня меня весь день не будет. Только к вечеру приеду, — голос стал тише, может, ночь так влияла?       — Трудяга. Обои драть не буду, обещаю.       — Ловлю на слове, — и продолжает как ни в чем не бывало. — Зато завтра я свободен до шести.       Это ещё что такое? Как момент из фильма с неудачной попыткой закадрить девчонку. Хонджин сдавленно хохотнул.       — Что? Я к тому… Ха… Мы можем наведаться туда рано утром, но только через день, получается.       А вот это было неожиданно. Врать самому себе Хоранги не любил — посмотреть, что с квартирой, действительно будет лучше вместе с Кенигом: он как минимум устрашал, как максимум владел пистолетом. Последний аргумент особенно грел душу. Но ему это вообще зачем? Тащиться хер пойми куда, чтобы с большой вероятностью напороться на проблемы. Непростая же прогулка до аптеки, Хонджин сам не знает чего ожидать: может, квартира опечатана полицией, а может и нет уже никакой квартиры — голые стены, вынесли всю кухонную утварь и одиноко стоящий матрас. Или, чего хуже, действительно выжидают его любопытный нос.       Всё же, была одна мысль, которая наводила мрачное спокойствие в лихорадочном хороводе — группировке нужен живой должник, а не мертвый. Своеобразная гарантия, простая как два пальца, но против неё не попрешь. Однако, никакого вето на его благополучное завтра это не накладывало — долг можно выплачивать и без глаза, с лицом, испещренным шрамами и ожогами. Неприятненько.       Странный тип. Соглашается на сомнительную аферу — пустить к себе незнакомца на хату пиздец как необдуманно, но, Боги, спасибо пятикратное — а позже сам предлогает смотаться на квартиру к этому же херу, чтобы точно напороться головой о биту шакалов. Кениг либо тоже адреналиновый наркоман, либо никогда не слышал о инстинкте самосохранения.       — Ты уверен, что хочешь пойти со мной? Не ебу, чем нас может встретить квартирка.       — Уверен.       — Знаешь, спасибо.       Единственное, что смог из-себя выдавить. Он благодарен. Пусть, возможно, Кениг не до конца понимает, на что подписался, пусть, возможно, тот и не в состоянии оценить риски. Похер. Хонджин просто говорит «спасибо», берет, когда дают, без лишней рефлексии.       Что ж, получается, теперь они в одной упряжке. Боги, может так и в правду легче? Хорошо, Хонджин умеет считывать знаки судьбы, особенно знаки с дверной проем.       — Это небесное проведение, — легко вылетает на выдохе. Катастрофически необходимо сползти по спинке дивана вниз, протягивая ноги во весь проход. Серьёзные люди так не сидят, благо в помещении темно, хоть глаз выколи — шанс сохранить о себе хорошее впечатление.       С кровати задумчиво хмыкнули. Видимо, дневной запас слов был исчерпан, зато в платной подписке, за три упаковки печенья, в день будет доступно на сто слов больше! И стикеры в подарок! Пока довольствуемся малым.       Намёк понят, а проблема все та же — режим похерен, на улице глубокая ночь, но сон не торопится на встречу: запутал между однотипными домами, потерялся в темноте переулков. Рука нащупывает телефон в кармане джинс, попутно цепляя комок спутанных наушников. Послушаем мелодичных завываний, хер ли ещё-то делать в мареве бессонницы? Анализировать случившееся и думать над грядущим? Ага, сейчас. Вот, прям ща. Ща.

***

      «Ща» не наступало долго. Музыка перестала заглушать пережевывания, скрежет извилин все настойчивее пробивался сквозь очередную мелодию. Так, пожалуй хватит на сегодня. Экран телефона не сильно радует — в этом коматозе он пролежал всего около полутора часов. Небывалое событие, сегодня спал больше, чем бодрствовал, организм таких приколов не выкупал и просил пояснений. Но пояснений не будет, зачем ночь пугать.       Остается последнее, что может скрасить ожидание сна-плута. На памяти никогда не подводило.

***

      День превозмоганий и стресса. Если бы за отмершие нервные клетки давали компенсацию, то мог бы жить до пенсии только лишь за бабки с этих суток. Аптека, лавка-грот под домом. Чайная церемония. Не путать с похоронной. Опять упаднические мотивы. Кениг всегда старался одергивать себя от мрачных мыслей: тревожники такие люди, что дай только повод усомниться в собственном контроле над ситуацией, как нога без спроса бросается в судорожную чечетку, а кисти рук отщелкивают ей ритм, да позабористей. Все вокруг должны знать: «Хей, друзья, подходите ближе, чтобы вам оторвало пальцы взрывом к херам!»       План был в точности как и вчера — дождаться пока Хоранги сморит усталость, а после и самому провалиться. Но, как назло, тот засыпать и не думал. Шуршал одеждой, свыкаясь с диваном, залипал в одной позе на десятки минут — дыхание выдавало. Откуда такие познания в делах легочно-воздушных? Казарма. Больше полусотни ртов, и все так и норовят случайно или специально влезть в твоё личное пространство. Личное пространство и армия, каким наивным был Килгор. Тяжело, тяжело было поначалу. Но, как ни странно, именно в казарме был утерян зашуганный подросток доходяга, утерян постепенно и со скрипом, чтобы освободить местечко под солнцем Кенигу. И он жадно хватал этого солнца: было в новинку ощущать себя шестеренкой слаженного механизма, а не стоять пугалом на отшибе. Хотя, если покопаться в памяти настойчивей, то и шестеренкой он был весьма своеобразной — крутился на износ, но старался соприкасаться с другими пореже. Некоторые вещи не так просто переиначить, поэтому лучше думать о них вскользь.       Или думать о другом — например, какого черта у Шпалы энергии с лихвой? Засыпай, приятель, Килгору уже вставать часа через четыре, чтобы урвать корейского опыта сколько в голове унесёт, а тут такое! Надо же, пропустит все мимо ушей, из-за каши в голове! Так не пойдёт. Повозмущался у себя в голове, и продолжает лежать до талого. Тактика.       Кажется, он врос лопатками в кровать и теперь тоже является частью мебели: неподвижен, как грузный шкаф, как плотные шторы — не было даже сквозняка. А шторы-то двинулись. Что за черт?       Килгор приподнимается на локтях, ведя головой вдоль стены до окна, глаза успевают адаптироваться к темноте помещения. Выцепляют силуэт за стеклом. Поворот, взгляд на диван — неопознанное гнездо одежды с дальнего угла, раскрытый рюкзак на полу. Увидеть большего ночь не позволяет. Позволяет понять одно — Шпалы в комнате нет. На балконе подозрительная активность. Сложилось.       Немного задело. Пока он усердно прокручивал день на повторе Хоранги по-тихому прокрался мимо. Вот же котяра. И для чего же? Ох, салют посмотреть! Покурить, придурок.       Так, завязываем, еще не хватало самого себя гнобить, этот этап пройден, и не к чему хорошему никогда не вел. Нос по ветру, завтра, точнее сегодня, черт, уже сегодня, Килгор сменит выходной фрак на тактику. Мультикам и тугая шнуровка берцев, слава тебе! Страшно подумать, каким бы он вернулся на базу, если не эта передышка от официальных встреч. Ха, а Дуглас, наверное, грызёт ногти перед грядущим учениями — пиздеть не мешки ворочать, как говориться, тот на сборах всегда старался не отсвечивать, за что получал множественные выговоры от начальства, правда, из отряда его не перли: больно хорошим был связистом. Кривая ухмылочка растеклась по лицу без особых препятствий: в последнее время их спаяли двойкой, поэтому велик шанс легальным образом навалять петушаре. Зазрения совести от таких перспектив не мучали. Наоборот, стимулировали.       Штора пропустила короткую полоску света. Лёгкое сотрясение воздуха, скрип дивана — почти идеальная смена позиции, жаль, что пружины подвели.       — Тихушник.       Вырвалось. Ещё разговора по душам не хватало, чтобы стопроцентно проспать будильник!       — Сам. Я был уверен, что ты спишь, — глухо отвечают, уже не скрываясь.       Минутная задержка, Кениг слышит ровными счётом ничего, будто затишье перед броском. Руки поднимаются к корпусу в оборонительном жесте. Темнота непроглядная. Щелчок выключателя, на кухне загорается свет. Вот это у Хоранги поступь лёгкая, черт! Чувствует себя придурком. Между тем стукается дно чайника о железные прутья плиты, скрипят петли навесного шкафчика.       Так, хорошо, кто не рискует, тот не пьёт шампанское. Он все ещё боец, владеющий навыками ближнего и дальнего боя, с ладонью в человеческую голову. Преимущество на его стороне. Маньячина чертова. А что поделать! Надо же как-то уговорить тревогу лечь спать раньше этого полуночника, мать его! Хер с ним, будь что будет.       Кениг сильнее сжимает веки себе на зло, скрещивает руки на груди и проваливается в сон, как по приказу, под звуки кипятка об стенки стакана.

***

      Вот это утро. Будильник откладывал раза три, еле стащил ноги с кровати. Проспал вымученные часы так плотно, что по лицу от складок маски вмятин не счесть, как «из жопы», выражаясь армейские языком. Непорядок.       Опирается на бортик ванной, растирая лицо ладонями. Сейчас, опять минутку. Из зеркала смотрит пара красных глаз, посаженная в фиолет мешков — кажется, после семичасового перелёта до Кореи он выглядел свежее. И щетина отросла. Нет, Килгор, конечно, пробовал отпускать бороду, но вскоре понял, что с маской это не очень практично — бритва выученными движением проехалась по челюсти. Теперь даже вроде на человека похож.       До выхода десять минут — за ним приедут, по идее, первым, только потом отправятся за остальными. Голова выдала неприятную мыслишку: вероятно, пока они будут наедине, Пак заведет разговор о Шпале. Надо подумать наперед, чтоб не сморозить херни. А подумать хорошенько получается под сладкое.       Как помнится, вчера последним на кухне был Хоранги — ночное рандеву во имя чая. Кениг радуется мелочам: Шпала, кажется, чистоплотный человек, за собой убрал, руки к столу не липнут. Зато прилипла ламинированная… Визитка? Килгор подцепил прямоугольничек в иероглифах с маленькой фотографией незнакомого азиата. Постойте. Азиат, в общем-то, очень даже знакомый, только стриженный под нолик. Документы, должно быть. Почему тогда здесь? Разве их не хранят, ну, к сердцу там поближе? Ладно, это не его дело.       На удивление, Пак разговора тет-а-тет не начал, даже никакого знака не подал из разряда: ” Я знаю, что ты накосячил, поворкуем позже». Оно и к лучшему. Килгор хоть и заготовил несколько сценариев беседы, но кидаться в словесный бой желания не имел. Пусть полежат до лучшего времени, или вообще не пригодятся.       Общий сбор был назначен на охранном объекте вдали от города. А до туда нужно было ещё как-то добраться. Вопрос иностранные коллеги решили комплексно: их группу усадили в тонированный с двух сторон автобус, наполненный местным спецподразделением. Пак предупреждал, что едут они отнюдь не на милую посиделку, но что им будет оказана такая защита… А защита-ли? Больше похожи на группу зачистки.       Кениг кружит взглядом от одного шлема к другому, пока не натыкается на ладонь, машущую перед лицом.       — Ну, что, убивец, хорошо тебе в отеле пять звезд, а? — Дуглас не стесняется, ему не страшно плеваться нападками, когда вокруг товарищи. — А я на полу спал! Так мало того, Томаса ночью поссать приспичило…       — Заткнись, Майки, — похоже, Томаса не очень воодушевляло ворошение дней минувших.       — Таки ты наступил мне на руку, медвежара, — связист разворачивается всем корпусом к сонному Томасу, решившему прикорнуть в дороге. — Если сегодня у меня ножи из ладоней поваляться, то торчишь мне ящик пива, — заключает радостным тоном.       Последняя реплика была нещадно проигнорирована, никто не хотел тратить силы на моральные истязания, поэтому дружный коллектив решил не поддаваться на провокации Дугласа. Дуглас этой молчаливой солидарностью был недоволен — остаток пути разочарованно пыхтел.       Ответственность организаторов радовала. Отряд провели сквозь КПП, благо все было официально и с документами проблем не возникло. Пак облегченно выдохнул, стоило их группе миновать пост охраны, будто не верил, что все обошлось без происшествий. Килгор почувствовал себя шкодливым ребёнком. По сути, частенько так и случалось: обмен любезностями нередко перерастал в тычки локтями и подзатыльники, но до кровавой бани никогда не доходило — к дисциплине в строю подходили со всей суровостью, и ее нарушение наказывалось: он и мудень Майк выставлялись на ночное дежурство как миленькие, либо торчали на складе, перебирая амуницию. Поэтому легально проехаться кулаком по назойливому лицу можно только в спарринге. Какое везение, подобное мероприятие в сегодняшнем меню!       Вступление у песни было долгое. С начала приветственная речь командира базы, после, для закрепления материала, её продублировали на полигоне. Килгор ведёт головой из стороны в сторону, интерес жжет ноги, хочется посмотреть все и сразу: в нескольких метрах от импровизированной сцены начиналось зона стрельбища, и там был Он! О, да-а, взгляд моментом выцепляет стенд с винтовками! На фоне что-то говорят? Белый шум — все внимание там, вблизи оптического прицела и мишеней. Сегодня Килгор готов поверить в Божественное, лишь бы дали опробовать корейских разработок!       — Эу, на что залип? — промывали нудятиной нещадно, раз Томас решил отвлечься светской беседой с молчащим Килгором. — Я щас стоя отрублюсь, как конь.       — Как лошадь. — гогочуще влезли в разговор с первых рядов.       — Отвали, Майки.       Они шёпотом, потихоньку, никто и не услышит!       — Там стрельбище, — кивает головой в сторону, потирая ладони. — Надеюсь дадут в руках подержать.       — М-м-м, думаю, наврядли. Посмотреть, может, и позволят… Слишком уж бояться за авторские права, ха, — с сожалением ответил Томас. — Видел, как волком смотрят?       Видел, но разве это не оправдано? Килгор понимает чужие опасения, все-таки угроза шпионажа была, ведь найти спрятанное на самом видном месте сложнее. А тут как удобно — делегация из другой страны на стратегически важном объекте. Виднее некуда. Понятно, к чему такая осторожность. Однако покошмарить мишени хотелось. Н-да, полномочий он особых не имел, поэтому надеяться на чудеса лояльности лучше не стоит. А вот что стоило бы, наверное, делать в данный момент, так это не пропускать мимо ушей — толпа двинулась разбиваться на группы, в середину вышли двое солдат в полной экипировке. Кениг сочувственно вздохнул, смотреть на парней было физически больно — мало того, что весеннее солнце нещадно прижигало, так ещё и разгрузка с броником тянули к земле. Спартанские условия, зато выносливость у них, должно быть, запредельная. По крайней мере с холодным оружием обращались мастерски, такой враг мог принести немало хлопот, если бы вовсе не прирезал.       Двое обступали друг друга, кидались с обманчивыми маневрами — расчетливый танец, поиск уязвимых мест. Показательный бой сопровождался поясняющими комментариями, правда, похоже что в них вслушивались только приезжие — местные солдаты знали эти лекции вдоль и поперек и не единожды применяли их на практике, а раз представление устроено не для них, а для иностранных коллег, то можно и посудачить о своём без зазрения совести. Так и получилось, что первыми стоял Килгор с сослуживцами, а сзади перешептывались домашние.       Давненько он так не выматывался, крайняя миссия была около месяца назад, и сегодня его порядочно встряхнули. Их разбили на пары вновь, только теперь он стоял в спарринге не с ушлепком Дугласом, а с корейским солдатом, который участвовал в показательном бою. Видимо, решили, что раз Килгор имеет выдающуюся комплекцию, то нужно компенсировать мастерством. Тут и подловили. Его то и дело мазали лезвием по конечностям, читали как открытую книгу, мать её. По первости Кениг пытался повторить движения противника, вспомнить, как та парочка обменивалась выпадами, но его атаки быстро гасили, приходилось адаптировать рукопашный — правильно, зачем нож, если можно вырубить противника точным хуком? Раз такое дело, зачем же махать кулаками, если можно сразу прикормить пулей?       Хорошо его размотали, кулаки горят под тканью перчаток, ноги кружат вокруг соперника, выискивая брешь в чужой обороне, вот только натыкаются на глухой блок, а следом и на агрессивную атаку: солдат не стал дожидаться завершения обрядного танца, вытянул руку с ножом вперёд, увернулся и сделал резкий выпад, приставив лезвие к ткани маски, прямо под кадык. Это так странно, но Килгор был в восторге, хоть и бессовестно пропустил почти все удары — он любил решать сложные задачи, а эта все никак не поддавалась. Значит, ещё раз.       Однако, в попытках его ограничили — Килгор уже успел приноравился к прыткости оппонента, как вблизи прозвучало зычное: «Отставить. Смена». Голова соображала туго, все силы уходили на чтение соперника, поэтому и реакция на приказ была заторможена — застыл на месте, всматриваясь в прорези для глаз напротив.       — Спасибо за бой, — будто и не уворачивался мгновение назад! Даже не запыхался, ха!       Протянутую руку Кениг пожимает с остервенением, будто старается бесстыдно вытрясти чужие навыки. На самом же деле он искрился от счастья — смотрел во все глаза, решаясь вывалить тонну вопросов вперемешку с восхищением, да только не знал как подступиться: по тупому в лоб? По тупому в лоб.       — Вам! Это… Я вдохновился, вы мастер своего дела. Как давно… Оттачиваете? — с запинками протараторил Килгор, неосознанно продлевая и так затянувшееся рукопожатие.       — Э-э-э, да, спасибо, — солдат неловко потупил взгляд, видимо, искренность иностранца смущала. — В Южнокорейской армии владение холодным оружием обязательно, этому учат чуть ли не с первых дней. Так что, здесь все в какой-то степени мастера.       «Понял, против азиатов только со стволом» — чертов маньяк, как же хорошо что вслух не ляпнул! Как его вообще взяли в эту командировку?! А мысль то была по существу — невольно вспомнил про Шпалу и историю их знакомства. Угол рта нервно дернулся в улыбке. Интересно, как бы все сложилось, будь у Хоранги нож два дня назад. Весёлая нарезка.       Килгор по привычке шарит рукой по карману и тут же сокрушается — на посту охраны всю группу попросили сдать мобильники, кроме Пака, поэтому самостоятельно узнать время можно только спросив у кого-то лично. Нет, к Паку он не пойдет, еще нарвется на нежелательный разговор. Кениг обводит взглядом всю площадку, так и не выцепив знакомых лиц, поняв одно простое — тренировка не закончена, все также стоят двойками, лишь несколько бедолаг бродят между, то ли улынивая, то ли в поиске партнера.       Вот так совпадение, он даже не удивлен. Одну бесячую макушку удается распознать. Сейчас кто-то отыграется. Кениг обходит по дуге, лавируя между солдатами, старается не попасть в чужое поле зрения — вот это он приятную неожиданность придумал. Оставалось четыре широких шага, но, видимо, чуйка на тумаки не подвела хозяина и в условиях непривычной обстановки. Дуглас поворачивает голову в сторону Кенига, провожает в миг остекленевшими взглядом оставшееся между ними расстояние. И начинает уходить, все так же уставившись во все глаза.       — Куда торопишься? Утюг не выключил? — говорить приходиться громче, чтобы удаляющаяся спина смогла хоть что-то разобрать.       — Да, не выключил. Сейчас метнусь до дому и вернусь, ты только жди, дружок, — с улыбкой отвечает Майк, увеличивая скорость. Их занятие становится похоже на догонялки пешком.       Долго бегать не пришлось: Дуглас не хотел выпускать Кенига из вида, поэтому умудрился налететь плечом на местного, заработав недовольные взгляды и возгласы. Инцидент остался незамеченным. Так думалось, только вот следом в Майка вцепилась рука Пака. Ох, а это уже звучит не весело. Килгор сбавил шаг, весь сгорбился, чтобы потеряться среди сборища, но помогает это малым — Пак уже выхватил того из толпы, жестом подзывая к себе и пыхтящему от злости Майку. Окей, он заслужил.       — Мальчики, — кажется, у Кенига мурашки пробежались отнюдь не от холода, — встаем на изготовную и тихо-мирно до конца дня. Вопросы?       — Никак нет! — лучшие друзья, честное слово, даже говорят в унисон.       Ужасно, Килгор лишний раз напомнил о себе. Не подумал он, конечно, это мягко сказано. Разговор тет-а-тет со злющим начальством обеспечен.       — Ну, так че встал-то? — Дуглас упер руки в бока, явно раздраженный ситуацией: конечно, тот скорее всего рассчитывал улизнуть от ненужной физической активности, а тут Кениг со своим намерением подпортить ему жизнь.       Это он и думает сейчас сделать. Так, для профилактики.       Майк считывает невербальные знаки мгновенно — хочешь-не хочешь, а когда перед тобой амбал на две головы выше, то руки как-то сами собой тянутся к кобуре. Но ведь сегодня ведут ножи — значит, быть учебной резне.       — Сволочь, ты, Кениг. Махался бы и дальше с корейчиками, раз так нравится, нахера меня-то приплел? Еще и на Пака из-за тебя напоролся… Сволочь, — нападать, видимо, желания у Дугласа не было, поэтому тот решил придерживаться своей любимой стратегии — заболтать вусмерть. — Или ты ещё за песок в ботинках мстишь? Какой злопамятный! А я, между прочим, тогда все руки до мяса стер. Цени, ага!       Закапывается еще глубже, теперь и Кениг вспомнил этот случай. Ну, как случай. Череду пакостей от особо остроумного коллеги. То было их второе или третье задание в двойке: руководство отправило в жгучую мариловку пустынь Узрыкистана, миссия не предполагала активных боевых действий, всего-то достать разведданные, делов на уикенд. Да вот только каков был сюрприз, когда на месте эвакуации в назначенное время их никто не ждал. По аулам мелькали гражданские, выглядывая странную пару: Майк от напряжения каждые две минуты вскидывал руки, матеря все, что попадалось на глаза, пока Кенигу не надоело окончательно — после получасового ожидания не было смысла ловить ветер в карманы, на такие случаи существовал протокол. Аппаратура на спине ощущалась тяжелее раз в сто, тогда вообще все чувства обострились — это чуть ли не первая самостоятельная миссия, и, какое везение, она стояла под угрозой, принимать решение нужно было здесь и сейчас. Шуточки кончились, Дуглас даже посерьезнел от осознания дерьмовости положения.       Воспоминания проигрываются заезженной комедией: вот они снова возвращаются к насиженному месту, угли от костра все также тлели. Надо же, если бы все пошло как надо, то через сорок минут им нужно было сдавать отчет об операции. Канал связи пуст, песчаные бури смеялись, надрываясь в динамиках. Дуглас медитативно тыкает палкой в кострище, шебурша индийские мотивы под нос.       Килгор коротко хмыкает, гоняя фантомный песок по рту. С ними связались лишь на следующий день. Ах, чудное было время! По возвращению им дали отгул на неделю и офицерский сухпаек как попавшим в передрягу желторотикам. Так оно по сути и было — задание считалось своеобразным «тестом» для новобранцев. Жаль только, что двойка Килгор-Дуглас устраивала начальство. Теперь приходится таскаться за петушарой, чтобы говна какого не натворил. Чего Кениг до сих не понимает, так это того, как в человеке может уживаться язва со страстным желанием обшутить все вокруг и морда кирпичом на поле боя. На этой особенности Майка их взаимоотношения и держаться. Страшно подумать, какое месиво они бы устроили в первой же вылазке, будь Дуглас своей сучной версией круглые сутки.       Закончилось все чуть не так, как Килгор хотел. Точнее, закончилось так, как Килгор боялся. На стрельбище ожидаемо не пустили, выстроили в шеренгу и кокетливо показали отполированные винтовки издалека. Потравили душу, словом. Томас был прав, братья корейцы были радушны, но близко не подпускали. Спасибо, что дали посмотреть из чего стреляют передовые спецподразделения. А то мало ли, здесь в ходу вместо патронов соль да вилки.       Кениг уже было спокойно выдохнул — перед возвращением выделили полчаса, чтобы привести себя в порядок, все же день под палящим солнышком имел некоторые последствия. А тесниться в условном автобусе после тренировки — смело. Это вам не морской бриз.       Как оказалось, расслабился зря. Подкараулили коварно и без шанса капитулировать: стоило Килгору зашнуровать берцы, как рядом с ним кто-то приземлился.       — Да-да, уже понял, что ты меня избегаешь. Зря, конечно, я хочу помочь. Давай-ка, выйдем подышать, — Пак поднимается на ноги и без промедления шагает в сторону выхода, не оборачиваясь. Этого и не нужно. Килгор уже понуро плетется следом, натягивая маску на мокрые волосы.       Наступил вечер. Душный весенний вечер вдали от городского смога. Здесь, кажется, даже крона деревьев зеленее. Жаль, что в ближайшее время их команду ожидают вечера среди корейской милитари элиты. Две недели. И самая интересная часть прошла сегодня — больше учений в поле не предусмотрено. Отныне лишь просветительские работы под хрустальными люстрами в четырёх стенах. Нетерпеливый вздох вырывается сам по себе.       — Охаешь? Правильно, делов ты натворил, — пыхтение Кенига Пак понимает по-своему. — Ну, у лошади четыре ноги, и та спотыкается. Хорошо, что разошлись мирно, иначе пришлось бы подключать связи, а это только на крайний случай. Ловко, ловко. Но, пожалуйста, впредь думай, как махать кулаками. И где. Ведь не зеленый новобранец.       — Так точно, — выпрямиться струной, отдать честь.       Да-да, он все понял и больше никогда. Ни в коем разе. И про то, что рассказал Паку лишь половину, тактично промолчит. Все чудно-ладно, для всех история звучала до жути нудно и непримечательно: на прогулке к Кенигу пристал пьяный вдрызг местный, угрожал ножом. Их же тут жалуют? Как там боец с полигона говорил, каждый третий владеет холодным оружием? В-о-о-т! Напал, значит, а Кениг и не растерялся: от души всыпал, что бедолага свалился в обмороке. Дальше по накатанной, балкон, переговоры. О вечерней поездке в «одолженной» машине лучше никому не знать. И про перестрелку на шоссе тоже. Если все обошлось, то и нечего воду мутить.       — И с Дугласом давайте по-скромнее. Я понимаю, вы с ним неразлучники, но все-же… — финальную реплику Пак решил подкрепить жестом а-ля «секир башка». Четко и понятно.

***

      Полезного думать не хочет, чуть-чуть на инфантильных настроениях. Ну и пылища тут, да? Ха-ха, точняк! Телевизор на средней громкости? Больше шума, олимпийский, я вас не слышу! Только бы наедине с ними не оставаться.       Хонджину похер, что к пяти вечера соседи волочатся домой, выжатые трудным рабочим днем, и, возможно, этим бедолагам хотелось бы тишины и спокойствия. Похер. У него маниакальная фаза, страстное желание деятельности, а под шкафом нелегальная плантация соринок разномастного калибра. Колёсики со скрипом проезжают по линолеуму, почти высекая искру. Соседушки, потерпите эту мешанину из грохота и дебатов с политического канала, у Хоранги важная задача — загонять себя настолько, чтоб сил на подумать просто не осталось. Стратегия. Только, сбегая от одной проблемы, наткнулся на другую — убирать больше нечего. Даже под блядском шкафом пол помыл, ага…       Живот обиженно проурчал, видать, не наевшись пыли с полок. Идея.       — Сука, да тут ж ничего нет… — холодильник обиженно смотрел пустыми полками. Секунду, глаза зацепили торчащую с нижних ярусов чахлую ботву.       Как бы не обожраться. Находка не порадовала свежестью — бока моркови мятые, сморщенные, предположительно пенсионного возраста. И как хозяева умудрились найти в магазине морковь с ботвой? Хонджин такую только с грядок видел.       Ну, раз сегодня он усиленно вживается в роль заботливой женушки домохозяйки, то сварганить что-то на ужин зазорным не будет. «Что-то». Куда не сунься везде подвох. Из чего готовить? У Кенига даже по шкафам крупы никакой не завалялось. Одни специи: куркума, перец, желатин. Заебенить желе на воде и перце. С куркумой. Вариация, мать её. А ведь он там, на хате, только-только целую бадью фасоли с овощами наварил. На неделю вперёд. Жаль, что все пропадет — навряд ли головорезы догадались убрать кастрюлю с подоконника в холодильник. Неплохо бы, если они ещё оставили квартиру целой. Без всяких «Ты труп» и «Куплю гараж» на стене в прихожей.       Хонджин горько хмыкает. Глупо надеяться, что прихвостни мафии пощадят его скромную лачугу. Боги. Хён ведь ещё не в курсе.       Настрой на какую-либо активность испарился. Руки аккуратно прикрыли дверцу холодильника, а ноги вяло дотащились до стула. Видимо, время пришло.       «И как такое сообщать? Хён, братан, я тут квартирку твоей бабки проебал, как решать будем?» — просчитать варианты ответа не составляет труда. — «Ага, понял, дружище. Лови ключи от второй, благо есть бабушка по линии матери».       Это уже не нервная улыбка, больше похоже на попытку перелома челюсти.       «Лучше вообще ничего не говорить. Пока что. Правда, давно ли ты такой паникер? Мечешься по комнате подбитым зверем, все поверхности отдраил, как в армейке. Ха-а, нужно было контракт на службу подписывать, сколько бы проблем избежал… Деда оставил бы наедине с болячками. Благородно».       Расценивает эти мысли предательскими. Он никогда бы не бросил старика. Значит, все случилось так, как и должно было. Хонджин накопил на лечение, побратавшись с азартом, но кто ж знал, что это только отсрочка. Отсрочка в пол года. Дедушка только-только стал не больше урны с прахом, а новообретенные друзья уже заговорчески смотрели на опустошенного горем Хонджина.       Ладонь своевольно шарила по столу, стараясь перебороть что-то грузное, поднимающиеся из глубин памяти. Сейчас не время вспоминать яркий солнечный день, малочисленную процессию и каменные надгробия. Он и так отдал на это слишком много времени в прошлом.       Пока сознание устало гоняло мысли, пальцам все же удалось зацепиться. Что-то приклеено к клеёнке. Хонджин проморгался, прежде чем недоуменно нахмуриться. Его карточка. Не взял, все-таки. Кениг её либо не заметил, либо искренне верит в людей.       Пластик поддаётся нажатию и отходит с треском. А как бы поступил он сам? Взял бы документы, фактически лишая человека личности, привязав к себе, или же понадеялся на чужую порядочность? Доверился бы, наверное.       Кениг, похоже, думает так же. На столе крошки от печенья, значит карточку все-таки видел. Будто спросил тем самым: как поступишь? Слиняешь по-тихому или сдержишь слово? Выбор без выбора. Некуда податься, вернуться обратно то же, что и нырнуть в реку, где дна не видно. Нужно что-то делать.       В телефонной книге от силы контактов десять. Парочку из них коллег по работе. Прошлой. Сегодня была бы смена, в середине месяца аванс. В недавних один номер. Хён. Друг. Да, он может так его назвать. Малость с ебанцой, частенько отхватывал пару нарядов вне очереди. Хонджин как мог открещивался от проделок товарища перед старшими, но итог был один: на пару чистили картошку для столовой в течении недели.       «Санчо Панса не бросит Дон Кихота», — ехидно просипело в голове. Надо ли говорить, что эта фраза стала третьим «не лишним» в их дуэте? Палец зависает над кнопкой вызова. Есть вероятность, что этот день будет последним в их «рыцарском» объединении. Необязательно же сразу выкладывать как на духу? Сначала прощупать почву. Боги, дайте сил.       Гудок. Прикипел взглядом к стене напротив. Ещё один. Надеется, что не возьмёт трубку. Какое малодушие. Знакомо сипят:       — Брата-а-а-н, я уж было подумал тебя на станок намотало! Серьёзно, неделю на связь не выходил, — голос из динамиков встрепенулся, будто ухватил призрачное за хвост.       — Да? Че, правда неделю? — кажется, кто-то приукрашивает. — приехал бы с катка отшкрябывать?       — Не, извини-прости, но я, во-первых, боюсь кишков, а, во-вторых, в Пусан укатил на игрища, хе-хе.       — Ты серьёзно? Как тебя туда занесло? — удержать удивление внутри не удаётся, у Хонджина отвисает челюсть.       — Звонил бы по-чаще, так может быть с нами рванул. Точняк, ты ж работающий у меня, хе. Ну, работай, работай, дорогой, — на фоне слышится музыка, похоже, Хён поднёс телефон к колонке.       — Хах, кому-то же надо. Ты когда возвращаешься?       — Вопрос с подковыркой, я понял. Не знаю, здесь так хорошо, — на том конце линии смачно затянулись. — И ногам тепло. Знаешь, так заебали эти вечные ливни! Почему ты не поехал, засранец! Здесь что не магаз, то игорные дома, прикинь! Я так окосею скоро!       — Надеюсь, за тобой там присматривают, Хён, а то и правда приедешь косой. Будь осторожнее ладно? Куда же ты сунулся, придурок… — слова горечью оседают на языке, просыпается сожаление: ты не доследил.       — Да не загоняйся, Санчо, тут в долг играть не дают, хер знает что! — музыка начала отдаляться, видимо, Хён уловил чужое беспокойство. — Хонджин, я буду к выходным, не сердись, хорошо? Придёшь ко мне, пивка раздавим, ну, разве не песня? Не мог я больше на жопе ровно сидеть, а тут такая тема подвернулась! Приеду, расскажу. Забились?       — Ха-а, забились, хули. К выходным?       — К выходным, братиш.       Он доверится другу. С ним все будет в порядке. Прощание быстрое, Хёна окликают и тот не может сопротивляться. Вечер в самом разгаре. Одни головные боли.       Хён будет в городе через несколько дней, так ещё влип в какое-то дерьмо. Нас. Выходит, не один. Кто такой добрый знакомый, что таскает человека по автоматам? Точно влип, а Хонджин пропустил, теперь остаётся только надеяться, что этот балбес родился под счастливой звездой и никаких проблем не наживет.       Значит, небеса послали отсрочку в пару деньков. Нужно ими грамотно распорядиться: вопрос с квартирой либо должен решиться, либо обостриться до такой степени, что без постороннего вмешательства все полетит к херам. Какой широкий выбор, как же быть?       Ответ на поверхности — вернуться к бытовым сиюминутным задачам. Полчаса назад он сокрушался по поводу впустую сваренных овощей? Забудьте, не было такого. Хонджин уже подцепляет пальцем кроссовки и рвёт когти до магазина. Ведь холодильник все также пуст, а оставшиеся деньги балластом тянут карман. Конвертирует все переживания в батин жареный суп, Кёниг, ты охуеешь. Готовься.

***

      Проникаешься уважением к людям, которые не питают на счёт тебя иллюзий. Разговор зашёл за бар, как классно было бы, рвани они всем скопом пропустить по стаканчику. Томас претендует на пол кеги.       — И начос с кисло-сладким соусом… Душу продам.       — Не зарекайся, ты ж рыжий-ржавенький.       — А что, хочешь до ларька сбегать?       — Пф-ф, я ближайшие день-два вообще передвигаться исключительно пешком планирую. Это вон любитель побегать да кулачищами померяться, — Майка разморило до такой степени, что не стесняется и тычет Кенига локтем.       Сосредоточиться на дороге. Незнакомые улицы, пестрые вывески — бесполезно запоминать путь, возвращаться на корейскую базу не придётся. Но отвлечься же от назойливого Дугласа надо.       Ни в какой бар он не поедет. День выдался настолько насыщенным, что хочется простого человеческого — завалиться на кровать и проспать до будильника сном пожарного. По возможности закинуть съестного.       Холод стекла приятно успокаивал. Рядом копошился Майк, доказывая необходимость опрокинуть стаканчик-другой для поднятия боевого духа. Кто-то задумчиво хмыкнул, с закрытыми глазами не разобрать. Кашель «невзначай» угрожающе отрикошетил с водительского сиденья. Пак против. Значит, сегодня на трезвые головы. Кениг засыпает под разочарованные вздохи.       В подъезде тихо. Массивные двери не пропускают монотонную речь диктора новостей, не слышно криков или нещадно долбящей музыки. Ничего. Только эхо собственных шагов. Кениг подмечает, что в Корее в принципе шума и суеты избегают. Даже центр не отличается свойственным гомоном. Все двигаются с вымеренностью, ведут себя ровно так, как требует ситуация. Вызывает восхищение, но долго в таком обществе находиться трудно. Кажется, будто от косой улыбки могут закидать камнями. Плюсы маски.       Телефон говорит, что сейчас вечер. Килгор охотно ведётся, не просто же так накатывает усталость? Последние ступени самые сложные. Нет, что вы, лифт работал. Просто по расписанию минутки мазохизма. Запоздало доходит озарение — в холодильнике ничего нет. Три кетчупа, не считая морковь.       Мученически бьётся головой в дверь. Нет, ещё одного восхождение на Фудзи не переживёт. Лоток лапши того не стоит. Покормит гастрит в следующий заход.       Ключ холодит карман, затем проворачивается в замочной скважине. Щелчок. Так быть не должно. Дверь все ещё закрыта. Стягивает балахон — на свежем подъездном воздухе думается легче. Соврал сам себе. Думать никто не собирается. А смотреть в глазок с умным видом — очень даже.       Щелчок. Правильный. Глаза смотрят в ответ.       — Не на тот замок закрылся, прости. Ой.       — Ой.       Немая сцена.       Кровь к лицу приливает разом, взгляд становится осмысленным, а где-то у виска запульсировало. Аневризма лопнула. Если бы. Килгор все понял.       Хоранги тоже. Ошпарено поворачивает голову в сторону, отскакивает с прохода.       — Ну, я это… На балконе, — прокашливается удаляющаяся спина.       — Да, — улыбка блаженного на лице, с этого момента причисляет себя к ним же.