Не в праве выбора

Примечания: буду рада обратной связи такой как комментарии, лайки и подписки на ФФ!)

***

Джон обрушился всей тяжестью своего тела на неподатливый чемодан. Он отчаянно пытался втиснуть внутрь последний, словно набравшийся наглости, шерстяной свитер. Бесполезно. Чемодан и без того казался взбесившимся сундуком, набитым до отказа вещами, которые, по непоколебимому мнению его матери, мисс Харрис, были абсолютно "жизненно необходимы" для выживания в той самой деревне, куда его отправляли. — Ну и зачем он мне нужен летом?! – беззвучно прорычал Джон, чувствуя, как в груди поднимается волна раздражения. За окном, сквозь неплотно задернутые шторы, пробивался рассвет, напоминая о знойном июльском дне. На улице скоро будут ходить люди и радоваться наступившему лету, а он должен был паковать шерстяную амуницию, словно собирался в арктическую экспедицию. Абсурдность ситуации буквально душила его. Но ослушаться мисс Харрис… это было равносильно нарушению закона природы. Она, словно наседка над единственным цыпленком, опекала его с маниакальным усердием. В ее глазах всегда плескалась тревога за его благополучие, а в голосе звучала такая неподдельная любовь, что любое возражение казалось проявлением чудовищной неблагодарности. С глубоким, почти стоном, Джон, ощущая себя беспомощной куклой в ее заботливых руках, втиснул-таки злополучный свитер в переполненный чемодан, превратив его в молчаливый символ его грядущей ссылки. Деревня… Состоящая из покосившихся домов, церкви и речки. Место, где время текло медленнее, чем патока, и где единственным развлечением было пересчитывать ворон на заборе. Вдали от друзей, от привычных кафе, от свободы, которой он так дорожил. Деревня, куда его, по сути, выслали, как провинившегося аристократа в Сибирь. Мысль об этом предстоящем заточении вызывала у него лишь одно чувство – всепоглощающую, удушающую тоску, словно его приговорили к пожизненному заключению в мире, где нет интернета и круглосуточной доставки пиццы. — Всё лето там торчать, да ещё и с бабкой! Я же точно с ума сойду! — пробормотал Джон себе под нос, с ненавистью глядя на злополучный чемодан. Бабушку он недолюбливал, мягко говоря. Она была воплощением прямолинейности, этаким ходячим генератором критики. Любое его действие, любое слово подвергалось тщательному анализу и, как правило, жесткой оценке. В памяти всплыл случай из детства: маленький Джон, с гордостью вручивший бабушке свой рисунок, наивно ожидая похвалы, вместо этого получил разнос за "неправильный" угол наклона домика и "неестественный" цвет неба. Воспоминание заставило Джона с силой пнуть чемодан, словно тот был виноват во всех его бедах. Но старый, видавший виды чемодан, купленный еще в дни счастливых семейных путешествий, оказался куда прочнее его расшатанного душевного равновесия. С тяжким вздохом, признавая поражение, Джон оставил бессмысленные попытки и потащил неподъемную ношу к выходу из комнаты. На кухне царил предрассветный хаос. Еще не взошедшее солнце окрашивало небо бледно-розовым, а в доме уже кипела жизнь. Отец, мистер Харрис, в домашней рубашке и тапочках, сидел за столом, тихо переговариваясь с матерью и одновременно пробегая глазами по утренней газете. Мать же, стоя у раковины, орудовала острым ножом над окровавленной тушкой свежей рыбы. Ее движения были отточены до автоматизма. Запах рыбьих внутренностей, резкий и неприятный, проникал даже сквозь плотно закрытую дверь и вызывал у Джона приступы тошноты. Лицо невольно скривилось. Превозмогая отвращение, он все же заставил себя войти в кухню и, словно нерешительный призрак, замер в дверном проеме, наблюдая за утренней суетой. — Ну наконец-то, — облегченно выдохнула мисс Харрис, откладывая нож в сторону. — Не забудь шарф. Бабушка его вязала, ей будет очень приятно, если ты его наденешь! — Она кивнула в сторону стола, где лежал оранжевый вязаный шарф в крупную клетку. Яркий, почти кричащий цвет, словно удар молнии, резал глаза после полумрака комнаты. Этот шарф бабушка собственноручно связала Джону в прошлом году на его пятнадцатилетие. Джон ни разу его не надел, справедливо полагая, что этот предмет гардероба больше подошёл бы пугалу в огороде. Но мать, движимая благими намерениями и желанием угодить своей матери, решила взять его с собой в деревню, лицемерно утверждая, что бабушке будет приятно увидеть его подарок на внуке. Джон недовольно поморщился, скривив и без того кислое выражение лица. Возражать не стал. Знал, что спорить с матерью в вопросах, касающихся ее матери, было делом безнадежным. Мисс Харрис была непреклонна, когда речь шла о заботе о своей маме, и ее совершенно не волновало, что Джон, с его собственными планами на это лето, планировал провести его в городе, зависая с друзьями, катаясь на скейте и наслаждаясь свободой. Теперь его ждала бабушка с ее бесконечными нотациями, деревенская тишина, нарушаемая лишь кудахтаньем кур, и, наверняка, куча ненавистной работы по дому. Раздражённый, с видом приговоренного к казни, Джон взял этот оранжевый кошмар со стола. На улице царил густой, непроницаемый туман, клубившийся над мокрой от росы землей, словно призрачная река. Он скрывал первые, робкие лучи восходящего солнца, придавая всему вокруг мистическую, слегка зловещую атмосферу. Джон, с отвращением накинув шарф на шею, ощутил легкое покалывание от грубой шерсти. Поверх нахлобучил солнцезащитные очки, которые обычно использовал не по назначению, а в качестве обруча, чтобы длинные, непослушные волосы не лезли в глаза. Выглядел он, наверное, как нелепый хипстер, сбежавший из провинциального театра абсурда, но ему было абсолютно все равно. *** Джон сидел на переднем пассажирском сиденье, облокотившись плечом об дверь. Его щека касалась холодного стекла, и он смотрел на дорогу, которая тянулась вдаль, как бесконечная лента, не вызывая у него никаких эмоций. Внутри него царила пустота, и он не хотел, чтобы кто-то пытался это изменить. — Рад, что к бабушке едешь? — спросил мистер Харрис, его голос звучал с нотками доброжелательности, но Джон знал, что за этим скрывается нечто большее. — А по мне не видно? — нехотя ответил Джон, не отрывая взгляда от пейзажа, который мелькал за окном. — Джон, это же ради твоей родной бабушки, — продолжал отец, стараясь вложить в слова хоть каплю энтузиазма. — Пап, мне всё равно, ради кого это. Я не хотел никуда ехать этим летом, — произнес Джон, его голос был ровным, без малейшего намека на эмоции. Лучше бы он промолчал, но он знал, что мистер Харрис не потерпит такого отношения. Злость отца, как тёмная тень, нависала над ними, и Джон чувствовал, как она давит на него, словно он сам несет на себе всю тяжесть его недовольства. — Джон! Я с тобой по-хорошему, мог хотя бы соврать ради приличия! — воскликнул мистер Харрис, его голос стал резким, и в нем слышалась угроза. — А я не хочу врать. Хочу сказать, как есть, — ответил Джон, не поднимая взгляда. Он знал, что его слова будут восприняты как вызов, но ему было всё равно. — Не хочешь врать так молчи! — резко бросил отец, и в его голосе звучало раздражение. Он не хотел быть частью этой драмы, не хотел, чтобы его жизнь зависела от капризов отца. Внутри машины воцарилась тишина, и Джон снова уставился в окно, наблюдая за тем, как мир за пределами автомобиля медленно проносится мимо. Он не чувствовал ни радости, ни печали — только холодное безразличие к тому, что его ждет впереди.

***

Проснулся Джон от приглушенных голосов. Открыв глаза, он обнаружил, что они давно выехали за город и находятся в до тошноты знакомой с детства деревне. Солнце уже высоко поднялось над горизонтом и щедро заливало золотым светом сонные улочки. Воздух был свеж и напоен ароматами полевых цветов и свежескошенной травы, что, вопреки его ожиданиям, даже немного приободрило его. Отец стоял возле машины, разговаривая с каким-то крепким мужчиной в клетчатой рубашке и высоких резиновых сапогах. Они оживленно беседовали, о чем-то оживленно жестикулируя. Джон вышел из машины, слегка пошатываясь от долгого сна, который, казалось, затянулся на целую вечность. Он потянулся, стараясь размять затекшие конечности, и глубоко вздохнул, наполняя легкие свежим воздухом деревни. Вокруг него раскинулись зелёные поля и невысокие холмы, но даже эта идиллия не могла развеять его подавленное настроение. — Здравствуйте, дядь Саш, — произнес Джон, стараясь скрыть свою усталость. Внутри него царило чувство полной разбитости, словно он только что пережил бурю. "Деваться уже некуда", — пронеслось у него в голове, и он осознал, что действительно не имеет другого выбора. Он приехал в эту маленькую деревню, и обратного пути для него не предусмотрено. Все, что осталось позади, теперь казалось далеким и недостижимым. — Здравствуй, Джон! Как ты? Рад тебя видеть! — с искренней улыбкой произнес дядя Саша, его голос звучал тепло и ободряюще. Он выглядел так, как всегда: с доброй, но слегка усталой улыбкой, которая открывала его гнилые зубы, среди которых сверкали золотые протезы. Это было неприятное зрелище Дядя Саша протянул руку — Помогать бабушке приехал, молодец какой! — продолжал дядя Саша, и в его голосе звучала гордость. У Джона подступил приступ тошноты только от вида дяди Саши. Гнилые зубы, среди которых сверкали золотые протезы, добавляли возраста и без того не молодому мужчине. Его потная майка, явно носившаяся слишком долго, обтягивала нестройное тело, а щетина на подбородке придавала ему еще более неопрятный вид. Неприятный запах перегара, исходящий от дяди Саши, смешивался с ароматами свежескошенной травы и земли, создавая удушливую атмосферу, от которой Джон едва не задохнулся. Несмотря на все эти отвратительные детали, парень собрался с силами и поборол свою неприязнь. Он понимал, что сейчас не время для слабостей. Стиснув зубы, он протянул руку и пожал руку дяде Саше, стараясь не выдать своего отвращения. Джон знал, что не хочет злить и без того разгневанного отца. В итоге долгого разговора ничего существенного не вышло, и дядя Саша, не дождавшись завершения всех формальностей, быстро ушел. Джон остался стоять на месте, ощущая, как напряжение постепенно уходит, но в то же время оставляя после себя горькое послевкусие. Отец, закончив разговор, поспешил попрощаться, словно не желая задерживаться здесь ни минуты дольше. — Ну, все, Джонни, я побежал! Звони, если что. И помогай бабушке! — произнес он, быстро обняв сына, прежде чем запрыгнуть в машину. В его голосе звучала спешка, и Джон заметил, как отец нервно оглядывался по сторонам, словно искал повод для скорейшего ухода. Джон понимал, что его отец явно не хотел оставаться здесь. Видеть тёщу, которая постоянно критиковала его кулинарные способности и не упускала возможности сделать колкие замечания, было для него настоящим испытанием. Это было не просто неудобно — это было мучительно. Сын проводил его взглядом, чувствуя, как внутри него нарастает раздражение. Джон вздохнул, стараясь собраться с мыслями, и потащил чемодан по знакомой с детства каменной, неровной дороге. Каждый шаг давался ему с трудом, и с каждым движением ощущение неприязни к этому месту только усиливалось. Каждый куст, каждая постройка, казавшаяся ему когда-то уютной, теперь выглядели враждебно и угрожающе. Он не хотел быть здесь, в этом Богом забытом уголке, где время, казалось, остановилось. Мысли о том, что ему предстоит ухаживать за бабушкой, вызывали у него внутреннее сопротивление. Он чувствовал, как его планы и свобода ускользают, как песок сквозь пальцы. Он не хотел дышать этим затхлым, тяжелым деревенским воздухом, насыщенным ароматами скошенной травы и прелого сена. Обычно эти запахи вызывали у него ностальгию, но сейчас они лишь раздражали, напоминая о том, что он оставил позади. Вдруг калитка медленно отворилась, и на пороге появилась бабушка. Ее морщинистое лицо, обрамленное седыми волосами, заплетенными в растрепанный пучок, выглядело так, словно оно хранило в себе целую историю. Потрескавшиеся губы озарились слабой, но искренней улыбкой, которая, казалось, могла растопить даже самые холодные сердца. — Джонни! Наконец-то ты приехал! Я так рада тебя видеть! — прозвучал тихий, дрожащий голос бабушки, наполненный теплом и нежностью. Она обняла его. Бабушка провела внука в дом, где витал запах пыли, сушеных трав и свежей выпечки. Это было знакомое сочетание ароматов, которое когда-то приносило ему радость, но сейчас лишь усиливало его тоску. Она показала ему комнату — маленькую и тесную, с видом на огород, который когда-то был полон жизни. Джон не помнил, чтобы видел эту комнату раньше. Осмотрев ее, он не заметил ничего знакомого. Даже стены, без обоев, выглядели не облупившимися, а новыми, словно эта комната недавно появилась здесь. Он сделал вывод, что, вероятно, это была пристройка к дому. Кто-то года два назад помог бабушке с этой комнаткой, и вот она, оказавшись ненужной ей, теперь досталась внуку. Джон бросил чемодан на пол и огляделся. Это была его тюрьма на ближайшие три месяца. Он знал, что побега не будет. Переживания собственной матери за бабушку, к которой она сама приехать не могла, надежно запирали его здесь. Мысли о свободе и о том, что он мог бы делать в это время, терзали его, но он понимал, что ему придется смириться и найти способ пережить это время. Сейчас, стоя в этой маленькой комнате, он чувствовал лишь гнетущую тоску и нежелание быть здесь.