Не в праве выбора

Ледяной ветер, словно стая безжалостных псов, яростно рвался в щели старых окон, пронизывая комнату своим колючим дыханием. Но Джону было плевать. Плевать на все. С грохотом, от которого содрогнулись стены, он захлопнул за собой дверь, словно в отчаянной попытке выплеснуть всю свою нарастающую ярость на бедную, ни в чем не повинную деревяшку. Звук удара эхом разнесся по затхлому помещению, но даже он не смог заглушить тот хаос, что бушевал внутри Джона. Он рухнул на кровать, словно подкошенный, всем телом ощущая обжигающую усталость. Пальцы впились в волосы, дергая их с остервенением, словно пытаясь вырвать из головы мучительные мысли. "Черт! Твою мать!!" – выплюнул он сквозь стиснутые зубы, словно ядовитую слюну, чувствуя, как внутри поднимается волна бессильной, всепоглощающей злобы. Ярость душила, не давая дышать, царапала горло своими острыми когтями. "Домой?! Нет, нет, нет!! Этого не может быть! Только не сейчас!" – эта мысль, как назойливая муха, жужжала в голове, разрастаясь до оглушительного набата, не давая ни секунды покоя. Он чувствовал себя загнанным зверем, загнанным в угол, лишенным права выбора, права на собственную жизнь. Что делать, блять?! Как ему поступить?! Куда бежать?! В голове пульсировала лишь одна мысль, обжигая, словно клеймо раскаленным железом: Ло. А как же Ло? Неужели он больше никогда не увидит его? Никогда не сможет прикоснуться к его щеке, почувствовать тепло его губ, услышать его смех? Неужели все кончено? Нет. Этого не будет. Он вывернет этот мир наизнанку, пойдет против самой судьбы, но обязательно увидит его еще раз. Пусть даже это будет последний раз. Пусть даже для этого ему придется переступить через трупы. Он готов на все. Абсолютно на все. Распахнув створки окна настежь Джон впустил воздух летней ночи. Ветер, словно злой дух, обдал его разгоряченное лицо, но сейчас это не имело значения. Не время наслаждаться красивой ночью. Сейчас время бежать. Бежать от дома бабушки, от этого диолога , но главное – от того, что неотвратимо настигало его, словно тень рассвета. Ярость, клокотавшая в груди, заставляла его двигаться, не позволяя остановиться, не давая перевести дух. Не раздумывая, словно загипнотизированный, он взобрался на широкий подоконник. Секунда колебания – и он уже спрыгнул вниз, в манящую прохладу летней ночи, словно сорвавшийся с цепи зверь, ощутивший свободу. К счастью, окна выходили на заросший сад, где среди кустов смородины и малины прятался старый, полуразрушенный забор. Перебраться через него – минутное дело для того, кто одержим лишь одной целью: увидеть. Джон, словно дикий кот, сорвался с места, не разбирая дороги. Сад, словно живой, цеплялся за него колючими ветками, обдирал кожу, оставляя на теле красные царапины, напоминающие о жестокости мира. Он, не останавливаясь, запрыгнул на толстый сук старой яблони, ощущая, как живая кора врезается в его ладони. Подтянувшись, он перемахнул на сторону улицы, оказавшись на дороге, где начиналась непроглядная чаща леса. Ветви хлестали по лицу, но он не чувствовал боли. Слишком мало времени. Слишком много поставлено на карту. Рассвет. Рассвет не должен наступить для него здесь. Бежать, бежать, бежать! Дыхание сбивалось, в висках стучало, но он продолжал бежать, пока лес не поглотил его целиком, укрыв в своей непроглядной темноте. Лишь бы успеть. Лишь бы увидеть. И вот он – дом Ло. Неприметный, покосившийся, словно слепой старик, доживающий свой век на окраине деревни, посреди поля. Но для Джона это место было сейчас центром вселенной, единственным маяком в бушующем океане отчаяния. Сердце, словно загнанная птица, бешено колотилось в груди, готовое вырваться наружу. Дыхание сперло, в горле пересохло. Не в силах сдержать нахлынувшую бурю эмоций, Джон с силой, почти отчаянно, заколотил в дверь, громко и требовательно, словно от этого зависела его жизнь. Удары отдавались гулким эхом в ночной тишине, разрывая ее на части. В окне, словно робкий светлячок, вспыхнул свет, рассеивая густую тьму. Наконец, послышались неторопливые шаги, и вот – долгожданный звук поворачивающегося замка. Парень, живущий там, в этом скромном пристанище, словно нехотя, будто его оторвали от чего-то важного, подошел к двери и неспешно открыл ее. На его лице застыло недоумение, смешанное с усталостью. Он не успел вымолвить и слова, не успел даже понять, что происходит. В одно мгновение его сбили с ног сокрушительные, почти болезненные объятия. Джон обнимал его так крепко, что перехватывало дыхание, словно стараясь удержать ускользающий, хрупкий мир в своих руках. Словно вцепившись в последнюю надежду, утопающий вцепляется в спасительную соломинку. Он прижимал его к себе так сильно, что кости хрустели, словно готов был раздавить, стереть в порошок. От этого прощального объятия зависело всё. — Что случилось, Джон? — прозвучал приглушенный голос, словно эхо из другого мира. Голос, полный удивления, тревоги и невысказанного вопроса. Голос Ло. Лололошка не ответил на объятия. Он застыл, словно статуя, пораженная внезапным ударом грома. Его глаза, полные недоумения, расширились. Сознание отказывалось воспринимать происходящее. Что взбрело в голову этому сумасшедшему, этому непредсказуемому, как сама жизнь, Джону? Что за буря привела его сюда посреди ночи? Странно. На Джоне были лишь шорты и тонкая футболка, слишком легкая одежда для этой промозглой, предгрозовой ночи. Никаких штанов, никакой кофты, ничего, что могло бы защитить от холода. Он запыхался, словно пробежал марафон, дыхание сбилось, вырывалось хриплыми, прерывистыми вздохами, а сердце колотилось в безумном, хаотичном ритме, готовое вырваться из груди. Ло не знал, что случилось, но нутром чувствовал: что-то было не так. Ло обнял Джона в ответ, пытаясь хоть как-то приглушить этот бушующий ураган эмоций, унять его дрожь, защитить от надвигающейся тьмы. Руки обвили его тело, пытаясь передать хоть толику тепла, хоть немного надежды. Но что он мог сделать? Джон, словно тонущий, вцепился в Ло, крепче прижавшись к нему, как будто ища в нем спасение, последний оплот надежды в этом рушащемся, безумном мире. Горячее, прерывистое дыхание опаляло шею Лололошки, обжигая кожу, словно клеймо. Дыхание человека, загнанного в угол, человека, которому больше некуда бежать. — Мне… мне нужно тебе кое-что сказать, — прохрипел Джон, с трудом выговаривая слова сквозь образовавшийся в горле ком. Слова словно застревали, не желая покидать его, словно предчувствуя боль, которую они причинят. Он отстранился, заглядывая в глаза Лололошки с отчаянной мольбой, ищущей прощения, ищущей понимания. В неверном свете ночи, его лицо казалось измученным, осунувшимся, потерянным, словно душа покинула тело, оставив лишь бледную оболочку. — Что случилось? — повторил Ло, дотронувшись до ледяной руки Джона. Он инстинктивно попытался согреть заледеневшие, словно у мертвеца, руки своими, пытаясь вдохнуть в них жизнь, надежду. — Ты весь дрожишь, Джон. Что произошло? Скажи мне. Джон отвел взгляд, не в силах выдержать пытливый взгляд Ло. — Послушай. Сегодня… Завтра… завтра я уезжаю. Насовсем, — выдохнул он, словно произнося смертный приговор самому себе. Последнее слово прозвучало, как надгробный камень, знаменуя конец их маленького, хрупкого мира. Эти слова, словно осколки льда, пронзили звенящую тишину ночи, вонзаясь в Лололошку, словно в беззащитную мишень. Каждое слово, словно удар молота, обрушилось на его сознание, разбивая его на мелкие, кровоточащие кусочки. Он уезжает? Насовсем? Как такое возможно? Как Джон мог вот так просто взять и вырвать кусок его души? В горле застрял крик, не желая вырываться наружу. Нет. Этого не может быть. Этого просто не может быть! Он пытался отмахнуться от этих слов, словно от назойливой мухи, но они продолжали звенеть в голове, словно похоронный колокол, предвещая неминуемую беду. Внутри что-то оборвалось, и мир вокруг словно погрузился в ледяную тьму, в которой не было ни надежды, ни спасения. Вместо бурной, истеричной реакции, как ожидал Джон, Лололошка замер. Лицо его, и без того бледное, стало совершенно бескровным, словно мраморная маска. Лишь в глазах, расширившихся от ужаса, можно было прочитать бурю эмоций: боль, страх, неверие. Он молчал, словно рыба, выброшенная на берег, беспомощно хватая ртом воздух. В этот момент он выглядел таким хрупким, таким сломанным, что Джону захотелось обнять его, защитить от всего мира, но он знал, что не имеет на это права. Вместо гневного крика, вместо мольбы о пощаде, из его горла вырвался лишь хриплый, неразборчивый шепот: — Зачем? — Этот вопрос, словно лезвие, полоснул по сердцу Джона, причиняя невыносимую боль. В нем не было обвинения, лишь тихая, обреченная печаль. И эта печаль, это тихое страдание разили сильнее, чем любой гнев, сильнее, чем любое проклятие. Потому что это был приговор. — Джон, скажи хоть что-нибудь! — молил Ло, его спокойствие разбилось, словно хрупкое стекло, оставив после себя лишь острые, кровоточащие осколки. Голос дрожал, вибрировал от подступающих слез, готовых хлынуть неудержимым потоком. — Скажи… скажи мне, что это неправда! Умоляю, скажи, что ты шутишь! Почему? Почему ты уезжаешь? Почему ты бросаешь меня? Джон, ПОЧЕМУ?! — каждое слово вырывалось из него с нечеловеческой болью. Он жаждал услышать хоть что-то, что могло бы развеять этот кошмар, что могло бы вернуть его в реальность, но в ответ была лишь тягостная, мучительная тишина. Тишина, словно могильная плита, давящая на него своей тяжестью. Лололошка, сломленный, безжизненно опустил голову, позволяя волосам скрыть от Джона свое искаженное лицо. Мир вокруг перестал существовать, померк, словно угас свет, оставив лишь серую, безжизненную пустоту. Он затерялся в лабиринте собственного горя, в котором не было ни выхода, ни надежды на спасение. Отчаяние, словно тонны камней, давило на плечи, не позволяя поднять голову, увидеть хоть малейший проблеск надежды, вдохнуть хоть немного воздуха. Он был погребен заживо, обреченный на вечные муки. Джон, словно обреченный на вечное проклятие, подошел ближе, окутывая Ло тишиной своего присутствия. Тишиной, наполненной болью и виной. Затем, словно совершая последний, предсмертный обряд, обнял его, прижимая к себе так нежно, как только мог. Лололошка, потерявший все силы не сопротивляться, отдался на волю судьбы, обняв в ответ, утонув лицом в плече Джона, словно ища убежище в его объятиях. В этом безмолвном объятии. — Ло, — прошептал Джон, словно выдыхая последнюю надежду. Его дыхание, горячее и прерывистое, опаляло висок Ло, словно клеймо, оставляя на коже отпечаток прощания. — Что? — прошептал в ответ Ло, поднимая заплаканные, опустошенные глаза, в которых плескалось целое море невысказанной боли. Свет, который обычно искрился в них, потух, оставив лишь мутную, непроглядную бездну. Веснушки, обычно такие игривые, рассыпавшиеся по лицу словно солнечные зайчики, сейчас казались темными отметинами скорби, напоминанием о том, что радость ушла, оставив лишь темноту. Джон смотрел на него, в последний раз, жадно впитывая каждую черточку его лица, каждую деталь, которую он больше никогда не увидит. В его глазах отражались страх, отчаяние и безотчетное желание остаться, сломать судьбу, но он знал, что это невозможно. — Поцелуй меня, — прошептал Джон, и эти слова, словно заклинание, вырвали Лололошку из оцепенения. Без колебаний, словно повинуясь древнему инстинкту, он приподнялся на носочки, его дрожащие руки коснулись щек Джона, нежно, бережно, словно боясь разбить хрупкую ткань момента. И поцеловал его. Он был болезненным, рваным, полным слез и невысказанных слов. Они целовались так, словно пытались вдохнуть друг в друга жизнь, словно хотели навсегда слиться в одно целое, чтобы никогда не расставаться. Сейчас ничего не имело значения. Только они вдвоем, разделяющие свое горе, свою утрату, свою обреченность. Их губы жадно впивались друг в друга. Еще чуть-чуть, и их пути разойдутся навсегда, оставив после себя лишь пепел воспоминаний и зияющую пустоту в сердце. Но сейчас, в этот краткий миг, они были вместе, едины, и это было все, что имело значение. Время, беспощадное и неумолимое, продолжало свой ход, отсчитывая последние секунды их хрупкого мира. В душе Джона, словно тонкий луч солнца, пробивающийся сквозь грозовые тучи, затеплилась робкая искра надежды на то, что когда-нибудь, в далеком и туманном будущем, он сможет забыть Ло. Забыть его улыбку, его смех, его запах. Забыть ту боль, которую он ему причинил. Но для Лололошки это было невозможно. Этот миг, этот прощальный поцелуй, врезался в память навсегда, словно выжженный на сердце клеймо. Он будет преследовать его до конца дней, напоминанием о потерянной любви, о разрушенных мечтах. Слезы, горькие и соленые, ручьями текли по щекам Ло, смешиваясь со вкусом чужой вины. Каждый глоток воздуха давался с трудом, словно в легких больше не было места, словно их заполнила невыносимая боль. Последний поцелуй… страстный, отчаянный. Начался он робко, нежно, словно легкое касание крыла бабочки, но вскоре Джон, ведомый непреодолимой силой, призывно открыл рот и Лололошка, сломленный и покорный, последовал его примеру. Они углубили поцелуй, сливаясь в едином порыве отчаяния и любви, словно два тонущих корабля, ищущих спасения друг в друге. Руки Лололошки, которые прежде нежно касались лица Джона, лаская его, словно хрупкий цветок, теперь беспорядочно скользили по его груди, цепляясь за одежду, словно ища опору. В его прикосновениях была отчаянная нежность, смешанная с животной страстью. А руки Джона, словно стальные оковы, обвивались вокруг талии Ло, лаская ее, дерзко переходя к ягодицам, сжимая их до боли. Прикосновения были горячими, обжигающими, словно плеснули кипятком в душу, оставляя после себя болезненный ожог, который никогда не заживет. Сердца бешено колотились в груди, грозясь сломать ребра, вырваться наружу, чтобы навсегда слиться в одно целое. Но воздух, как и все хорошее в этой жизни, закончился, и они с неохотой, с болью в сердце, отстранились друг от друга, оставаясь вплотную, словно магниты. Один обнимал за талию, словно боясь отпустить в пропасть, другой — за шею, словно нуждаясь в опоре, чтобы не рухнуть под тяжестью горя. Они не хотели заканчивать этот танец прощания, этот последний танец любви, и потому решили его продолжить. — Ло, можно? — хрипло выдохнул Джон, вкладывая в этот короткий вопрос всю боль, всю вину, всю надежду, что еще теплилась в его сердце. И получил в ответ такое же надломленное, сломанное, но такое желанное, как глоток свежего воздуха перед смертью: — Можно, Джон, можно… — Его голос, словно тонкая нить, оборвался на полуслове, утонув в тишине ночи. Джон, не медля ни секунды, боясь передумать, боясь потерять этот последний шанс, снова притянул Ло к себе, крепко, отчаянно, словно собирался удержать его навсегда. Руки, дрожащие от возбуждения и страха, скользнули под его футболку, ощущая под пальцами худощавое тело, такое нежное, такое уязвимое. Ребра выпирали, обтянутые лишь тонкой кожей, словно оголенный каркас жизни. Прикосновение к ним было таким, словно Джон касался оголенного скелета, ощущая под пальцами саму смерть. Жестокое напоминание о том, как хрупка жизнь, как легко ее сломать. Зато ярко выраженная талия, изящный изгиб бедер, выступающие ключицы, словно выточенные из слоновой кости, все эти хрупкие, прекрасные линии, так и манили к себе, искушая Джона прикоснуться, обладать, сломать эту невинность. А девственные соски, упругие и чувствительные под пальцами, словно требовали ласки, словно умоляли о том, чтобы их раскрыли, познали, опьянили. Словно предлагали ему последний шанс искупить свою вину. Поцелуй прервался, повиснув на полуслове, в полувздохе, словно их губы боялись отдалиться друг от друга, боялись потерять последнюю связь. Ло изо всех сил пытался подавить стон, рвущийся из груди, сжимая губы до побеления. Спина прогнулась от обжигающе горячих прикосновений, от ласки, причиняющей боль. Кожа горела под его пальцами, словно к ней прикоснулись раскаленным железом. Дыхание Джона, горячее и частое, сводило с ума, лишая рассудка, заставляя забыть обо всем на свете. Джон, словно обезумевший от желания, оторвался от губ Ло, оставив после себя дорожку влажных поцелуев, и принялся осыпать ими его шею, спускаясь ниже, к хрупким ключицам, словно пробуя на вкус запретный плод. Он чувствовал, как тело Ло вздрагивает под его руками, как мышцы напрягаются и расслабляются, словно струна, натянутая до предела. Дыхание учащается, становясь прерывистым и хриплым, выдавая его волнение, его страх, его безумное желание. Джон наслаждался этой властью над ним, наслаждался тем, что может довести его до такого состояния. Но в то же время, он чувствовал, как его собственное тело дрожит от возбуждения, как кровь кипит в венах, словно он сам находится на грани безумия. Пальцы Джона, словно околдованные, не слушались воли разума, продолжая изучать тело Ло, обводя контуры ребер, словно вычерчивая карту его хрупкости, скользя по талии, вызывая бурю мурашек на нежной коже, словно касаясь обнаженного нерва. В каждом прикосновении была нежность, смешанная с грубой страстью, желание обладать этим телом, и в то же время, страх сломать его. Ло, чувствуя как почва уходит из-под ног, вцепился руками в плечи Джона, словно пытаясь удержаться на краю пропасти. Мир вокруг него словно перевернулся, окутывая его пеленой тумана, все чувства обострились до предела, словно обнажились нервы. Каждое прикосновение Джона отдавалось в нем волной дрожи и сладкой боли, словно отравленный ядом наслаждения. Он не хотел, чтобы это заканчивалось, не хотел возвращаться в реальность, где им уготована разлука. Потому что знал, что после этого поцелуя, после этих прикосновений, его жизнь уже никогда не будет прежней. Знал, что завтра их ждет разлука, но сейчас, в этом моменте, они были вместе, и это было единственное, что имело значение. Единственное, что могло хоть немного облегчи ть боль. Единственное, что позволяло ему хоть на мгновение забыть о надвигающейся тьме. Стоп. Джон отдалился. — Ло, прости, — прошептал Джон, словно выдыхая последние остатки души, и в его голосе звучала такая неподдельная боль, такое раскаяние, что Ло готов был отдать все, лишь бы ее унять, вырвать из его груди, словно занозу. — Джон, нет… — взмолился Ло, чувствуя, как земля уходит из-под ног, как его мир, такой хрупкий и непрочный, рушится на глазах, погребая его под обломками надежды. — Ло, мне нужно… — оборвал фразу Джон — Я же не смогу без тебя, — умоляюще прошептал Ло, словно молитву, хватаясь за соломинку, надеясь, что она удержит его от падения в бездну отчаяния. — Прости, пожалуйста… — вновь повторил Джон, словно заклиная сам себя, пытаясь убедить себя в том, что он поступает правильно, в том, что он не имеет права оставаться. — Джон… — из глаз брызнули слезы, горькие и жгучие, катясь по щекам, обжигая кожу, словно кислота, разъедая последние остатки надежды. — Ло, я не могу остаться, — произнес Джон, словно вынося смертный приговор самому себе, зная, что эти слова отравят жизнь не только Ло, но и его собственную. Лололошка молчал, опустив голову, позволяя слезам свободно течь по лицу. Говорить было нечего. Все слова казались пустыми и ненужными, словно блеклые тени, не способные передать всю глубину его боли, всю горечь утраты. Джон опустил взгляд, словно не в силах вынести его страдание, словно боясь увидеть в его глазах обвинение, укор. Дрожащими руками снял с себя очки, этот привычный атрибут, этот символ его личности, и вложил их в дрожащую ладонь Ло, словно отдавая часть себя, словно оставляя ему знак, что он всегда будет рядом, даже если их пути разойдутся. Затем, не поднимая глаз, словно боясь увидеть последний взгляд Ло, встал и медленно, неуверенной походкой, направился к выходу, словно на казнь. — Прощай, — тихо сказал Джон, словно выдыхая всю свою жизнь, выходя из дома, оставляя Ло в одиночестве, в темноте, в разбитом мире, который он сам и разрушил. И в этот момент он знал, что никогда не сможет простить себе этого. Мир словно рухнул под ногами, когда это слово, это ледяное "прощай", словно удар хлыстом, полоснуло по его душе. Лололошку пронзило невидимым током, от которого каждая клеточка тела взбунтовалась в агонии. Слезы, словно прорвавшая плотину горная река, хлынули из глаз, застилая пеленой и без того искаженную реальность. Руки тряслись в конвульсивном танце, а все тело била мелкая, ноющая дрожь, словно он замерзал заживо посреди знойной пустыни. Его оставили. Снова. Опять бросили на произвол судьбы, словно сломанную куклу, которую больше не желают видеть. Эта мысль, словно ядовитый шип, вонзилась в самое сердце и начала медленно, мучительно отравлять все вокруг, превращая радость в пепел, надежду – в прах. Он не сможет. Не выдержит. Не переживет. Эти слова, словно эхо, разносились в голове, превращаясь в оглушительный набат, предвещающий неминуемую гибель. Лололошка судорожно сжал в руке очки Джона, словно это была последняя соломинка, последняя ниточка, связывающая его с ускользающим миром. Но даже сквозь мутное стекло, сквозь пелену слез, он видел лишь расплывчатые, искаженные очертания комнаты, словно смотрел на мир через разбитое зеркало. Ноги, словно подкошенные, больше не держали его, и он рухнул на колени, словно сломанная марионетка, бессильно распростертая на полу. Боль. Она разрасталась в груди, словно злокачественная опухоль, выжигая все живое, оставляя лишь выжженную пустыню на месте когда-то цветущего сада. Каждый вдох, каждый жалкий, судорожный вздох причинял нестерпимую физическую боль, словно его ребра ломались под тяжестью невыносимой скорби. Воздух обжигал легкие, словно кислота, и казалось, что каждое мгновение приближает его к краю бездны, к точке невозврата, где больше не будет ни надежды, ни спасения. Он отчаянно пытался ухватиться за ускользающие обрывки воспоминаний, как утопающий хватается за соломинку. Пытался воскресить в памяти моменты их счастья, их беззаботный смех, нежные прикосновения, украденные поцелуи под покровом ночи. Но вместо этого, словно насмехаясь над его муками, перед внутренним взором вставала лишь одна, леденящая кровь картина: спина Джона, удаляющаяся вдаль, становящаяся все меньше и меньше, пока окончательно не растворится в тумане забвения. Спина, закрывающаяся за дверью его жизни. Навсегда закрывающаяся, отрезая от него свет и тепло, обрекая на вечную тьму. Внутри него, словно взорвавшийся вулкан, извергалось неукротимое пламя отчаяния. И тогда он закричал. Крик, словно раненый зверь, вырвался из самой глубины его истерзанной души, полный первобытной боли, отчаяния и безысходности. Крик, в котором смешалось все: и невосполнимая потеря, и угасшая надежда, и полный сокрушительный крах. Крик, разрывающий тишину, но, к сожалению, который никто не услышит. Он растворится в пустом холодном пространстве, как последний вздох умирающего. Лололошка, обессиленный, обхватил себя руками, как будто это могло спасти от невыносимого холода. Но этот холод проникал внутрь, в самую суть его существа, леденя душу, словно сковывая ее льдами вечной мерзлоты. Он чувствовал, как острые осколки его разбитого сердца, разлетевшись по всему телу, впиваются в каждую клетку, причиняя острую, нестерпимую боль, словно тысячи игл одновременно пронзают его изнутри. Он лежал на холодном полу, захлебываясь в горьком море слез, сжимая в дрожащей руке очки Джона – символ любви и утраты. И в этот момент, сквозь пелену отчаяния, он с ужасающей ясностью понял, что жизнь его кончена. Что без него он не сможет. Что без Джона в этом мире больше нет ни малейшего смысла, ни единой причины продолжать существование. — СУКА, НЕТ! Я НЕ ВЕРЮ! — крик отчаяния сорвался с его искусанных, сорванных губ, словно крик раненого зверя, загнанного в угол. Ярость, как дикий зверь, вырвалась на свободу. Лололошка, взбешенный болью и обидой, вскочил на ноги, как будто его ударило током – тело наполнилось непокорным гневом. Он в слепой ярости швырнул очки Джона в стену. Они с глухим, обреченным стуком упали на пол, словно предвещая дальнейшую трагедию, но он этого уже не заметил. Всепоглощающая обида жгла его изнутри, пожирала, словно ненасытный огонь, не оставляя ничего, кроме пепла и выжженной земли. И тогда он понял. Он почувствовал. Он узнал… Узнал, что такое настоящая, всепоглощающая любовь. Ирония судьбы была поистине жестокой и беспощадной: он полюбил всем сердцем, всей душой, но слишком поздно. Слишком поздно осознал всю глубину, всю невыразимую силу своего чувства. От этого осознания хотелось кричать еще громче, еще отчаяннее, разрывая себе глотку, пока не лопнут голосовые связки, пока не останется лишь безмолвный, предсмертный хрип. Запоздалое осознание оглушило его, точно удар грома среди ясного неба. Он не сказал главного. Не произнес эти заветные, сокровенные три слова: "Я тебя люблю". Они терзали его изнутри, словно невысказанная молитва, застрявшая в горле. А Джон? Любил ли Джон его по-настоящему? Или все это было лишь искусно разыгранным спектаклем? Жестокой, изощренной игрой, предназначенной лишь для того, чтобы смягчить удар расставания, чтобы Лололошке не было так невыносимо больно, чтобы он не сильно расстраивался, как будто его сердце было сделано из камня, а не из живой трепещущей плоти. Эта мысль, словно ядовитый шип, вонзилась в самое сердце, разрывая старые раны и причиняя новую, мучительную боль, заставляя его содрогнуться в конвульсиях отчаяния. — Джон! — прохрипел он, сорвав голос в бессильной мольбе. Голос, словно надтреснутый колокол, дрожал от боли и отчаяния. — Джон, вернись! Но в ответ была лишь зловещая тишина. Лишь всепоглощающая пустота, словно саван, заполнила комнату, превращая ее в склеп его разбитых надежд, словно холодный, безжалостный смертный приговор, лишающий последней капли жизни. Он остался один на один со своей любовью, со своим горем, со своей правдой. С правдой, которую он так и не успел рассказать, которую он, возможно, уже никогда не сможет поведать, обрекая себя на вечное сожаление и терзания. *** Джон методично, с отстраненным видом, собирал чемодан, тщательно укладывая каждую вещь на свое место, словно пытаясь таким образом собрать воедино осколки своей разбитой жизни. Заметил, что не хватает шарфа – скорее всего, он забыл его у Ло. И очков… Очки он отдал сам Лололошке. Ему они нужнее, ему они хоть как-то помогут смягчить эту боль. А Джону не осталось ничего… Только фантомные прикосновения, фантомные поцелуи на губах, как горькое, издевательское напоминание о том, чего больше никогда не будет, о потерянном рае, который теперь навсегда останется за закрытой дверью его памяти. С дрожью в руках он с трудом застегнул чемодан на молнию, словно запечатывая в нем все свои несбывшиеся мечты и надежды. Взял телефон с прикроватной тумбочки и, глубоко вздохнув, вышел в коридор, стараясь не думать о том, что ждет его впереди. Обулся, напоследок окинув прощальным взглядом дом, в котором еще совсем недавно был так безгранично счастлив. Дом, который теперь навсегда останется лишь блеклым воспоминанием, призраком былого счастья. Вышел на улицу, а после – за скрипучую калитку, словно переступая порог в совершенно иную, чуждую и нежеланную реальность. Там уже стояла черная машина отца, словно зловещий предвестник грядущих несчастий. Тот что-то оживленно обсуждал с бабушкой, жестикулируя руками и бросая в его сторону гневные взгляды. Как только они увидели парня, оба мгновенно замолчали, скорчив гримасу, полную злости и неприкрытого недовольства, словно он был прокаженным, которого они вынуждены терпеть. — Что встал, как истукан? В машину садись, да поживее. Тебя серьезный разговор ждет, — прорычал отец, словно цепной пес, готовый в любой момент сорваться с привязи. Джон, нахмурившись и сжав зубы от ярости, пробубнил под нос так, чтобы никто не услышал, словно выплевывая слова, как яд: — Кто бы сомневался. В этот раз Джон, полный протеста, демонстративно сел на заднее сиденье, лишь бы не сталкиваться с ненавидящим взглядом отца, не видеть его гримасы стыда и злобы. Взяв телефон, он стал что-то машинально в нем клацать, тупо проверяя, что там есть, пролистывая бесконечную ленту новостей, лишь бы не думать о том, что происходит, лишь бы отсрочить неизбежное. Отец молча, с каменным лицом, сел в машину, параллельно все еще ведя напряженный диалог с бабушкой, бросая в его сторону гневные взгляды. Джон невидящим взором уставился в окно, словно пытаясь найти там спасение. Как бы было сейчас замечательно увидеть там Ло… Увидеть его сияющую улыбку, услышать его звонкий смех. Но нет. Чуда не произошло. Машина плавно тронулась, увозя его все дальше и дальше от всего, что ему дорого. Он больше его не увидит. Ни мимолетного объятия, ни простого "привет", ни нежного прикосновения. Никогда больше не услышит это ласковое, родное "Ло", произнесенное с такой теплотой и нежностью, которое согревало его сердце даже в самые мрачные дни. Он не сможет. Он отчаянно хочет… но не может, не в праве выбора, словно марионетка, управляемая чужой волей. Они оба не хотели, но оба знали, что этот день, этот мучительный момент расставания неизбежно настанет. Но не сейчас. Не так. Не посреди всепоглощающей любви, словно вырванной с корнем из самой души. *** Он сидит на полу, на коленях, словно поверженный рыцарь, павший в неравном бою. Голова поникла, опущена вниз, словно сломленный экзотический цветок, утративший свою жизненную силу. Руки бессильно лежат на коленях, дрожат в конвульсивном ритме, словно от сильного мороза или смертельной болезни. Ему хочется вцепиться в самого себя мертвой хваткой, разорвать на куски, как дикий зверь терзает свою добычу, за то, что отпустил его просто так, без борьбы, без единой попытки удержать. Того единственного человека, которого он ждал всю свою жизнь, словно путник в пустыне ждет спасительный глоток воды. Всю свою жизнь к нему относились так жестоко, так несправедливо. Что бы он ни делал, как бы ни старался, всегда находились те, кому было недостаточно, кто был недоволен, кто видел в нем лишь объект для насмешек и издевательств. Но Джон… Джон не был таким. Он был светом во тьме, надеждой в отчаянии. Но можно ли теперь говорить о нем как о прошлом, как об утраченном сокровище? Наверное, да. Смириться с этим было невозможно. Может быть… Может быть, они еще увидятся? Встретятся вновь под ласковым летним солнцем? Лололошка бросится к любимому в объятия, а Джону будет всё равно на общественное мнение, на косые взгляды, на перешептывания за спиной. Эта слабая, едва заметная надежда, словно крошечный уголек, теплится в его израненном сердце, не давая ему окончательно угаснуть, не позволяя погрузиться в пучину беспросветного отчаяния. Но даже этот жалкий уголек медленно, но верно затухал, погребая под собой последние остатки веры в счастье, словно пепел, падающий с неба. Вера в счастье, как яркая комета, пронеслась по его жизни и потухла слишком быстро, оставив после себя лишь пепел разочарования, горький привкус утраты и пустоту, зияющую в самой глубине его души. И теперь им овладел страх… Всепоглощающий, парализующий страх за свое будущее, которое представлялось ему таким мрачным, беспросветным и безысходным, словно он был обречен вечно бродить по лабиринтам тьмы. Он всю жизнь провел с сумасшедшей старухой, которая видела в нем лишь обузу, только источник раздражения, лишний рот, который нужно кормить. А потом она сдохла… Просто взяла и сдохла прямо на той самой кровати, в которой провела последние годы своей никчемной жизни. И Лололошке, будучи еще совсем ребенком, пришлось самостоятельно избавляться от ее омерзительного трупа, созердать разлагающееся тело. Он не стал ее закапывать, не стал тратить на нее свои силы. Слишком тяжело, да и не заслужила она этого. Он просто вытащил обмякшее тело в глубь мрачного леса, положил сверху два безжизненных, завядших цветка, сорванных на обочине дороги, и ушел, навсегда оставив свое ужасное, прогнившее прошлое позади, словно сбросил с плеч тяжкий груз. Но прошлое, как тень, неотступно следовало за ним. После он жил один. Совсем один, как волк-одиночка, брошенный на произвол судьбы. Пытаясь выжить в этом жестоком, несправедливом мире, где каждый сам за себя, где нет места состраданию и милосердию. И тут, словно луч света в кромешной тьме, появился Джон… Так же неожиданно и нежданно, как когда-то его приютила мерзкая баба Агафья. И он сново потерял. Но потерял уже не жестокую, властную старуху, а Джона. Человека, которого успел полюбить всем сердцем, всей душой, всей своей истерзанной жизнью. И эта потеря была в тысячу раз мучительнее и невыносимее предыдущей. Потому что она лишила его не только надежды на будущее, но и самого смысла существования. Он не сможет. Не сможет пережить это снова, не выдержит еще одной потери, которая сломает его окончательно, разобьет на мелкие кусочки, которые уже невозможно будет собрать воедино. Лололошка уже готов к самому худшему. Потому что худшее уже случилось, он в этом абсолютно уверен. Хуже, чем сейчас, быть уже просто не может, предел его страданий достигнут. И решение, словно молния, пронзило его разум. Быстрое, жестокое, но такое необходимое, такое единственно верное. Он должен это сделать. Должен положить конец своим нескончаемым страданиям, должен избавиться от этой невыносимой боли. Должен воссоединиться с Джоном… хоть и в смерти, хоть и в загробном мире. Поднявшись с колен, словно лунатик, он пошел на кухню, словно его кто-то туда вёл. Шатаясь он взял со стола нож. Тот самый, которым они вместе резали хлеб, когда были вместе, когда были счастливы, когда мечтали о совместном будущем, которое теперь навсегда осталось несбыточной мечтой. Лезвие угрожающе блеснуло в тусклом свете единственной лампы, словно намекая на ужасное будущее. С дрожью во всём теле Лололошка вернулся в гостиную. Словно прикованный, сел на пол, прямо рядом с очками Джона, словно стремясь в последний раз ощутить его присутствие. Взял их в руки, нежно погладил гладкие стёкла, закрыл глаза, вспоминая его пронзительный взгляд, его ослепительную улыбку, его добрый, ласковый голос, который теперь навсегда запечатлён в его памяти. Сглотнув подступивший к горлу ком, который душил его, словно змея, он крепче сжал в дрожащей руке острый нож, чувствуя, как холодный металл обжигает его кожу. Рука тряслась, как осиновый лист на ветру, но он не отступит. Он твёрдо решил, что это конец. Это единственный выход из сложившейся ситуации, единственный способ обрести покой. Он был уверен, отступать будет некуда, кроме как в мучительное бессмертие наполненное страданиями и одиночеством. Он закрыл глаза, в последний раз пытаясь запечатлеть в памяти образ Джона – улыбающееся лицо, любящий взгляд, как живое напоминание о том, чего он лишился. Улыбнулся сквозь накатившие слезы, прощаясь с этим жестоким миром, в котором не нашлось места для их любви. Приставил острие лезвия к груди, точно в область сердца, чувствуя, как холодный металл касается кожи. Где-то внутри еще теплилась слабая надежда, что все это просто кошмар, что он сейчас проснется, и Джон будет рядом. Сделал рваный вдох, задерживая дыхание, как перед прыжком в ледяную воду. В глазах потемнело, в ушах зазвенело. Со всей силы вонзил нож в плоть. Кинжальная боль пронзила все тело, от кончиков пальцев до корней волос. В груди словно вспыхнул пожар, сжигая изнутри. Он закричал, но крик тут же утонул в поднимающейся из горла крови. Горячая, мерзкая жидкость заструилась по подбородку, обжигая кожу. Он рухнул на пол, как подкошенный, чувствуя, как жизнь покидает его. Рука, скрюченная в судороге, продолжала сжимать рукоять ножа, всаженного по самую кость. Очки Джона валялись рядом, словно безмолвные свидетели его отчаянного поступка. Алая кровь била фонтаном из раны, окрашивая ковер в жуткий багровый цвет. В воздухе запахло железом и смертью. Перед глазами поплыли черные мушки, зрение начало пропадать. Он захрипел, силясь вдохнуть хоть немного воздуха, но легкие отказывались работать. Попытался произнести имя Джона, но из горла вырвался лишь булькающий стон. Последнее, что он почувствовал – это удушающую боль в груди, вкус крови во рту и ледяной холод, сковавший все тело. Последнее, что он увидел – это расплывающиеся силуэты предметов в комнате и алое озеро крови, в котором тонули очки Джона. А потом наступила непроглядная тьма. Жуткая гримаса застыла на его лице. Он отдал свою жизнь в отчаянной попытке обрести любовь. Лололошка мертв. Его глаза остекленели, взгляд застыл в пустоте. Его тело лежало в луже собственной крови – печальное завершение трагической истории.