Не в праве выбора

— Стоять, падаль! — взревел мужчина, его голос был полон ненависти. Он поднял с земли булыжник размером с кулак и швырнул в спину мальчику, целясь наверняка. — Думаешь, убежишь, щенок? Лололошка несся вперед, не смея оглянуться, словно за ним гнался сам дьявол. В уголках глаз уже дрожали предательские слезинки, готовые вот-вот хлынуть потоком. Каждая секунда казалась вечностью. — Беги, беги, беги, беги… — шептал он, словно заклинал судьбу, пытаясь убедить себя, что еще есть шанс. Сердце колотилось в груди, как пойманная птица, а в голове пульсировала лишь одна мысль: "Не поймают… не поймают…". Ноги гудели от усталости и страха. И вот, он зацепился за неровный край асфальта. Падение было неминуемым. Колени болезненно врезались в жесткую поверхность, а мир перед глазами перевернулся. Лололошка всем телом ощутил предательскую неровность под ногами. Но это было не просто падение. Его протащило коленями вперед, сдирая кожу лоскутами, оставляя за собой кровавый след. Ладони, инстинктивно выставленные вперед, тоже не избежали участи – их обожгло о шершавую поверхность. Боль пронзила все тело, но страх был сильнее. Он попытался подняться, но было поздно. Мужчина настиг его, словно разъяренный зверь. Грубые пальцы вцепились в ворот футболки, поднимая Лололошку в воздух, как бездомного котенка за шкирку. — Попался, сучонок! — прорычал мужчина, его лицо исказилось от гнева. Слюна брызнула изо рта. — Как украденное возвращать будешь, поганец?! Он тряс Лололошку, словно тряпичную куклу. — Ну, чего молчишь, крысеныш?! — заорал он, усиливая хватку. — На меня смотри, подлец! С этими словами он оттолкнул мальчика, и тот снова рухнул на асфальт, чувствуя, как новая волна боли окатывает изувеченные колени и ладони. В глазах Лололошки отражался ужас и безысходность. Лололошка, дрожа всем телом, поднял заплаканное лицо на мужчину. Он знал, что виноват. Винил себя за каждый украденный кусок хлеба, за каждую морковку, вырванную из чужого огорода. Он понимал, что это неправильно, что воровство – это грех. Но другого выхода он не видел. Ему нужно было есть. Он тоже человек. Баба Агафья, приютившая его в своей покосившейся избушке, могла приготовить, могла накормить. Но еду взять было неоткуда. Ноги уже едва держали старуху. Чтобы добраться до города, нужно было пройти через поле, пересечь дремучий лес, а уже потом, на самой окраине, находился местный магазинчик. Агафья посылала мальца пропитанием для них обоих. Она прекрасно знала, что мальчик не может просто зайти и купить продукты. Знала, что он – воришка. Она ругала его за это, била, приговаривая, что воровать – стыдно и грешно. Но как иначе воспитывать мальца, как научить его жить по правилам? Хотя логики в ее действиях было мало. Он же воровал для их жизней, рисковал собой ради нее. Но Агафье этого не докажешь. В ее глазах он всегда останется неблагодарным воришкой, которого приходится терпеть из милости. Мужчина смерил Лололошку суровым взглядом, полным презрения и гнева. Но внезапно, словно что-то щелкнуло в его голове, или, быть может, он просто заметил нечто странное в глазах мальчика – что-то, что посеяло в нем суеверный страх. — Ты… ты этот самый… как его там… нечистый? — пробормотал он, делая шаг назад, явно не желая связываться с мальчишкой, от которого веяло чем-то потусторонним. — Иди… иди отсюда, пока цел! — закричал мужчина, жестом, словно отгоняя паршивую дворнягу. Лололошка поднялся с асфальта, невзирая на адскую боль в коленях и ладонях. Каждая клеточка тела вопила о пощаде, но страх гнал его вперед. И он побежал. Побежал в сторону леса, туда, где деревья тянули к нему свои корявые руки, словно звали под защиту. Больно бежать, больно ходить, адски ноют колени, но нужно бежать, бежать дальше от ненавистной деревушки, дальше от злобного мужика, дальше от всех этих людей, в чьих глазах он видел лишь злобу и презрение. Нужно бежать к бабе Агафье, в ее покосившуюся избушку, единственное место, которое он мог назвать домом, пусть и полным ругани и побоев. Он мчался вперед, сквозь пелену боли и усталости. Каждый шаг отдавался острой, режущей болью в коленях, но он не останавливался. Он бежал, задыхаясь, спотыкаясь о корни деревьев, но продолжал бежать. И вдруг почувствовал, как что-то теплое и влажное стекает по ноге. Кровь. Как же Лололошка не любил это слово, но в то же время любил то щемящее ощущение, когда алая жидкость стекает по новополученной ране. Любил то, как обжигающе тепло растекается по коже, напоминая о том, что он жив, что он существует, что он способен чувствовать. Жаль, что сейчас у него нет времени, чтобы в полной мере насладиться этим странным, болезненным удовольствием. Сейчас главное – убежать. *** Добежав до старого, покосившегося домика, он рухнул внутрь, словно раненая птица, ищущая укрытия. В доме царила умиротворяющая тишина, уютная, как всегда. Тепло обволакивало его, словно мягкое одеяло. Пахло душистыми травами, собранными Агафьей в лесу, а вдали слышалось тихое бормотание старухи, что-то напевающей себе под нос. Лололошка, шатаясь от усталости, прошел вглубь дома, заглянул на кухню. Там, за грубым деревянным столом, сидела баба Агафья, устремив взгляд в окно, на бескрайний простор золотистого пшеничного поля. В ее позе чувствовалась какая-то особая, вековая мудрость и спокойствие. Ноги подкосились, и он рухнул на колени перед ней, охваченный ужасом. Схватив ее сухую, морщинистую ладонь своими дрожащими пальцами, мальчик прижался лбом к ней, словно ища защиты от надвигающейся беды, словно пытаясь передать ей весь свой страх. — Баба Агафья, прости меня, я дурак! — пролепетал он, голос дрожал от испуга. — Я случайно, честное слово! Я не хотел! Ее слова, словно ледяной душ, обрушились на Лололошку. Старуха вдруг разразилась хриплым, каркающим хохотом, от которого по спине побежали мурашки. — Угомонись, мелочь, ты ни в чем не виноват, — проскрипела она, грубо схватила его за подбородок и рывком подняла голову, заставляя смотреть ей в глаза. Ее взгляд был пронзительным, жестким, словно колючая проволока. — Я не хотел, ба… — всхлипнул мальчик, и новая волна слез покатилась по его щекам. — Так! Ты же мужик, а мужики не плачут! Не плачь, кому говорю! — нахмурилась бабка, и ее лицо исказилось в злобной гримасе. — У нас что-то оставалось из крупы. Сегодня её доедим, а завтра снову пойдешь в деревню. Ты меня понял? Лололошка, подавленный и испуганный, лишь тихо прошептал: — Да…