Самость

      “Нет. Так было не всегда.”       Главный зал действительно большого дома был ярко украшен к празднику: надувные шары всех цветов радуги, разные флажки и гирлянды, цветистая скатерть, на которой разложили посуду с цветными узорами и пластиковые стаканчики разных цветов. А в центре стола был большой торт с шестью свечами и надписью: «С днём рождения!», выведенной жёлтым кремом.        Маленькие дети бегали по свободной части зала. Аниматор в цветастом костюме клоуна старательно их развлекал, пока родители сидели и мирно пили вино на кухне, обсуждая собственные дела.        Юный именинник весь день был окружён вниманием. Не то чтобы его родители в другие дни обделяли своего единственного сына ласками, ни в коем случае, но именно этот день был особенный, точно намного лучше других праздников. Ведь сегодня его день рождения. День, когда он чувствует себя полноправным королём этого мира, купаясь в бесконечном потоке внимания к своей персоне.        И единственным, что портило этот знаменательный день, была боль в блестящих глазах, мучавшая его с недавнего времени.        Мама говорила, что всё будет хорошо, когда она ещё утром закапывала ему капли. И всё действительно было хорошо, боль не мешала, и мальчик в полной мере наслаждался своим днём. Ровно до того момента, как на маленькую белоснежную ручку не капнуло нечто чёрное, холодное и склизкое, медленно стекающее по лицу.        — Мам... — дёргая за край длинного платья, дрожащим голосом позвал он, заставляя женщину обернуться и в ужасе ахнуть, взглянув на лицо собственного сына.        Он не знал, что с ним происходит. Мама сразу же отвела его в комнату, сказав, что скоро вернётся, пока он горько плакал, не переставая тереть руками верхнюю часть лица, которая так сильно болела. Глаза жгло, мир плыл, а горячие слёзы смешивались с неизвестным чёрным нечто, обволакивающим чуть ли не всё лицо.        День рождения, столь любимый им праздник, обернулся сущим кошмаром. Гости разошлись, а родители обеспокоенно ходили по дому в бесконечно долгом ожидании врачей. Люди в белом заполнили их дом, по очереди осматривая плачущего мальчика, но никто так и не смог сказать, что с ним происходит. Они также не смогли унять его жгучую боль в глазах, из-за которой приходилось сидеть в темноте с закрытыми глазами, лишь бы хоть немного унять боль.        К концу дня он всё же смог посмотреть в зеркало. Разлепив веки, несмотря на боль, он уставился на своё отражение и не смог сдержать новый поток слёз. Чёрная пустота покрывала всю верхнюю часть его лица, которая теперь больше походила на глубокую дыру. Ярких и невероятно красивых карих глаз, отливающих золотом на солнце, больше не было видно. Каждая попытка разлепить веки была невероятно болезненной.        — Мама... — его голос дрожал, а дыхание неприятно спёрло из-за непрекращающихся слёз. — Я теперь монстр…?        — Нет...Нет, что ты...Нет, — женщина обняла сына, вставая перед ним на колени и вытирая собственные слёзы, от которых её глаза сильно покраснели. — Ты всё ещё мой сын... Ты не монстр... Всё будет хорошо, слышишь? Мы обязательно вылечим тебя, обещаю, ты снова сможешь видеть, Пугод...       Время шло. Ничего не менялось, но он смог к этому привыкнуть. Чернота больше не мешала и не делала ему больно. Наоборот, он стал видеть куда чётче, чем прежде.  Родители начали его прятать, не оставляя попыток “помочь” сыну, постоянно таская его по всевозможным врачам и ведуньям, отдавая огромные деньги на консультации. Друзья детства отвернулись, начав его боятся, а их родители тихо перешёптывались за спиной, кидая на Пугода и его родителей жалостливые взгляды. Учёба в школе не задалась с самого начала. Если учителя были более понимающими, то дети существа невероятно жестокие. Они пугались его отличия и не желали общаться, кидая едкие замечания в его адрес.        Всё это ужасно раздражало. Неужели вам действительно не всё равно? Почему бы просто не обращать внимание и наконец не оставить меня в покое? Будто мне самому это нравится...       Пришлось перейти на домашнее обучение. Окончательно запереться дома и никуда не выходить, лишь бы не получить очередную порцию косых взглядов. Родители пытались его подбадривать, но это получалось у них с трудом. Что ещё можно было ожидать от людей, которые не могут принять собственного ребёнка таким, какой он есть?       Сидеть всё время в четырёх стенах было невыносимо. Каждый раз искать себе занятие, изнывая от нужды в общении, обходясь лишь переписками. Ужасно бездарная трата времени самого рассвета собственной молодости.        Его комната была ужасно тёмной, хоть и чистой. Шторы не пропускали дневной свет, потолочное освещение никогда не включалось, а все зеркала были завешаны тканью, словно недавно они похоронили кого-то очень близкого. Нет, Пугод не стал похожим на нечто без лица — вовсе нет. Чернота скрывала лишь верхнюю часть его лица, нисколько не портя его внешность. Он всё ещё был невероятно красив даже в свои четырнадцать лет. Просто не мог спокойно смотреть на то, что в буквальном смысле лишило его детства, почти полностью отгородив от общества. Иногда хотелось вырезать эту часть лица, ходить в маске или в бинтах, лишь бы эта зияющая чёрная дыра не так сильно бросалась в глаза. Чтобы можно было спокойно выйти на улицу и вдохнуть полной грудью свежий воздух, насладиться согревающими лучами солнца, не чувствуя всем нутром прожигающие взгляды прохожих.        Юношеский максимализм периодически брал вверх над здравым смыслом, подкидывая безумную идею тайком выйти из дома ночью, чтобы просто прогуляться по родному району. Людей практически не было. Различные маргинальные личности не хотели подходить к угрюмому парню, натянувшему капюшон чёрной толстовки до самого носа. Поэтому Пугод совершенно не боялся бродить по тёмным улицам, наслаждаясь редкими моментами полной свободы.        Ночь стала его лучшим другом, его временем. Ходьба по узким улочкам и широким шоссе доставляла неимоверное удовольствие. Он чувствовал себя по-настоящему свободным, словно сейчас он был один во всём мире, и никто не мог помешать его радости.        Так, одной летней ночью он остановился в небольшом парке, уместившись на лавке и смотря в небо. Ярко сверкающие звёзды завораживали своим сиянием. Такие далёкие и холодные, они так и манили к себе, заставляя думать о том, есть ли что-то за пределами бесконечного небосвода. И действительно ли вселенная бесконечна?       Копошение где-то за его спиной прервало поток мыслей в голове Пугода. Резко обернувшись, он узрел, как из-за кустов кто-то выходит. Хромой тёмный силуэт маленького человека приближался к Пугоду, тяжело дыша.        — Ну-ка, пацан, двигай жопу.        В свете фонаря показалась девушка с хриплым голосом. Она походила на городскую сумасшедшую из фильмов. На ней были какие-то мешковатые лохмотья с множеством кусков ткани, пришитых тут и там. Болтались какие-то бусы, собранные из шишек и обрывков верёвок. В одежде были множественные дыры, сквозь которые виднелись уже посеревшие от времени бинты. И завершала её странный образ шляпа-цилиндр с широкой белой лентой, завязанной бантом. Из-под неё торчала копна длинных и сильно спутанных ярко-красных волос, в которых застряли ветки, листва, и, кажется, висело чучело мыши.        Девушка перелезла через спинку скамейки, хотя могла её просто обойти, и с тяжёлым вздохом улеглась на лавку, закинув свою шляпу на колени ошеломлённого Пугода. От неё чем-то странно пахло, а сама девушка нервно дёргалась пока лежала, всем своим видом напоминая не только сумасшедшую, но и наркоманку. Волосы закрывали её лицо, так что Пугод не мог понять сколько ей лет, но судя по тому, что она была не больше его самого, четырнадцатилетнего подростка, он мог сделать вывод, что ей точно не больше двадцати.        — Ну ты, конечно, прохиндей, — всё так же хрипло, хоть и весело, продолжала девушка, — занял мою кровать. Ну ладно, в тесноте, да не в обиде, как говорится.        — Кровать...? — недоумённо переспросил Пугод.        — Ну да, кровать, а что, не видишь? —тихо кряхча, девушка слегка приподнялась. — Главная проблема в том, что кровать скрипит. Но ничего, как-нибудь поместимся вместе. Ты кстати, чего тут забыл, касатик? Не детское время, знаешь ли, деткам спать надо в это время.        — Просто прогуливался, — сдавленно ответил Пугод, слегка отодвигаясь от незнакомки, — воздухом подышать вышел.        — А-а, ну это дело хорошее, да, — она подалась вперёд, чуть ли не впритык приближаясь лицом к Пугоду, видимо осматривая его. — А я уж подумала, что тебя родаки турнули. Ну знаешь там, боятся, что заразятся, все дела. Глупые люди не знают, что дар не может быть заразным, хах!        — Откуда ты...        — Что? — перебила его девушка. — Знаю про твою дыру? Дак видно ж. А сам не видишь, что ли? Вроде всё видеть должен.        — Да что ты несёшь вообще? — уже злобно воскликнул Пугод, отодвигаясь от незнакомки на самый край лавки.        — Ох, бедный, бедный напуганный мальчик, — девушка широко улыбнулась и раздвинула свои волосы, скрывающие её лицо. Её глаза... Пугающее и завораживающее зрелище. Один был белым-белым, словно у неё не было роговицы и зрачка, а второго и вовсе почти не было. Второй глаз растёкся чем-то цветастым, переливающимся всеми известными цветами, будучи словно живым, находясь постоянно в движении.        Пугод застыл. Неужели и такое может случиться с человеком? Пока он прибывал в культурном шоке, девушка успела звонко рассмеяться и вскочить с лавки так резво, словно не замечая, как её нога свернулась под неестественным углом. Вдруг незнакомка начала говорить с неожиданной радостью в голосе:        — Бедный ты ребёнок! И кто тебе вбил в голову такую дурацкую идею о том, что твой дар — это что-то плохое?! Какие же люди в наше время пугливые! — она вновь засмеялась, держась руками за живот, а после начала будто танцевать, расхаживая вокруг лавки. — Глупцы боятся такого дара, до чего же смешное зрелище, ха-ха! Послушай лучше меня, касатик! Не слушай тупорылую массу, они боятся! Боятся так, что готовы прятаться под кровати и дрожать! А всё потому, что они знаю, черти, знают! Они знают, что ты видишь больше, что ты видишь всё! А главное, что видишь их лживую натуру! Люди завидуют тебе, малыш! Они слепы, а ты способен видеть! Весь этот мир твой, представляешь?! Только твой и ничей больше! Он у тебя на ладони, весь в твоей власти, открыт пред тобой, как книжка с детскими картинками! Такой оголённый и беспомощный, что не знает ничего, кроме как страха перед тобой! А ведь зря, ха-ха, зря! Они никогда ничего не ценят, а лишь боятся! А ты... ты же горишь! Как звёздочка на ярком небе, также ярко полыхаешь! Не дай им себя потушить, гори! Гори так ярко, как только можешь! Гори до самых последних минут своей яркой жизни! Она же прекрасна! Не о чем жалеть, тем более тебе! Что же будет на барабане револьвера? Сектор Приз! Ты выиграл эту жизнь! Ты видишь! Полезай на крышу, кто-то должен встречать рассвет! Самое главное — сила воли! Помни, главное — сила воли! Остальное — на вкус!        Девушка не переставала смеяться, смотря своими удивительными глазами в изумлённое лицо Пугода. В какой-то момент она стянула с него капюшон, в полной мере любуясь тем, что называла «великим даром». А после вручила Пугоду небольшое зеркальце, показывая то, как его беспросветная темнота сейчас сияла, переливаясь яркими огнями тех самых звёзд, на которые Пугод так любил смотреть по ночам.       — Смотри, смотри же, малыш! Видишь, что они упускают? А всё потому, что они слепы как котята! И до безобразия глупы! — она подмигнула ему белым глазом, после вновь закрывая глаза густыми волосами. — Не становись таким же слепым только из-за людского узкого мышления!        И она ушла. Как и появилась, точно так же хромая и тяжко вздыхая, словно не она только что прытко скакала вокруг лавки.        Пугод остался один. На чужой «скрипящей кровати» посреди пустого парка, с потрёпанной шляпой на коленях. А где-то на горизонте начинал алеть яркий рассвет.        Мир перевернулся с ног на голову. Пугод восстал из пепла, переродившись, словно мифический феникс. Ещё никогда он не чувствовал себя настолько живым.        Широкополая шляпа с ярко-жёлтой лентой заняла своё место на его голове, а широкая улыбка украшала его прекрасное лицо.        Родители были рады видеть своего сына таким счастливым, но не прекращали попыток “вылечить” его. Из-за этого между ними обострился конфликт интересов. Он больше не прятался, не пытался скрыть свою особенность, напротив, он радовался её присутствию. Она больше не приносила дискомфорта, став его неотъемлемой частью. Эта зияющая бездна стала настоящим зеркалом его души, справляясь с этой обязанностью намного лучше, чем скрытые под ней глаза.       Он горел. Горел так ярко, что затмевал своим сиянием солнце на ясном небосводе, так и привлекая к себе людей своей харизмой и широкой улыбкой.        “Да, так было не всегда. Но я рад, что это случилось именно со мной.”