Опиум для мертвых

      Викки стояла в пустой комнате номер три, глядя на то, как густая кровь растекалась в лужицу под головой Роксанны, просачиваясь в дыры между досками. Она закурила трубку. Дым обжег горло, и женщина закашлялась. Она присела на корточки вглядываясь в уже побледневшее лицо Рокси. Четверть головы была размозжена в кашу, ржавые клещи все еще торчали среди этого месива, что прежде было человеком. Виктория вынула плоскогубцы из пробитого черепа, розоватые завитки коры мозга глядели прямо на женщину. Выглядело это неестественно, хотелось прикрыть этот ужас хоть чем-нибудь, но под рукой не было ничего подходящего.       Американо. Она таким грубым тоном позвала ее по прозвищу, словно собаку подозвала к себе. Резко, громко и дерзко, ведь Долорес знала, что Виктория послушается. Приберет все в комнате, избавиться от тела и найдет легкую и быструю замену Роксанне. Потому что так было всегда, когда Долорес Кольт чувствовала прямую угрозу своему делу или самой себе она просто использовала Викки.       Кислый запах крови напомнил Виктории о тех днях, когда Долорес только перебралась с грязных улиц города в бордель. Виктория сразу заметила, что у Долли был забавный говор: она не знала многих слов, а некоторые слова, которые она говорила, Викки, наоборот, не знала. Ее манера речи была грубой, неотесанной и чрезмерно простацкой, поэтому Виктория посчитала должным научить новую девочку тому, как правильно выражаться при толстосумах. Однако, с другой стороны, мужчины не требовали от нее разговоров. Они хотели действия, за которое платили порой больше двухсот золотых. Едва она исчезла с улицы, слухи тут же поутихли, ведь больше не было той загадочной дамы в тени переулка. Была лишь самая обычная куртизанка из неприметного борделя, которая лишь иногда брала очень и очень состоятельных клиентов.       По обыкновению, Долорес всегда принимала очень горячие ванны прежде, чем встречать гостей. Вода была почти что кипящей. В то время как кожа Долли была мертвецки холодной. Она разогревала себя в воде, потом сразу же выходила к клиентам, а там за закрытыми дверьми происходило многое, то, что лучше было не видеть простым обывателям этого города. Виктория же, прекрасно знала, что отдает свою лучшую девочку на растерзание человеческим фантазиям. Викки не желала думать о том, что, забрав ее с улицы, она лишь сгустила мрак вокруг Долорес. Жажда денег затмила ее разум. Ведь суммы которые готовы были заплатить мужчины за Долли могли вытянуть из грязи не только бордель, но и целый город. Могли накормить сотни голодных ртов и заткнуть неугодные.       Порой она следила за происходящим в комнате сквозь небольшие отверстия, прикрытые картинами или мебелью, чтобы убедиться в том, что ее глаза не обманывают ее. Для клиентов Долли — расходный материал. За нее платили, истязали и бросали на пол, потому что знали, что о последствиях ночных похождений уже позаботилась владелица борделя Виктория. Просто Виктория, без фамилии, потому что она сирота и не заслужила носить чью-либо фамилию. В частности, после того, на что она обрекла невинную душу.       Взор Виктории заставал разные сцены: молчаливая Долорес обмотанная жгутами со всех сторон в причудливые узлы, подвешенная к потолку, два мужчины один трахал ее сзади, другой спереди — достаточно простенько; вот уже в другой раз лицо Долли было замотано настолько сильно, что очертания приоткрытого рта можно было заметить через ткань, напоминающую мешок, она снова молчит. Ни слез, ни криков, ни даже сбившегося дыхания. Один из мужчин одетый в белую рубашку с пышными рукавами стоял перед ней на коленях, тщательно вылизывая ее между ног, пока другой полненький старичок с маленьким острым ножичком и двумя небольшими пинцетами, повидавшими многое, стоял подле ее правой руки, кромсая бледную кожу, жгуты мышц и сухожилий, раскрывая их с помощью пинцетов, пока на свет божий не показалась поверхность кости. Должно быть, они думали, что она уже давно мертва.       Ее лицо всегда было спрятано от посторонних глаз.       И таких как этот толстячок с ножичком было полно. Молодые и старые, мужчины и женщины, они приходили, отсыпая щедрую гору золотых. Сначала разрезали ее, купаясь руками и лицами в ледяной крови, кишках и плоти. Рвали ее изнутри пальцами, членами, столовыми приборами, бутылками. Лезвиями ножей делали новые дырки в девичьем теле, чтобы было куда присунуть. Связывали, душили, рвали волосы на голове, царапали лицо, откусывали куски кожи.       Когда с ней заканчивал очередной клиент, оставляя в комнате лишь кровавую баню и хладное тело, Долорес поднималась, ее раны затягивались, плоть сходилась обратно. Ее тело восстанавливалось и на коже не оставалось ни следа от того, что произошло. Женщина просто выходила из комнаты, а Виктория посылала за уборщиком. Долорес Кольт не особо волновало то, что происходило с ее телом, пока за него хорошо платили.       Она должно быть давно уже тронулась умом. Викки думала так и думает по сей день, ведь увидеть такое воочию было тяжело, но быть жертвой — еще хуже. Она даже и представить себе не может, что творится в голове у Долорес. Нет, она знала, что там твориться, но только на уровне планов, командования, требований и управления. Но никак не на уровне размышлений, чувств и переживаний. Должно быть, Виктория бы согласилась со своими мыслями о том, что по Долли тоскует мягкая палата в лазарете и бесконечный присмотр врача. Однако все это выжигается еще в зародыше, ведь Дом стал тем, что он есть сейчас именно из-за Долорес. Из-за ее руководства, ее идей и ее знаний. Из-за денег, что принесло ее тело.       Виктория поднялась с пола, покидая омут своих воспоминаний, что были разворошены запахом крови.       — Косички! — крикнула Викки. — Принеси скатерть и мешки из-под муки, позови уборщиков, а еще отведи меня к госпоже Эспрессо.       — Что-нибудь еще? — спросила девушка, сжимая книгу в руках. Она явно боялась напрямую взглянуть на тело Роксанны.       — Да, найди такое же красное платье и бусы. Пускай Капучино найдет женщину такой же комплекции, как и Роксанна. Успокойте ее и оденьте как Роксанну.       — Конечно, я все передам Капучино. — девушка развернулась на пятках, крепко сжимая бумаги в руках, пытаясь запомнить все указания от старшей.       — А еще, скажи, чтобы с нее сняли скальп, — сказала Викки, кивнув в сторону остывающего тела, Косички еще даже не успела выйти за порог комнаты. — Необходимо сделать парик.       Леви задыхался от жары. Все то время пока они ехали он молча сидел, терпел капли пота, которые мерзко скатывались по его лицу и шее. Он не мог понять, почему в такой испепеляющей жаре тело Долорес Кольт было ледяным. Мужчина взглянул на свою ладонь, которая была покрытая белыми полосочками шрамов, сухая и огрубевшая, он все еще ощущал холод ее кожи, дрожь ее мышц, злость, кипящую под женской кожей. Однако несмотря на это, ее кожа была мягкая, почти как у новорожденного ребенка.       — Ты трогал ее кожу? — спросил Леви у Смита, пока они ехали обратно в штаб.       — Нет, — Эрвин едва слышно вздохнул. — Леви, изволь объясниться.       — Ее кожа ледяная, как у трупа, — капитан поднял взгляд на командующего, скользя по его пшеничной шевелюре. Петра, что до сих пор не отошла от шока после произошедшего, молча сидела рядом с Леви глядя куда-то в сторону потерянным взглядом. — Она не задыхалась, когда я душил ее, — мужчина снова перевел взгляд на свою ладонь, сжимая ее в кулак с такой силой, что костяшки побелели. — Я душил ее изо всех сил, я сломал ей копчик, но она даже не подала виду, Смит.       — Леви, ты же понимаешь, что такого не может быть.       — Точно так же, как и трупы не могут ожить и сбежать из лазарета, Эрвин, — сухо ответил Леви, стискивая зубы. — Как ты не понимаешь, она опасна, ее нужно арестовать немедленно.       — У нас нет доказательств, потому что ты набросился на нее, не дав мне все выяснить.       — Да ты бы ничего и не выяснил, — Леви цокнул языком, пытаясь скрыть свое раздражение, — Долорес Кольт просто играется с нами, как со своими куклами, а ты ведёшся на поводу, как и тогда, четыре года назад.       — Леви, чтобы арестовать управляющую крупным борделем, нужны веские доказательства, которые нельзя будет опровергнуть. Тем более, у нее есть поддержка аристократии. За нее горой стоят толстосумы, — Эрвин вздохнул, понимая, что Леви нетерпеливый и хочет закончить с этим делом поскорее, но важно было действовать аккуратно, чтобы не спугнуть Кольт и не подставить под удар разведку. — Один неверный шаг и нас не только расформируют.       — Я знаю. Но не будь опрометчивым.       — Хорошо, — Смит прикрыл глаза, пытаясь усмирить бешеный ритм сердца — оно колотилось с того самого мгновения, как они переступили порог дома номер шестнадцать. Воздух был каким-то не таким, будто пропитан чем-то… невидимым, но цепким, вонзившимся прямо под кожу. Ночи напролёт он возвращался к той единственной невозможной истории — к исчезновению Долорес Кольт. Он сидел в пустой палате лазарета, что была все эти годы закрыта на замок, часами разглядывая личные вещи: странное круглое устройство, шнурки непонятного назначения, бумажки, свёрнутые в трубочки — с лицом женщины, застывшим в какой-то чуждой улыбке, и письменами, выведенными ровным, неестественно точным почерком. Не человеческим. Каждый предмет был как зацепка, как окно в иной, нелепый и пугающий мир. И каждый раз, складывая их в голове, он сходил всё дальше — не к ответу, а к пустоте в его собственной душе.       И вот — она. Живая, но как будто вовсе и нет. Бледное лицо, белые волосы, серые глаза, глядящие словно сквозь него. В ту секунду Эрвин понял одно: он не успокоится, пока не разберётся во всём до последнего знака, до последней капли из чашки ее чая и до последнего ее вздоха. Пока не узнает, что она привнесла с собой в его мир. Пока не поймёт — кого именно он желал вернуть все это время. Он не отпустит Долорес Кольт. Ни в этом мире. Ни в следующем.       Они прибыли обратно в штаб. Леви был рад, что он вновь сможет погрузиться в свою комнату, где царила какая-никакая прохлада, тишина и спокойствие. Сейчас ему действительно, смертельно необходимо было сесть писать отчеты, а также разрабатывать план рефинансирования тренировочного плаца, дабы учесть все расходы. Он разделся, обтирая мокрое от пота тела чистым полотенцем, пока бегло разглядывал бумажки, собравшиеся на столе, однако мысли о Долорес Кольт все не покидали его воспаленный разум. Леви упал в кресло, что недовольно скрипнуло под весом мужского тела. Он коснулся пальцами своей шеи, поглаживая кожу. Ощущается совсем не такие, как кожа Долорес, его была какая-то грубая, теплая и живая, по сравнению с ее. Бесит. Блять, бесит до дрожи. Почему он не может выкинуть ни одного мгновения после встречи с Кольт из головы, будто она какой-то мерзкий паразит. Хотя, почему какой-то, она и есть паразит, самый настоящий. Сосущий жизненные силы из владельца, питаясь и упиваясь его страданиями.       «Почему… ты не задыхалась?»       Ее глаза были такие стеклянные, ни капли страха и сомнения. Будто Леви был не первым человеком, который душил ее, не первым человеком, который напал на Долорес. Она живет в жестоком мире, где женщина — инструмент в достижении каких-то личных целей: семья, дети, наследство, секс. Она должна была привыкнуть к тому, как на нее смотрят, когда она проходиться по улице, к тому, как с ней обращаются мужчины, когда она уделяет им внимание. К тому как с ней общаются, словно с низкородной челядью. Должна была принять всю ненависть этого несправедливого мира к себе. Нечему удивляться. Нечему. Да. На том и порешили. Капитан Леви вернулся к своим прямым обязанностям — разбору кучи бумажной волокиты, что длилась необъятно долго.       Он сидел над цифрами и буквами пока они не стали скакать перед его глазами, превращаясь в какой-то неописуемый дьявольский танец. Леви потер переносицу. Глаза заслезились от усталости и веки тяжело опустились. Его голова уперлась в кулак, и капитан задремал с пером в руке, с которого стекала крупная капля чернил.       Яркая вспышка. Мигающий свет. Звук словно исходящий из глубокого колодца с вязкой водой. Леви пытался пробраться сквозь эти струны звука, словно через вьющиеся ветви винограда. Перед его взором вновь вспыхнул свет, который на этот раз был красным. Звук казался глухим и липким. Долорес перед его лицом возникла так же внезапно, как и исчезла среди тягучей жидкости. Она улыбалась, утопая в вязком кровавом болоте.       Он подскочил со стула, сбрасывая стопки бумаги со стола, захлебываясь воздухом, который так жадно набирал в легкие. Его лоб, шея и ладони вспотели, правая рука, сжимавшая перо была перепачкана в чернилах, что разлились по всему столу, капая прямо на ботинки. Глаза капитана носились из стороны в сторону, пытаясь ухватиться за то, что поможет ему успокоить разум, как звонкий женский смех с первого этажа разорвал тишину. Перед глазами все еще плыло, но Леви сумел подняться с кресла и выйти из кабинета, через периллу, оглядывая кто же так громко смеялся в середине ночи. Зузанна стояла в главном холле, недалеко от поворота в больничное крыло и, прислонившись к одной из колонн, пыталась сдержать свой смех зажав рот ладонью. Ханджи стояла возле нее, пытаясь успокоить. Рука ученой покоилась на плече медсестры, но Зуза все так же продолжала сдавленно хохотать. Майор Зоэ была одета в ночную рубашку, развязанную на груди и старые холщовые бриджи, она явно готовилась ко сну. Зузанна же была одета в свое рабочее платье коричневого цвета с широким белым фартуком, на котором был вышит синий крест.       — Зузанна, тише, что ты делаешь?! — шипела на нее Зоэ, прикладывая палец ко рту и оглядываясь по сторонам. — Успокойся, что происходит? — женщина трясла медсестру за плечо, пытаясь оторвать ладонь от ее лица, но Зузанна продолжала хихикать, сжимая колени, вместе чуть ли не падая на пол.       — Угомони ее, Ханджи, — сказал Леви, спускаясь вниз. Его руки до сих пор были перепачканы чернилами. Впопыхах наброшенная на плечи рубашка была криво застегнута. Белые брюки пропитались краской, и капитан поморщился, вытирая грязные ладони о ткань. — Она же поднимет на ноги весь штаб. Зузанна Ковальска, немедленно прекрати и объясни, что происходит, — приказным тоном сказал капитан Леви, махом руки говоря Зоэ отпустить плечо женщины.       — А-ах, — она вздохнула, отпуская руку от лица и вытягиваясь в полный рост. Глаза Зузанны были красными, словно она плакала, но глупая улыбка на лице говорила об обратном. — Все в п-порядке, я просто с-с-сме-еюсь, не переживайте.       — Я вижу. Так что произошло и почему твои глаза такие красные? — Леви втянул носом воздух и почувствовал знакомый запах жженой смолы.       — Я-я экспериментировала с той с-сигарой, ч-что мне удалось взять из С-серебряного Дома и р-решила, что р-раз господа там их ку-урили, то с-с-стоит попробовать.       — Прекрасное решение, Зузанна! — язвительно сказала Зоэ, потирая переносицу, что уже опухла от оправы очков. — А ты не подумала, что это может быть яд?       — Я подожгла ее в кле-етке с к-кр-рысой чтобы п-проверить, — она утерла слезы, что собрались в уголках глаз. — К-крыса не умер-рла.       Леви вздохнул. Он просто не знал, что еще сказать, ведь, действительно, крыса ведь не умерла.       — Почему ты решила, что имеешь право использовать улики, найденные в ходе расследования? Насколько мне известно, исследованиями занимается отряд майора Ханджи. Разве что выпустили другой приказ, о котором мне не известно.       Зузанна замолчала. Ее красные глаза выглядели уставшими из-под тонкой оправы очков. Ханджи взглянула на Леви, а потом снова на Зузанну.       — Капитан прав.       — Ожидание р-результатов тестов было бы слиш-ш-шком долгим если бы этим занимался отряд майора Х-х-анджи, поэтому я р-р-решила взять все в свои руки, — она уперлась плечом в стену, возле которой стояла. Она выглядела уставшей. — У меня так ж-ж-же имеется опыт работы с пр-р-репаратами, вызывающими с-спутанность сознания и вводящую па-ациентов в состояние опьянения.       — Это все еще не дает тебе право использования улик в личных целях, — Зоэ отошла от нее в сторону. — Ты поступила опрометчиво, надеюсь ты понимаешь, что за этим стоит суровое наказание? Тебя могу уволить, в противном случае идти тебе будет больше некуда.       Ханджи была права. Зузанну уже когда-то увольняли из больницы. Конечно, детали не были раскрыты, но Леви подозревал, что чтобы медсестру выгнали с позором, надо было сильно постараться. Ходил слушок, что дело было в непотребной связи с пациентом, однако некоторых говорили о более серьезном поступке. Воровство лекарств, а также их злоупотребление. Ей не было дозволено возвращаться на работу в местной больнице не под каким предлогом, а вот разведке как раз не хватало рук, поэтому Эрвин нанял ее.       Видимо сегодняшней ночью все изменится.       — Отведи ее в камеру до выяснения обстоятельств завтра утром, — сказала Зоэ, кивая в сторону спуска вниз. Леви вздохнул, хватая Зузанну под локоть.       Интересно, у него будет хоть один спокойный денек?       Следующим утром Зузанна сидела в кабинете у Эрвина Смита, нервно сжимая потными ладонями подол платья, которое успело запачкаться за ночь, проведенную в камере. Неприятно, наверное, там находиться, в частности после всей истории с Долорес Кольт, которая повесилась буквально в соседней комнате. Ковальска сжалась, как только Леви вошел в комнату и сел на стул у левой стены, в привычной манере закидывая ногу на ногу.       Эрвин никогда не давил на тех, кого допрашивал или отчитывал. Ну, по крайней мере не в открытую. Всегда прямые вопросы, требующие прямых ответов. Никаких петляний и лжи, Смит сразу чувствовал это. Возможно, именно поэтому он так долго держался за Долорес, ведь чувствовал, что она не лжет. Хотя точно сказать невозможно.       — Для н-начала выслушайте, ч-ч-что я выяснила в х-ходе своего эксперимента в-вчер-ра.       — Это был не эксперимент, а самодеятельность. Подобное запрещено в рядах разведки. Это армия, а не детский сад, — перебил ее Леви, скрещивая руки на груди. Он не хмурился, сил не было, он просто хотел выслушать все и уже пойти снова сесть за свои кипы бумаг, которые требовали срочного внимания капитана.       — Я п-понимаю, н-но хочу з-з-заметить, что у моего поступка есть б-б-больше выгоды, ч-чем вреда. К-конопля, которая б-была использована в с-создании сигар имеет расслабляющий и ус-с-сыпляющий эффект. В месте с ней я с-смогла ус-снуть даже в х-холодной к-ка-амере.       — И? — нетерпеливо спросил Леви и ощутил, как взгляд Смита устремился на него.       — А это з-значит, что клиенты Серебряного дома не т-только покупали ее д-д-для удовольствия, а т-также чтобы справляться со своей б-бессонницей, — она вытерла ладони об юбку и на ткани остались отчётливые мокрые пятна. — Мы можем п-проверить всех людей, к-которые обращались к целителям с п-проблемоми со сном. Н-не к-каждый д-д-доктор знает, как лечить бессонницу и если у п-пациента у-уж-же нет в-в-ариантов, он мог обратиться к п-подпольным торговцам лекарствами и травами…       — Ты имеешь в виду тех, что находятся в Подземном Городе?       — Д-да.       — Не думаю, что нам удаться выследить хоть кого-то в Подземном Городе, это бессмысленно. Столичным посчастливилось накрыть торгашей того дурманящего мха, который жрали пачками бедняки на улицах укрепрайонов. Но это получилось только потому, что один из оборванцев рассказал про это полицейским за мешок серебряников, — Леви поднялся со стула, подходя к столу Эрвина. — Не думаю, что нам удастся подкупить аристократию мешком серебряных монет.       Смит молчал, сложив руки на столе. Зузанно поправляла очки, которые все время сползали на кончик ее носа. Капитан начинал злиться от этой давящей тишины, что воцарилась на добрые пятнадцать минут в кабинете командира. Тиканье часов начинало действовать на нервы.       — Запросим информацию у всех целителей и врачей в округе. Начнем с нашего города, потом займемся остальными поселениями и городами покрупнее. Надо понять, могут ли доктора обладать такими данными, о которых говорит Зузанна, — Эрвин поднялся, наливая себе стакан воды. — Мы так же вернемся в Серебряный дом.       — Зачем? Я думал, она дала нам предельно ясно понять, что не хочет видеть нас там и что больше мы не получим ответов на вопросы.       — От Долорес — нет, — Смит развернулся, открывая небольшую. Полочку в своем столе и вытаскивая оттуда зарисовку полной кудрявой женщины с кислой улыбкой и грустными глазами. — Но она может рассказать нам много чего интересно.       

      «Пожар в доме номер шестнадцать на Кривой улице!

       Пострадало двое человек.

      Старушка, живущая в доме, погибла…»

             Долорес закрыла газету, швырнув ее в угол комнаты, где стояло мусорное ведро полное различных бумажек. Бесит получать новости лишь спустя несколько дней после происшествия. Вот бы зайти сейчас на MySpace и прочитать все сплетни и новости в профиле у знакомых.       Все прошло как по маслу, а старуха даже успела перебраться в дом с собакой на двери до того, как ее дом спалили дотла. Роксанна большей не действовала ей на нервы одним лишь своим видом (замена Роксанне уже во всю работала новым администратором и вела себя так, как ей и полагалось), а ее плеер снова был у нее, наполняя Долли ничем иным кроме радости с легкой ноткой тоски. Дела обстояли спокойно. На удивление, после встречи с разведкорпусом, к ним в бордель не вломилась толпа столичных с оружием на перевес. Значит Эрвин Смит и его тараканы сидели ровно на своей заднице. Долорес не стеснялась мыслей о том, как сильно она хочет убить капитана Леви. Нет, ну может не то, чтобы убить, скорее заставить помучиться. Она правда пока что еще не выбрала каким способом, но для начала сломанный копчик наверное бы подошел.       Кольт вскочила со стула, падая на небольшой диванчик что стоял у нее в кабинете. Он был черного цвета сделанный из овечьей шерсти с вышитыми подушками. Эти чудные розы вышила ей Капучино. У нее был талант. Возможно, если бы не премерзкая жизнь женщины в этом мире, она бы стала знаменитой на весь мир! Ну, не на весь мир, скорее на эти ограниченные стенами земли.       Странно.       Долорес видела карты, видела стены, когда путешествовала в северные земли, однако никогда не видела титанов, о которых столько раз упоминали люди вокруг. Они ведь даже пробили эти толстенные стены, из-за чего ей, так же, как и всем беженцам стены Мария, пришлось укрываться за Розой. Она даже порой задавалась вопросом, а ней являются ли эти титаны лишь пропагандой Короля, чтобы держать свой народ в страхе и в пределах этих стен.       И вообще кто их возвел такими высокими?! Ей не нравилось, что не было видно заката из-за этих стен, что скрывали вечернее солнце.       Лежа на вышитых подушках, Долорес долго вспоминала свою жизнь в Лондоне. Это ощущалось как будто она читала книжку, хотя жила там все эти годы. Тяготы в университете, первую работу, свою первую зарплату и свой первый купленный кайф на эти деньги. Шум музыки в клубе, обеспокоенные звонки родителей и сестренки. Секс в своей крошечной съемной квартире, где когда-то она жила со свей подружкой.       Ее звали Вайолет.       Она всегда называла Долорес овечкой. Овечка Долли — первое клонированное млекопитающее животное. Они выучили это на одной из пар в универе и после этого прозвище приелось. Ее первое и последнее прозвище, которое откликалось теплотой в душе.       Обе ненавидели своих родителей. Обе слушали Radiohead. Обе любили жить так, будто впереди бесконечно много времени. Только оказалось, что реальность куда жестче, чем Долли когда-либо могла вообразить.       Вайолет умерла.       Умерла так, как не должен умирать никто.       

«Овечка?»

      В дверь постучались.       — Что? — громко спросила Долорес, вырывая себя из мыслей о прошлой жизни.       Дверь со скрипом отворилась, на пороге стояла Викки. На ее лице проступили легкие капельки пота, а белая рубашка прилипла к груди. Кольт приподнялась на локтях.       — Разведка. Хотят допросить Роксанну.