Асфиксия

Это ничего не значит. Даже в моменте, когда мысли рассыпаются, а мышцы сводит в предоргазменном экстазе. Это ничего не значит. Даже когда он преграждает путь и впечатывает чужую тушу в стену, чтобы беспардонно смять тонкие губы и остаться в дураках с зудящей покрасневшей щекой. Это ничего не значит. Даже после того, как окурок оставляет очередной безобразный след на израненном предплечье. Это ничего не значит. Даже если тело, неизменно откликаясь на очевидные провокации, будет считать иначе. Лололошка — ампула амфетамина, и демиург уже ровно девятьсот девяносто три раза успел пожалеть, что безрассудно смешал психостимулятор с кровью. Это игра, выйти победителем из которой невозможно; но демиург будет жадно глотать яд, обжигая глотку, пока наркотик воздействует на гипофиз, а невозможный мироходец толкается навстречу его безумию.

***

Снова не спится. Недавние ожоги саднят, но головная боль с каждой медленной затяжкой становится все менее навязчивой. Пальцы мелко дрожат то ли от холода, то ли от нарастающей ломки. Внешнее безразличие резко контрастирует с бушующей за ребрами тревогой и отчаянно бьющимся сердцем, что так и норовит пробить грудную клетку. Лололошка должен был стать лишь средством к достижению цели, временным развлечением, но после каждой их встречи именно Эбардо чувствовал себя использованным. Шатен приходил, брал, что хотел, и оставлял демиурга с дырой в сердце похлеще чем та, которую этот зарвавшийся мудозвон должен был заполнить изначально. Почему это стало обыденностью? Упираясь локтями в перила, Эбардо мерно выдыхает, мешая ядовитый дым с утренней прохладой. Сумерки еще не рассеялись, но виновник преследующей демиурга бессонницы уже маячит на горизонте, и через двадцать минут точно переступит порог жилого здания, оформленного под манер готического замка. Измазанный в чьей-то крови с мечом на перевес он все так же привлекателен, как и обычно, и брюнет слегка переваливается через перила, чтобы разглядеть выражение его лица: ухмыляется — точно задумал что-то неладное. Почему-то эта картина отзывается тянущей болью внизу живота и горечью, оседающей на языке. Ответ у этой загадки прост: в общем смысле, Эбардо ненавидит в нем все. Отвращение возрастает от лицезрения этой фирменной вызывающей ухмылки с едва различимым оскалом. Пронзительный взгляд иссиня-черных глаз изредка заставляет съежиться, а чужой извращенный ум и утонченная грация — усомниться в собственной вменяемости. Но хуже всего была эта блядская (во всех смыслах этого слова) манера прибегать к манипуляциям всякий раз, когда Эбардо пытался воспротивиться искушению и заявить о своем праве на выбор. Лололошка — суккуб, дьявол-искуситель без моральных принципов, инстинкта самосохранения и хотя бы отдаленных отголосков совести; и вина в этом лежит на самом демиурге. Кто кого трахает — вопрос насущный и терзает Эбардо уже многие годы, ведь даже на его члене шатен всегда восседал подобно императору, подчинившему себе весь цивилизованный мир. Это справедливо, ведь окружающая действительность и впрямь была сотворена их совместными усилиями, но демиург никак не мог взять в толк, в какой момент он сам сместился с места полноправного владельца мультивселенной и превратился в собственность самопровозглашенного «императора». Сотрудничество с Лололошкой — ошибка, наивная уверенность в том, что когда-либо получится обуздать и подчинить себе его волевой нрав — ошибка фатальная. Поначалу игра в доминирование забавляла, по-странному будоражила и, грешным делом, доводила до настолько крышесносных оргазмов, что плевать хотелось на последствия и скребущееся где-то на задворках разума дурное предчувствие; но со временем блаженная экзальтация сменилась раздражением. Раньше между ними действовала негласная договоренность, следуя которой Эбардо придерживался некоторых нечетких рамок. Искушение перед запретным плодом добавляло их отношениям остроты, и демиург, право, ощущал приятный мандраж, едва переступая порог условного допустимого. Когда все переменилось? Хер его знает. Однозначного ответа нет. Позднее осознание «я в дерьме» пришло уже после того, как под ним раздался первый жалобный всхлип. Чужие редкие слезы чертили дорожки вдоль щек, сползали по шее и неприятно просачивались в зазор между ладонью и разгоряченной плотью. Но, блять, Эбардо был готов поклясться, что даже в момент, когда кожа под пальцами начала чернеть, а прежние стоны, еще несколько минут назад мешавшиеся со всхлипами, превратились в беспорядочные хрипы, даже тогда с блядского лица этого ненормального мироходца не сходило то до неловкого развратное выражение лица, которое прежде снилось демиургу лишь в самых смелых и неприличных эротических снах. Лололошка — отбитый наглухо извращенец, не только не боящийся боли, но и кончающий под воздействием собачьего кайфа как последняя шлюха. И, блять, будь проклят тот день, когда Эбардо впервые узнал об этом, ведь именно тогда зависимость от дофамина посадила его на цепь.

***

Первые лучи солнца отражаются в изумрудной радужке, а демиург все еще стоит, облокотившись на перила, и рассматривает алые верхушки деревьев. За прошедший час в пепельницу упало три бычка, мимо нее — еще один. — Снова куришь? От невзначай брошенного риторического вопроса пальцы непроизвольно сжимаются в кулак, а зубы стискиваются и скрипят. Прикосновение к сложенным крыльям заставляет вздрогнуть и слегка выгнуться в попытке разорвать контакт с чужой плотью, но пальцы мироходца плавно скользят под оперение и исчезают так же неожиданно, как и появились. — Ебать тебя не должно, — бесцеремонно отвечает Эбардо, показательно пряча крылья. Краем глаза брюнет замечает, как Лололошка разводит руками, дескать, ладно. Еще пару мгновений спустя чужой подбородок касается плеча, а пальцы, прежде беспардонно потревожившие чувствительные перья, смыкаются на талии в замке. — Может, это и не должно... — заискивающе тянет мироходец, опаляя ушную раковину горячим дыханием. — Ты либо отходишь целый, — угрожающе шипит темновласый в ответ на чужие провокации, — либо отползаешь со сломанными пальцами. — Обещаешь? — словно воодушевившись переспрашивает Лололошка, на что демиург лишь медленно раздраженно вздыхает. Он не обещает. Не обещает, потому что боится вновь лицезреть это блядски возбуждающее выражение лица и потерять необходимый, как глоток воздуха, контроль. И Лололошка, кажется, прекрасно понимает это. Демиург процеживает воздух сквозь стиснутые зубы и, замахнувшись, ударяет обладателя шатеновых волос локтем под ребра. Мироходец ахает — то ли от удивления, то ли в очередной попытке раздразнить, но подчиняется и отходит в противоположный угол. — Я тоже умею драться, — он хмурит брови, но брюнет не верит напускному недовольству — слишком хорошо знает хищный блеск в глубинах морской пучины. — А еще ты умеешь дрочить. Лололошка невинно хлопает ресницами, будто не понимает. Эта игра на вымышленную публику действует на нервы. — Я не в настроении, — напоследок бросает демиург, переступая порог комнаты. Лололошка не спорит, лишь безмолвно сверлит бескрылую спину взглядом. Полагать, что демиурга оставят в покое — наивно, ведь Лололошка всегда берет свое. Это тоже раздражает. Раздражает наравне с тем фактом, что у Эбардо стояк от одной этой мысли. И чем он тогда лучше озабоченного синеглазого мироходца? Да ничем. Они — два сапога пара, просто признавать тошно. Эбардо кратко проходится взглядом по гостиной и скрывается в коридоре, но не уходит, а подпирает плечом стену возле дверного проема и ждет. Ровно через две минуты из гостиной показывается мироходец. Он замирает, как только встречается с безразличным взглядом брюнета. Они молча разглядывают друг друга, пока тишина не становится неловкой. — Ну и? — Что? — Лололошка закатывает глаза во все том же притворном недовольстве, и только сейчас демиург подмечает отсутствие привычных нелепых очков. — Куда шел? — Дрочить. Сам же сказал. Демиург в недоверии выгибает бровь, на что его собеседник лишь фыркает. — Так иди, нечего статую изображать посреди коридора. — Тебя спросить забыл, — Лололошка поджимает губы и наконец сдвигается с места, перед уходом бросая на брюнета странный взгляд. Как у него это получается? Эбардо с трудом проглатывает слюну и чуть не давится. Это нелепо. Нелепо слать синеглазого искусителя нахер, а потом представлять, как толкаешь его в спину, вжимаешь в холодную стену, срываешь одежду к чертовой матери и проталкиваешь член хоть на сухую. Потому что сам Лололошка будет выгибаться до хруста позвоночника, зная, что демиурга это злит, а еще он будет лыбиться и, выжидая, вздыхать, потому что знает: стоит в правильный момент пискнуть, и темновласому сорвет башню окончательно. Как так вышло, что за милым личиком скрывается мазохист, жаждущий быть оттраханным, причем обязательно с применением физической силы; плевать — укусы это будут, царапины, гематомы или иные увечья. Желательно, чтобы все сразу, и, желательно, без сопротивления. Эбардо будет сопротивляться, в последнее время это стало нормой. Может, потому что действительно осточертело, а, может, потому что наблюдать за заискивающим Лололошкой весело. Впрочем, это неважно.

***

У стены стоит просторная кровать, застланная белой простыней. Сверху ютится пуховая подушка и скомканное толстое одеяло. Под широким окном без занавесок стоит запылившийся редко используемый писательский стол. Стены выкрашены в пастельный зеленый цвет, а пол выложен светлым деревом. У выхода из комнаты расположен высокий книжный шкаф, а неподалеку от него, у стены, стоит массивное кресло. Педантизм никогда не был отличительной чертой Эбардо, но комната, которую он мог пусть и с натяжкой, но назвать своей, скорее напоминала бездушный номер в отеле, чем чью-то обитель. Намекали на частое присутствие в помещении жильца лишь три вещи: названая ранее постель, погашенная свеча, покоящаяся на окне, и разбитая чашка, уже третий день собирающая пыль под столом. Впрочем, ночлег — последнее, о чем Эбардо хотелось бы задумываться, когда мышцы лица едва ли не сводит судорогой. Виновник очевиден, а демиургу остается лишь мириться с ситуацией, в которую он загнал себя сам. Лололошка — яд, распространяющийся по венам с мучительным болезненным чувством. От эйфории, с которой демиург принимал его первые годы, уже давно не осталось и следа; вместо нее внутренние органы объяло леденящим чувством пустоты. И вот он — причина всех внутренних терзаний Эбардо — вновь вертит перед демиургом воображаемым павлиньим хвостом. Не то чтобы это было чем-то неприятным, скорее... удивительным? В любом случае, внимательно впериваясь взглядом в протянутую кружку кофе, Эбардо невольно усмехается и не упускает шанса съязвить: — Там отрава? — Не-а, — задорно отвечает мироходец в ответ на чужое притворное недоверие. Он хитро щурится, когда кружку все-таки удается всучить. Не позволяя демиургу опомнится, Лололошка умещается на его коленях и упирается ладонями в подлокотники кресла, а после — расплывается в довольной ухмылке, когда брюнет тяжко вздыхает вместо того, чтобы попытаться прогнать нежданного гостя. Чуть поморщившись и вдохнув бодрящий аромат кофеина, Эбардо не успевает сделать и глотка, как до его ушей долетает тихий смешок: — ...только афродизиак. Уже через мгновение содержимое кружки крупными каплями стекает с шатеновой макушки по плечам и ниже, пока не достигает собственных штанов виновника кофейного потопа. Лололошка вздрагивает и жмурится, защищая глаза от липкой жидкости. — Хорошо, что я додумался не нести тебе кипяток, — без особых эмоций вздыхает мироходец, прежде чем тряхнуть головой, подобно собаке после дождя, и избавить волосы от излишней влаги. — Про афродизиак я пошутил. Со звонкой пощечиной комната наполняется напряжением. От бурлящей в венах ярости кровь закипает, а язык сводит судорогой. «Жаль, что не с кулака», — мысленно хмыкает демиург, пока Лололошка прячет глаза и упорно смотрит куда-то в сторону. Что происходит в этот момент у него в голове — загадка. Но и она отходит для Эбардо на второй план, когда собственные губы внезапно сминают, и делают это неестественно мягко и чувственно. Лололошка против поцелуев. Все, что имеет чувственную подоплеку для него строжайшее табу; но мысли демиурга сейчас до того затуманены и перепутаны от давно забытого пьянящего чувства эйфории, вызванного сим неожиданным действом, что он готов закрыть глаза на все, в том числе на странный привкус меда, распространившийся по языку. Мысли приходят к подобию порядка лишь после того, как чужой нос касается шеи и скользит выше, неприятно щекоча. — Уберись, — шипит Эбардо, но сам ничего не предпринимает. Как бы сильно ему не хотелось запустить пальцы в липкие шатеновые волосы, сжать их в кулак и резко дернуть, оттягивая чужую голову назад, — доставлять удовольствие извращенной натуре этого парня хотелось меньше. — Зачем? — мурлычет Лололошка уже под самым ухом, оставляя ленивый поцелуй у основания головы. — Если бы ты ошпарил меня кипятком... ожоги были бы на твоей совести. — У меня ее нет, — незамедлительно парирует Эбардо, но мокрые пальцы, прокравшиеся под футболку с графским изяществом и незаметностью ниндзя, заставляют его затихнуть. То, как подушечки пальцев скользят по чувствительной коже, с боков переходят на медленно и рвано вздымающуюся грудь, непрерывно пересчитывают едва выступающие ребра и вырисовывают причудливые узоры — раздражает; раздражает в той же мере, что любое другое действие Лололошки, направленное в сторону горделивого демиурга. За годы, проведенные бок о бок, брюнет позволил пронырливому мироходцу узнать о себе слишком много, и это ужасно!.. ужасно приятно. Блядь. Эбардо все-таки хватает мироходца за волосы после того, как под запрокинутым подбородком, воссияв алым, образовывается след от чужих зубов. Скинуть парня со своих колен на пол оказалось несложно — тот совершенно не сопротивлялся. Более того, Лололошка совершенно не выглядел смущенным чужой реакцией. Беспардонно уместившись между ногами Эбардо, шатен утыкается локтем в чужое колено и подпирает собственный подбородок кулаком, будто чего-то ждет. Из-под приоткрытых глаз едва выглядывает совершенно безразличная иссиня-черная радужка, излучающая опасный блеск. Свободной ладонью мироходец еле ощутимо поглаживает чужое бедро, нервируя и без того находящегося на взводе Эбардо. — Твое сопротивление уже та-ак надоело, — притворно устало вздыхает парень. — В твоей абсурдной упрямости моей вины нет. — Зато есть в стояке. Эбардо сверлит мироходца немигающим взглядом, но тот, будто и не замечая этого, ровно продолжает: — Может, ты пытаешься мне так намекнуть? Лололошка медленно моргает, и теперь, когда пелена безразличия вновь спадает с его лика, демиург, кажется, начинает понимать правила этой игры. Аккуратные поглаживания бедра перетекают в царапины, и демиург действительно благодарит себя за выбор штанов из плотной ткани. — И что твоя больная голова придумала на этот раз? Мироходец недовольно фыркает. — Ты должен спросить: «На что я намекаю?» Эбардо с трудом сдерживает себя, чтобы не послать нахального шатена нахер, но все же принимает неозвученный вызов: — На что я намекаю? — Что я должен тебя трахнуть. Сам, без лишних предисловий заломить тебе руки... Но продолжить ему не дают. — Завались. Повторять дважды не приходится, да и при всем желании не получилось бы: чужая ладонь слишком стремительно сдавила гортань. Пришлось привстать с поджатых под себя ног и податься вперед, когда Эбардо потянул на себя. — Открывать пасть будешь по команде «голос». Уголки губ шатена вздрагивают, и он расплывается в блаженной ухмылке. Когда хватка на шее ослабевает, он издает издевательски задорный смешок и уточняет: — Твой член за щеку тоже по команде брать? Теперь Эбардо наконец замечает — что-то не так. Сердце бьется неестественно быстро, а кончики пальцев непроизвольно вздрагивают от приятного покалывания. Блядь. Вот ни вот и Эбардо точно просверлит в нем дыру своим тяжелым взглядом, но мироходца таким не напугать. — Понял, — кратко кивает он, пытаясь сгладить наточенные им же углы, — без команды. Это происходит уже не в первый раз. Сопротивление лишь оттягивает неизбежное, и от этого осознания становится тошно. Ребра болят, а на языке вновь оседает горечь. Хочется вмазать самодовольному мироходцу по лицу и уйти, но вместо этого Эбардо вновь позволяет крутить собой так, как обладателю шикарных шатеновых волос заблагорассудится. Отвратно. Отвратно от того, что тело так предательски откликается на каждое его прикосновение. Прежде ни с кем и никогда демиург не испытывал настолько... странных ощущений, неприятно расползающихся по грудной клетке. Поэтому он стискивает зубы и запрокидывает голову, позволяя стянуть с себя очевидно мешающую Лололошке ткань. Темноволосый в очередной раз подавляет злость на несвойственную себе безвольность, когда жаркое (по-настоящему жаркое) дыхание опаляет плоть. Мозги плавятся от переизбытка противоречивых чувств, и зудящие мысли отзываются ноющей болью в черепной коробке; но лишь до определенного момента. На сколько демиург выпал из реальности — непонятно, из тягучих размышлений его вырывает ощущение влажных губ, едва коснувшихся чувствительной кожи на внутренней стороне бедра. Лололошка слишком явно забавляется, когда ловит пристальный взгляд зеленых глаз. Для него все это — игра, из которой он обязательно выйдет победителем. Эбардо медленно выдыхает, не спуская с паршивца глаз. Хочется уловить каждое незначительное подрагивание чужих ресниц, когда язык будто на пробу коснется головки и скользнет вниз, прочерчивая слюной прозрачную дорожку, — только так демиургу удастся сохранить мнимую видимость такого необходимого сейчас контроля. Лололошка — худшее, что происходило в его жизни, ведь снова и снова задевая очередную пульсирующую венку, невозможный мироходец неизменно убивает в демиурге нечто важное, стирает ту незримую грань допустимого и каким-то невообразимым образом заставляет возжелать большего. В погоне за новой дозой дофамина Эбардо с готовностью проглатывает саднящую в глотке досаду и давит верещащую в сопротивлении гордость. Эйфория и нарастающее возбуждение — единственное, что имеет значение, когда Лололошка обхватывает член губами и, едва касаясь плоти острыми зубами, медленно проталкивает его в жаркое нутро собственной глотки. Головка неприятно упирается в заднюю стенку горла, и парень легко жмурится, пряча (или нарочито выставляя напоказ) выступившие слезы. Эбардо физически ощущает, как мироходец пересиливает себя и расслабляет мышцы, чтобы позволить брюнету толкнуться глубже — именно ему, потому что демиург, как Лололошка знает наверняка, ни за что не удержится от соблазна зарыться пальцами в шатеновые волосы и перенять инициативу в свои руки; так и выходит. Как же сильно Эбардо хочется сломать этого блядского мироходца... Сломать по-настоящему, чтобы больше никогда не пришлось сталкиваться с ликующим блеском в глубинах иссиня-черных глаз. Лололошка — уникален. Уникален хотя бы по той причине, что он, всецело отдаваясь в дрожащие от возбуждения руки, неизменно остается при своей ведущей роли, и демиург действительно не понимает почему. Лололошка может не сопротивляться вовсе или самолично подставляться под удары и шлепки, может позволять Эбардо небрежно вдалбливаться в его глотку, угрожая повредить нежные стенки, может задыхаться под воздействием цепких пальцев, пережимающих артерию, но даже так с его головы не спадет величественной метафорической короны. Лололошка вновь проводит ногтями вдоль бедра демиурга, и последний, фыркнув, тянет шатена за волосы. Парень с охотой поддается, когда его насаживают до основания. Блаженный сдавленный стон расходится по плоти с приятной вибрацией, и Эбардо шумно выдыхает. Подчиняться дьявольским прихотям невыносимо, но как бы брюнет не убеждал себя в необходимости воспротивиться, удовольствие, получаемое от сей заведомо проигрышной авантюры пьянило и заставляло действовать вразрез с собственными принципами. И в моменте Эбардо это даже устраивало... в моменте.

***

Жизнь — череда важных и не слишком выборов, но это не то, о чем хочется задумываться во время секса. Даже для Эбардо, привыкшего называть вещи своими именами, было странно пускаться в философские размышления во время того как собственный член рывками погружается в чужое нутро. Ничто не имеет значения, пока критическое мышление приглушенно животными инстинктами. В момент, когда последняя рациональная мысль рассыпется, демиург вновь потеряет важную частичку себя, и этот процесс необратим. — Эбардо, — шатен произносит его имя приторно-сладко, с легкой хрипотцой, которая часто присуща нарочито пониженному голосу. Чужое дыхание, уже второй раз за день опаляющее ухо, заставляет невольно поежиться. Эбардо выдыхает сквозь стиснутые зубы, но вместо словесной реакции молча лишает шатена возможности играть с его слухом. Лололошка, прежде восседавший сверху, тотчас оказывается повален на громоздкую кровать лицом в подушку. Воспротестовав, однако, он (кто бы сомневался) добивается своего, и оказывается лежать на белоснежной простыне спиной. На его лице вновь сияет эта раздражающая самодовольная ухмылка, но на этот раз Эбардо не обращает на выражение его лица должного внимания. Лололошка тянет руку, пытается коснуться чужой щеки, но его ладонь отталкивают и с силой отправляют на кровать. — Не распускай руки, если не хочешь, чтобы их привязали к изголовью, — едва ли угрожающе шипит брюнет. — А может и хочу, — язвительно фыркает мироходец в ответ, но все-таки подчиняется. Происходящее далее — лишь очередной низменный акт соития, ничего более. Лололошка на мгновение кривится, когда демиург скользит пальцами под черную футболку и вонзается ногтями в бок. Под цепкой хваткой капилляры лопаются, и на утро среди множества шрамов шатен наверняка обнаружит черные следы. Демиург очевидно перебарщивает; он вдавливает мироходца в кровать с еле читаемым отчаянием, будто боится ослабить хватку — вдруг сбежит? Эбардо небрежен — эта переменная неизменна, но и мазохистские наклонности синеглазого мироходца очевидны. Демиург знает наверняка, что каждый рваный толчок отзывается в чужом теле ноющей болью, однако Лололошка охотно толкается навстречу, стоит демиургу хоть на доли секунды промедлить, и не смущает синеглазого ни недостаток смазки, ни кровоточащие следы от ногтей, ни собственный голос, что вот-вот, и ненароком сорвется на крик. Что-то внутри Эбардо падает каждый раз, когда аккуратные черты чужого лица обрамляются слезами. Тихое хныканье, срывающееся с мироходческих уст будто назло, заставляет сердце биться чаще и громче, но это — явно не признак чего-то хорошего. Эбардо до одурения нравится чужой голос, что с каждым правильным движением начинает звучать все громче и соблазнительнее, но это самое «нравится» — главная причина его головной боли. — Заткнись, — рычит брюнет, когда от звука чужого голоса начинают дрожать ноги. И Лололошка затыкается. Подтягивает к себе подушку и утыкается в нее лицом, лишь бы заглушить стоны и редкие всхлипы (от боли или удовольствия — непонятно). Он делает это с расчетом на то, что сможет разозлить демиурга, ведь слепое подчинение ни в жизнь не принесет обладателю будоражащих зеленых глаз удовольствия; только не с самим Дьяволом. И это работает. Действенность этой манипуляции доказывается, когда чужие пальцы смыкаются на шее и передавливают сонную артерию. Кровь отливает от мозга, из-за недостатка кислорода голова начинает легко кружиться, а момент эйфории, кажется, длится целую вечность. Когда Лололошка кончает, Эбардо даже злорадствует, но недолго — в конце концов изворотливый мироходец никогда не остается в дураках.

***

Если вглядеться в его лицо, можно надолго погрузиться в размышления об изяществе аккуратных черт. Иссиня-черные глаза всегда сияют, подобно полярной звезде, а тонкие губы, приоткрываясь на выдохе, только прибавляют его лицу привлекательности. Его кадык по-странному завораживающе вздрагивает, когда он, забывшись, ненароком давится и поспешно пытается сглотнуть скопившуюся слюну. Его мягкие шатеновые волосы, в беспорядке разбросанные по простыне, слегка влажные от пота прилипают ко лбу в, казалось бы, присущем только ему одному очаровании. Безобразные шрамы, осыпающее все его тело причудливыми узорами, тоже имеют свой особенный шарм. Проходясь вдоль очередной белесой полосы пальцами, Эбардо ощущает странный трепет и желание коснуться подушечками каждой такой отметины. Но завораживает Лололошка не только физическими особенностями своего тела. Грация, заключенная в каждом его движении, толкает демиурга на безрассудства не меньше, чем его лисья натура. Эбардо нравится чувствовать контроль над непокорным и непоколебимым существом невозможного мироходца. Ему нравится толкаться в тело, что как он наверняка знает, не достается и не достанется в ближайшие столетия больше никому, кроме него самого. Ему нравится втрахивать Лололошку в кровать и ощущать, как дрожат в предоргазменном мандраже ноги его беспощадного палача. Приближаясь к кульминации, демиург соображает все меньше. Мысли сводятся к движущимся навстречу бедрам и отчаянному желанию кончить. Блять, какой же Лололошка, все-таки, восхитительный...

***

Последствия — плод его собственных действий, и Эбардо к ним совершенно не готов. Дело не в сломленной воле, не в скребущихся на душе клишированных кошках, не в ощущении полного опустошения. Дело в безумии, сопровождающем его жизнь с незавидной преданностью. Оргазм — конечная точка, после которой пелена наслаждения неизменно спадает, и падший демиург остается один на один с безрадужной реальностью. Шанса на спасение нет, но жалкие крупицы надежды продолжают обжигать душу. Эбардо и сам не хочет быть спасен. Спасение — побег от с трудом сохранившихся принципов, разбитое сердце (если от него осталось хоть что-то) и признание собственного поражения. Спасти себя можно лишь отказавшись от самой желанной и одновременно самой болезненной переменной в его жизни, но Лололошка ни за что не отпустит шлейф поводка. Эбардо хватает мироходца за запястье, когда тот наспех натягивает штаны, и притягивает к себе. Едва их губы соприкасаются, щеку в очередной раз обжигает от несдержанного удара. Попытки того не стоят, но что остается демиургу, собственноручно обреченному на погибель? У демиурга, которому хватило прыткости перехитрить самого Ангела Смерти и уничтожить родную мультивселенную вопреки сопротивлению Бога Времени, не будет фееричного финала. Он жаждал свободы и власти, но, много лет назад бездумно ввязавшись в совершенно безумную авантюру, проиграл контроль над собственной жизнью. Цена за господство над всем сущим оказалась слишком высока, а Эбардо, только-только освободившийся от многолетних оков, слишком безрассуден, чтобы всерьез задумываться о последствиях. Теперь, когда выхода не осталось, ожоги от сигарет будут продолжать саднить и впредь, а сердце разрываться под натиском неприятных и совершенно несвойственных ему чувств, но невозможный мироходец никогда не ответит взаимностью. Только не в этой реальности.