Слишком громкий мир

Январь 1900 года. Середина января выдалась неожиданно солнечной после череды пасмурных дней, перемежавшихся оттепелью и суровыми морозами. Лучи светили в высокие окна, разбиваясь о хрустальные подвески люстр на тысячи радужных бликов. Братья решили лично навести порядок в дальней комнате второго этажа — той самой, где их матушка, графиня Анна-Мария, любила проводить время за рукоделием и чтением. — Знаешь, — Александр провёл пальцами по пыльному секретеру, вывел наугад несколько завитушек, — мне кажется, зря мы держали эту комнату запертой так долго. Мне было бы не по душе, если бы после меня всё зачахло без живых рук. — Было слишком больно, — Дмитрий бережно снял покрывало со старинного кресла, подняв облако пыли. — Ведь именно здесь она провела свои последние дни. Но теперь… теперь осталась только грусть. Они работали молча, разбирая шкафчики и сундуки. Пожелтевшие кружева, высохшие чернила в старом приборе, несколько девичьих романов. И вдруг Дмитрий вытащил из-под стопки тетрадей несколько писем, перевязанных голубой лентой, ещё сохранившей цвет. — Что это… — он осторожно развязал ленту. — Письма от Софьи Николаевны — нашей матери. Датированы… годом, когда я обрёл семью. Александр напрягся. В комнате повисла тишина, которую не нарушало ничто — ни скрип половиц, ни шум за окном. — Это от двоюродной тёти, — сказал он наконец. — Прочти вслух. Странно, что она вообще что-то писала своей не особенно любимой сестре. Дмитрий присел в старое кресло, развернул первый конверт. «Дорогая Анна-Мария, Позволь мне быть предельно откровенной, хоть это и причиняет мне боль. Твоё решение усыновить мальчика из народа является крайне опрометчивым шагом. Род Веренских усердно хранил свою чистоту и достоинство, а теперь ты рискуешь запятнать его связью с потомками простолюдинов…» Голос Дмитрия дрогнул, но он продолжил: «…Я понимаю твою доброту и сострадание, но прошу тебя задуматься, какой пример ты подаёшь своему родному сыну. Сашенька заслуживает расти в окружении равных себе, а не делить своё детство, а, однажды, и наследство с ребёнком низкого происхождения…» — Хватит, — Александр запустил пальцы в волосы, перебирая их в попытке успокоиться. — Не нужно больше. Оставь эти слова тому времени, в котором они были написаны. — Ещё пару строк, — отрешённо ответил Дмитрий. — Я хочу убедиться, что всё верно понял. «…Предлагаю найти для него подходящее учебное заведение, где он мог бы получить необходимые знания и навыки без ущерба для своего положения. Приют для благородных детей, возможно…» — Надо же, какая забота, — Дмитрий отложил письмо. — Даже не предложила выкинуть меня обратно на улицу. Впрочем, удивлён ли я? Не особо. — Я даже не подозревал, — голос Александра звучал глухо, будто он винил себя за то, что не мог изменить отношение родственницы. — Со мной она была такой милой в детстве. Возможно, память меня обманывает. — Как же она ошиблась во мне, — Дмитрий подошёл к окну, глядя на сверкающий инеем сад. Лето 1882 года. Петербург жил обычной воскресной жизнью, когда на Невском пролётка с пьяным кучером сбила мальчика. Тот чудом не попал под копыта. Карета графини Анны-Марии ехала следом; она остановилась, кинулась к ребёнку. Дмитрий, оглушённый, пытался встать, но ноги не слушались, голова кружилась. Потом — мягкое сиденье кареты, чьи-то руки, гладящие по волосам, обрывки голосов. Яркий свет, темнота, жёлтый огонь керосинки. Доктор, не дающий поспать в тепле пухового одеяла. И слёзы — от боли в сломанной руке, от непонимания, зачем он в чужом доме, от доброты женщины, чей вид говорил о недоступных ему высотах. — Мить?.. — Александр занервничал, слыша прерывистое дыхание брата. — Оно не стоит того. — Я просто вспомнил, как всё было, — Дмитрий отошёл от окна, сел на пол перед секретером. — Знаешь, я бы вряд ли возражал, если бы, по совету из письма, оказался в приюте для благородных. Я ведь не знал лучшей жизни, пока не начал её рядом с тобой. Тем более, я был невыносим, особенно первый год. — Да… — Александр откинулся на спинку кресла. — Как ты цеплялся за её руку, отказываясь отпускать. Как кричал по ночам, просыпаясь от кошмаров. Ты даже пару раз побил меня, решив, что я отнимаю внимание и ненавижу тебя. Было обидно, но матушка объяснила мне, почему ты такой, и я простил тут же. — Ваше милосердие не для нашего времени, — Дмитрий улыбнулся сквозь слёзы. — Но она никогда не сдавалась. А как я ненавидел учиться! Особенно этикет. Совершенно не понимал, зачем столько глупых правил. — Помню, как ты однажды стянул скатерть во время обеда, — Александр рассмеялся. — И как горничные потом собирали осколки, пока ты прятался под столом. — Думаю, в двадцать пять я могу признаться: я сделал это специально, — Дмитрий подобрался ближе к креслу брата, положил голову на его колени. — Но совершенно не помню зачем. Играл, наверное. — Мама тогда так рассердилась, — Александр коснулся волос Дмитрия, хаотично водя по ним пальцами. — Но не на тебя, а на гувернантку, которая не уследила. — Он помолчал, рассеянно пытаясь накрутить короткие волосы брата на палец. — А помнишь песни? Александр вдруг поднялся и начал медленно ходить по комнате, едва касаясь мебели и стен. Потом замер и запел. Голос на другом языке стал выше и мягче: Na wzgórzu wiatr śpiewa żałobnie, Szeptem liści błaga o spokój, Gdzieś ty, moja duszo, przepadłaś? Tylko cień twój w sercu zostaje. Дмитрий поднял голову, чувствуя, как к горлу подступает ком. Он помнил. Анна-Мария сидела в гостиной, вышивая, и эти слова казались невозможными. Или устраивалась у фортепиано, на котором играл отец, и песня пробирала до дрожи. Александр, видя, что новый брат не понимает ни слова, рассказывал ему о древнем языке, которым владела только их мать. Позже Дмитрий выучил польский, но никогда не достиг уровня графини, родившейся далеко от Петербурга. — «Где ты, душа моя, сгинула? Лишь тень твоя в сердце осталась», — тихо повторил Дмитрий, смахнул с себя паутину воспоминаний и поднялся. — Идём обедать? Два часа дня, нас уже давно потеряли.