Слишком громкий мир

Июнь 1900 года. Март давно минул, минули и мокрый апрель, и радующий первым устойчивым теплом май. Вместе с холодом и сыростью исчезли и последствия болезни, преследовавшие Александра долгие недели после острой фазы. Лихорадка, сжигавшая его днями и ночами, когда Дмитрий не отходил от постели, теперь казалась дурным сном. К июню Александр снова чувствовал твёрдую почву под ногами. Дмитрий, однако, все эти месяцы никак не мог вернуться в прежнее русло. Он помнил каждый стон брата, каждое мгновение, когда тот метался в бреду, сжимая его руку так, что на коже оставались следы. И потому, пока Александр медленно возвращался к жизни, Дмитрий воплотил пришедший в голову план. Дача под Санкт-Петербургом, для восстановления которой он нанял рабочих, теперь сияла свежим ремонтом. Он сам следил, чтобы садовники привели в порядок сад, засадили клумбы и привезли из города новую мебель. Жасмин разросся так, что его оставалось только немного подстричь. — Ты уверен, что нам нужно ехать туда? — спросил Александр в один из жарких июньских дней, стоя у распахнутого окна. Густой полуденный зной вползал в комнату, и от него не спасали даже деревья, чьи ветви клонились к стенам усадьбы. Он знал, чем всю весну занимался брат, но к поездке относился с видимым нежеланием. Выход из привычной обстановки всегда требовал усилий. — Уверен, — Дмитрий встал рядом, держа на руках Мими и медленно её поглаживая. — Город тонет в жаре, и обещают, что всё лето будет таким. Представь, какая свежесть за городом. Природа, чистый воздух, тишина. Никакой суеты. Александр отошёл вглубь комнаты, меряя её шагами, едва касаясь мебели для ориентира. В памяти всплыли обрывки пожара: треск пламени, крики, запах гари… Но проклятой оранжереи уже не было, остались одни воспоминания. — Я ведь не прозрею, если буду избегать дачи, — он облегчённо рассмеялся, вытер пот со лба, остановился, опираясь о спинку кресла. — Прикажи организовать выезд. Только пусть Серафима и Игнат едут с нами. И Мими не забудь, ей тоже должно понравиться. *** Дни тянулись в неторопливом созерцании летней природы. Июнь таял, растворяясь в жарких лучах солнца, дождь изволил намочить землю лишь пару раз. Дача, окружённая цветущим садом и полями густой травы, казалась братьям одновременно знакомой и чужой. Её облик изменился с тех пор, как они бывали здесь подростками вместе с родителями. Но именно эта новизна, лишённая излишней ностальгии, наполнила Александра неожиданной лёгкостью. Мрачные тени прошлого, обычно терзавшие его при мысли о даче, растворились в аромате жасминовых кустов и в тепле солнечных лучей. Дмитрий водил брата по саду, описывая всё, что изменилось: новые беседки, розарии, ровные тропинки, усыпанные галькой. Александр слушал внимательно, иногда задавая вопросы, но чаще позволяя голосу Дмитрия переплетаться с шелестом листвы и пением птиц. Часть земель арендовали местные крестьяне, и это добавляло жизни в их уединённое существование. Но, несмотря на редкие контакты, Дмитрий и Александр продолжали держаться в стороне, позволяя Серафиме и Игнату вести быт. Очередной вечер они встретили в саду, в витиеватой беседке, за столиком, накрытым для чая. В воздухе витал сладковатый аромат жасмина, смешанный с запахом нагретого за день дерева. Небо ещё хранило отблески заката, медленно переходя из оранжевого в глубокий синий, ветер лениво перебирал листья. — Сейчас должны быть белые ночи, — задумчиво произнёс Александр, откидываясь на спинку скамьи. — Здесь они, наверное, прекрасны не меньше, чем в Петербурге. Дмитрий, отмахнувшись от комаров, достал трубку, прикурил. Вишнёво-табачный аромат поплыл по ветру, растворяясь в темной зелени кустов. Он сделал глоток чая, разглядывая брата. Замерший взгляд Александра был устремлён вдаль, за причудливую вязь ветвей жасмина. — Солнце ещё виднеется на горизонте, — произнёс Дмитрий. — Оранжевые тона плавно переходят в голубые. Типичный закат после жаркого дня. Александр вздохнул, расстегнул ворот льняной рубашки. Воздух был тяжёлым от влажности, даже вечерняя прохлада не могла разогнать дневной зной. Хотелось дождя. — Душно, — сказал он, проводя ладонью по вспотевшему лбу, убирая выбившиеся из хвоста волосы. — Такое ощущение, что время остановилось. Не верится, что на Каменноостровском всё так же звенят трамваи и матерятся извозчики. — И проходят шумные балы, — Дмитрий фыркнул. — С одной стороны, хочется остаться здесь надолго. С другой — кажется, к лету я начну скучать даже по светской жизни, — Александр лениво сполз по скамье, вытянув ноги. — Думаю, завтра стоит добраться до реки. Хоть я и не любитель купаться. Но раз уж мы здесь… — Время вспомнить детство? — Дмитрий выдохнул дым, провёл пальцами по волосам брата, собравшимся в упругие завитки на конце хвоста. Александр улыбнулся едва заметно, лениво положил руку на колено брата. В воздухе повисла тишина, нарушаемая лишь стрекотом насекомых в траве. Где-то вдалеке ухнула птица. — Знаешь, — произнёс он наконец, голос его был мягким, почти мечтательным, — я думал, что буду постоянно возвращаться к прошлому. Но сейчас понимаю: здесь мне совсем не хочется о нём думать. Давай просто жить. — Что ж, — ответил Дмитрий, кладя свою руку поверх ладони брата, — если таково твоё желание, значит, так тому и быть. *** В этот же прекрасный летний вечер доходный дом на Лиговке доживал свои спокойные минуты. На третьем этаже, в квартире студента-медика Петра Соколова, горела керосиновая лампа. Молодой человек со впалыми щеками и недельной щетиной сидел за письменным столом, стараясь печатать как можно тише. Он работал все последние ночи. — Ещё одна партия, — прошептал он, снимая отпечатанный лист. «Земля и воля!» — кричал заголовок. В подвале, куда свет проникал лишь через щели в решётках, пахло сыростью. Дворник Иван наткнулся на свёрток, обёрнутый в пропитанную воском бумагу. Его руки дрожали, когда он развернул находку и увидел стопку листовок. «Хлеба! Свободы! Смерти тиранам!» — гласил текст. — Боже сохрани… — пробормотал Иван, крестясь. Поколебавшись, сунул находку под рубаху и поспешил к управляющему. Ростов, уже готовившийся ко сну, сначала разозлился, услышав стук. Но когда дворник убедил его выслушать, он едва сдержал панику. Если полиция найдёт листовки, владельцы, братья Веренские, будут втянуты в скандал. — Уничтожьте. Сожгите, выкиньте в реку, — приказал он Ивану, нервно глядя на дверь. — И никому ни слова. Слухи всё равно просочились. Через неделю, поутру, в дом ворвались жандармы. Они прошли в квартиру Соколова, который только проснулся, и выволокли его на лестничную клетку. В подвале нашли ещё пару свёртков. Ростов, глядя, как студента выводят на улицу, готовился к повторному визиту. Следовало написать Веренским, отбывшим на дачу.