Слишком громкий мир

Декабрь 1900 года Воздух в гостиной, иссушенный печным жаром, никак не хотел прогреваться. Усадьба упорно хранила ночной холод. Снег, выпавший за ночь, приглушил и без того редкие звуки Каменного острова, оставив лишь далёкий колокольный звон да карканье вороны на обледеневшей ветке. Александр сидел в гостиной, ожидая, пока брат проснётся, и поглаживал тёплый бок Мими. Александр медленно вздохнул, и кресло под ним жалобно скрипнуло. «Если слишком часто вздыхать, развалится», — подумал он и вдруг остро захотелось увидеть это кресло — хоть бы галлюцинацией, образом, намёком. Но случай с золотым свечением, принявшим облик матери, больше не повторялся. И хотя сначала он вызвал тревогу, теперь Александр ловил себя на желании пережить его снова. Дверь открылась с мягким скрипом. Движение воздуха принесло знакомый запах — цитрус, вишнёвый табак и лёгкую нотку чего-то свежего, снежного. Дмитрий. Наверное, был во дворе. — Проснулся? — Голос брата звучал нарочито бодро, но Александр уловил едва заметную хрипотцу. — У нас сегодня визитёр. — Визитёр? — Александр нахмурился, услышав, как Дмитрий прошёлся по комнате, поправил книги на секретере. — Не Ростов ли опять с вестями о нашем разорении? Или сам Горелов пожаловал? Тогда вели запрячь карету, я лучше сразу поеду топиться в Неве. — Ни тот, ни другой, слава Богу. И, кстати, Нева подо льдом, пришлось бы ждать весны. — Дмитрий подошёл ближе, коснулся плеч Александра, успокаивающе погладил. — Всего лишь фотограф. Я пригласил фотографа. Александр замер, перестав гладить Мими. Фотография… Мир зрячих. Мир, который он покинул в восемь лет и в который тайно мечтал вернуться, убеждая себя, что смирился. Идея запечатлеть себя, незрячего, казалась абсурдной и щемяще-болезненной. Но и горько-логичной: чтобы осталось хоть одно доказательство, что они жили. — Фотограф? — повторил он, нервно кусая губу. — Зачем? Чтобы увековечить наше одиночество? — Потому что время идёт, Саша, — тихо сказал Дмитрий. Он задумчиво сплетал распущенные волосы брата в косу, затем расплетал. — Мир меняется слишком быстро. Хочется остановить хотя бы один момент. Ну или, если тебя не убеждают речи про время и старость… просто для меня. Александр почувствовал, как к горлу подступили слезы. Он не понял, что их вызвало: тревога ли в голосе Дмитрия или собственный страх перед переменами. — Ну что ж, — произнёс он, ощутив, как Мими упруго оттолкнулась от колен и спрыгнула на пол. — Почему бы и нет? Скажи Серафиме, пусть достанет мой зелёный велюровый сюртук. *** Господин Левицкий, фотограф, оказался человеком тихим и деликатным. Его громоздкий аппарат стоял в главной гостиной на треноге, издавая тихие щелчки во время настройки. Александр, уже успевший изучить руками чудо техники, стоял рядом с братом, ощущая тепло его плеча сквозь ткань сюртука. — Пожалуйста, господа, не двигайтесь, — попросил Левицкий. — Сейчас будет вспышка магния. Не пугайтесь, это яркий свет, немного дыма и громкий хлопок. Александр напряг мышцы, готовясь замереть. Раздалось резкое шипение, затем звук, как от треснувшего полена, — и всё закончилось. Едкий запах ударил в нос. — Всё в порядке? — спросил Дмитрий, сжав руку брата. Александр кивнул. Запах магния начал вытесняться ароматом кофе и тонким облаком туалетной воды Серафимы, стоявшей у двери. — Готово, господа, — объявил Левицкий. — Теперь, если позволите, общий снимок? Во дворе, на фоне фасада. Свет ещё позволяет. Двор усадьбы, обычно зимой погружённый в сонную тишину, был полон движения. Снег расчистили до тёмного булыжника. Игнат, в поношенном парадном костюме, поправлял седые волосы. Серафима, сияющая и чуть смущённая, в тёмном платье и белом фартуке, пыталась удержать на руках настороженно застывшую Мими. Позади переминалась Акилина. Кухарку Марью и конюха Ивана не удалось заставить выйти к «адской машине». Дмитрий не стал уговаривать. Александр ощутил новые запахи — дёготь, лошадиный пот, ржаной хлеб. Степан. — Вот они, наши новые стражи, — с лёгкой иронией сказал Дмитрий, подводя Александра к играющим в снегу щенкам. — Пока зовутся просто Щенок Первый и Щенок Второй. Игнат уверяет, из них выйдет толк. Степан будет их воспитывать. — Степан? — переспросил Александр, поворачивая голову. — Да, барин, — раздался новый голос, низкий, с певучим деревенским акцентом. — Степан Ефимов. К вашим услугам. — Рады, что присоединились, — вежливо кивнул Александр. — Пожалуйста, все встаньте рядом, — заторопился Левицкий. — Господа Александр Петрович и Дмитрий Петрович — в центре. Серафима с кошечкой чуть левее, Акилина туда же, Игнат Никифорович и Степан — справа. Щенков… пусть посидят у ног Игната. Прекрасно. Сейчас запалю магний. Приготовились… Александр вновь почувствовал напряжение, теперь уже не только от брата, а от всех обитателей дома, замерших на сыром декабрьском морозе. Он стоял прямо, лицом туда, куда направил Дмитрий, представляя их выстроившимися: братья, слуги, кошка, щенки — маленький островок жизни перед старым тёмным фасадом. Раздалось шипение. Щенки взвизгнули. Мими, вздыбив шерсть, вырвалась из рук Серафимы. Александр лишь нервно сглотнул, не сделав ни движения. — Готово! — объявил Левицкий удовлетворённо. — Снимок, полагаю, получился… очень живым. Пока фотограф возился с пластиной, а Серафима с причитаниями ловила Мими, Дмитрий отвёл Александра к скамейке. — Подышим, пока не промёрзли? — спросил он, грея руки брата в своих. И добавил тихо, почти шепотом: — Игнат с утреннего базара весть принёс… На Лиговке, в другом доме, нашли ещё одну типографию. — Им там мёдом намазано? — Александр только вздохнул. Он услышал, как вспорхнула с веток ворона, как щенки радостно залаяли, погнавшись за ней. — Надеюсь, уж этот случай к нам не приплетут. Дмитрий молчал, лишь крепче сжал его холодные пальцы. Тишина после суеты фотографирования сгущалась, становясь почти осязаемой. Воздух снова казался ледяным, пропитанным не только магнием, но и тревогой.