Слишком громкий мир

Октябрь 1901 года Колеса кареты глухо стучали по мокрой брусчатке Лиговского проспекта, словно отсчитывая минуты до встречи. Дмитрий сидел, вцепившись в отчёт Свешникова, и бездумно смотрел на ровные строчки. За каждой цифрой были живые люди, которым грозило выселение. Шум Петербурга, проникавший через окно кареты, казался особенно громким после тишины усадьбы. Звуки отзывались в голове тупой болью: стук конки, скрип тележных колёс, выкрики газетчиков. Дмитрий потер виски. Иногда я понимаю брата. Слишком шумно. Пальто было плотным, но холод всё равно находил щель. Дмитрий поправил воротник. То ли промозглый октябрь, то ли ожидание нелёгкого разговора заставляли вздрагивать. В кармане приятно тяжелел пузырёк с коньяком, ждал своего часа. Стоит сделать пару глотков, и весь впитанный в приёмной семье этикет рухнет под напором раздражения на нового управляющего. Свешников был человеком Горелова, и спорить с ним напрямую — самоубийство. Карета качнулась на очередной кочке. Дмитрий взглянул на пейзаж за окном. Жёлтые и серые дома, перемежаемые бледной зеленью. Почти приехали. *** Кабинет, выбранный Свешниковым, был тесным, душным, пропахшим махоркой и дёгтем — всё это резко контрастировало с портретом Его Величества на стене. На столе небрежно валялись бумаги, меж ними ютилась кружка с тёмным налётом. Сделать бы выговор за беспорядок, — подумал Дмитрий, оглядывая помещение. Сам управляющий сидел, склонившись над столом, и что-то писал. Его лицо было бесстрастным, но когда он поднял глаза, Дмитрий увидел в них холодное, почти звериное любопытство. — Доброго дня, Игнатий Фомич. Я по делу. Ненадолго. Свешников медленно поднялся, слегка поклонился — соблюдая формальности, но нехотя. — Дмитрий Петрович, — произнёс он, указывая на стул. — Прошу, садитесь. Какими судьбами? Вы не предупреждали. Дмитрий медленно подошёл к столу. — Я приехал по вопросу, который не вижу смысла излагать в письме. Эти меры… в отчёте. Они противоречат договорам. Большинство семей платят регулярно, но из-за задержки в две недели вы грозите им выселением. Свешников взял отчёт, пробежал глазами несколько строк. — Дмитрий Петрович, — начал он казённым тоном, откладывая бумаги. — Полковник Горелов распорядился привести дела в порядок. Сроки оплаты теперь согласно новому договору. — Он притянул папку, нашёл документ, развернул. — Статья три, пункт четыре. — Я прекрасно понимаю необходимость дисциплины, — произнёс Дмитрий. — Но разве управляющий должен заключать что-либо за спиной владельцев? — Вижу, — Свешников достал самокрутку, закурил. — И многое другое вижу. Полковник Горелов просил передать, что ожидает вашего визита в следующую среду. По поводу… некоторых вопросов. Он склонился к папкам, достал тонкое дело с заголовком «должники». — Итого освобождается девять квартир. Просрочка две недели и больше. — Управляющий исподлобья взглянул на Дмитрия. — Доверьтесь мне, я смогу найти на эти помещения платёжеспособных арендаторов. — Он замолчал, сделал пометки. — Кстати, Павел Петрович интересовался… вашим личным отношением к арендаторам. Считает, что некие факты вашего жизненного пути могут влиять на объективность. Дмитрий провёл рукой по колену, словно смахивая грязь. Факты жизненного пути? Происхождение? — Я всегда действую в интересах семьи, — произнёс он. — И если для этого придётся пойти на компромиссы, я сделаю это. Но не ценой человеческих судеб. Мой отец не одобрил бы такого. Свешников усмехнулся. — Граф Пётр Алексеевич умер. А живые должны подчиняться новым порядкам. — Он захлопнул папку. — Полковник Горелов ценит вашу преданность семье. Но преданность должна быть… правильной. Дмитрий поднялся. Все слова, готовые вырваться, он подавил так резко, что замутило. — Благодарю за беседу, Игнатий Фомич. Я поговорю лично с Павлом Петровичем. Вы же, надеюсь, найдёте баланс между необходимыми мерами и человеческим достоинством. Он вышел, не дождавшись ответа. Когда сел в карету, руки тряслись так, что он не мог достать папиросу. Он просто сидел, глядя на мостовую, по которой хлестал дождь. *** Карета остановилась у ворот. Дмитрий сам открыл дверцу, впуская в салон порыв холодного ветра. На ступеньках задержался, глубоко вдохнул, будто пытаясь вытеснить из лёгких дым махорки. Внутри пахло малиновым вареньем и хлебом. Из малой гостиной доносился голос Серафимы, в котором сквозила тревога. — …а картошка нынче — грех сказать. Дороже, чем в прошлом году, да и мелкая. Видать, дожди испортили урожай. Надо бы соленья пересмотреть. Александр сидел у камина, держа чашку в руках, больше грея ладони, чем пил. — А дрова? — спросил он. — Дрова в цене подросли так, что вам не понравится. А мука… белая вдвое дороже стала, чёрная тоже догоняет. Скоро пироги печь не из чего будет. Дмитрий остановился в дверях. Смотрел на брата, на старую служанку, на огонь в камине. Их мир. Маленький, хрупкий. И кто-то снаружи решил, что имеет право его ломать. — Митя? — Александр повернул голову. — Ты вернулся? — Да, — голос прозвучал глухо. Он вошёл, притворил дверь. — Ну как там? — спросил Александр. — Свешников… жив-здоров? Дмитрий подошёл к камину, протянул руки к огню. Пальцы дрожали. — Жив. И здоров. Он выгоняет девять семей. За две недели просрочки. По новому договору, который подписал без нашего ведома. По приказу Горелова. Александр замер. — Девять… — повторил он. — Куда же они пойдут? — На улицу, — Дмитрий сжал кулаки. — Если мы не вмешаемся. Серафима встала, налила воды в стакан, подала Дмитрию. — Выпейте, Дмитрий. А затем и думать станете. Дмитрий взял стакан. Вода была почти ледяной. Он сделал глоток. — Он сказал… — Дмитрий поставил стакан на каминную полку. — Что мой жизненный путь может влиять на объективность. Что он имел в виду? Александр встал, подошёл к брату, коснулся его запястья. — Отец одобрил бы любое твоё решение. Он выбрал тебя. А это важнее любого договора. Дмитрий закрыл глаза. Тепло от руки брата растекалось по венам. — Что будем делать? — спросил он. — Будем думать, — ответил Александр. — А пока… сядь и расскажи. Что ж этот Свешников, непробиваемый? Найдутся и у него слабые места. Серафима подбросила в камин полено, поправила портьеру. Огонь вспыхнул ярче, отбрасывая длинные тени. За окном разгулялся дождь, застучав по стёклам. *** Дождь, начавшийся моросью, к обеду вовсю стучал по крыше беседки в саду князей Краевских. Анна Львовна, укутанная в тёплую шаль, сидела с раскрытой книгой. Чтение не шло. Время от времени она поглядывала на особняк Веренских сквозь голые ветки. После смерти управляющего Ростова сплетни о доме на Лиговке росли, как грибы. Анна слышала эти шепотки на приёмах, даже читала заметки в газетах про «рассадники диссидентства». И каждый раз сердце замирало. Тётушка и дядя отзывались о соседях сдержанно: «Замкнутые, добрые, но несчастные люди». Анна ловила себя на желании познакомиться с ними. Но пока благоразумие брало верх. Порядочная княжна не явится незваной в дом к чужим мужчинам. Внезапный стук колёс заставил её вздрогнуть. Карета остановилась у ворот усадьбы. Из неё вышел один из Веренских — кажется, Дмитрий. Анна смутилась, понимая, что снова подглядывает. В этот миг граф мельком взглянул в сторону сада. Анна замерла, надеясь, что среди веток её не видно. Быстро опустила взгляд в книгу, бездумно прочла несколько строк. — Анна Львовна, прошу, пойдёмте в дом, — Лиза, служанка, возникла перед беседкой с зонтом. — Холодает сильно. Анна очнулась, задумчиво взглянула на усадьбу. В окнах мерцал неяркий свет. — Попозже, — решила она. — Я обязательно решусь. Но попозже.