Слишком громкий мир

Февраль 1902 года С того самого утра, когда мир обрёл свет и тень, в Александра вселилась непонятная суета. Он не мог усидеть на месте. Постоянно двигался, натыкался на вещи, расположение которых знал наизусть, пытался рассмотреть всё заново, будто не доверял собственной памяти. Сегодня Дмитрий застал его стоящим на стуле перед книжным шкафом в библиотеке. Александр вглядывался в верхнюю полку, где ровным рядом покоились старые французские романы в кожаных переплётах. — Саша? — осторожно позвал Дмитрий, прикрыв дверь. Александр вздрогнул, чуть не потеряв равновесие, ухватился за край шкафа. — Я тут, — сказал он, не оборачиваясь. — Вижу. Чем ты там увлёкся? — Смотрю, как они стоят. Раньше я только на ощупь определял. Мерсье левее Дюма. А сейчас вижу просто тёмные прямоугольники. Никакой разницы. — Ну и зачем тогда? — Не знаю. Просто смотрю. Он повернулся, чтобы слезть, и Дмитрий привычно подставил руку, но брат уже твёрдо стоял на полу. Прошёл мимо, в коридор, уверенно преодолев дверь. Зеркало в прихожей стало для Александра самым притягательным местом. Он подходил к нему по несколько раз в день, останавливался и просто смотрел на своё отражение — смутный, размытый овал, тёмное пятно на более светлом фоне стены. Поднимал руку, и тёмный силуэт в глубине стекла повторял движение. В этом зрелище, лишённом деталей, было что-то магическое и пугающее. В один из таких моментов за его спиной раздался голос Дмитрия: — Опять проверяешь? Александр лишь слегка повернул голову. — Да. Интересно. Я знаю, что это я. Но вижу просто форму. Без лица. Как будто смотришь на человека сквозь матовое стекло. Уже и не вспомню, как выгляжу… — Может, со временем чётче станет, — произнёс Дмитрий, и слова прозвучали пусто. Он сделал шаг вперёд, встал рядом. Взгляд его скользнул мимо брата и уцепился за позолоченную розу в раме. С её завитка, словно застывшая слеза, всё так же свисало серебряное колье матери с тёмно-синим сапфиром. Оно провисело здесь все эти годы. Сначала как памятная вещь, нарочно оставленная. Потом — как часть обстановки, которую перестают замечать. Дмитрий смотрел на камень: неподвижный, холодный, абсолютно чуждый течению дней. Когда-то он лежал на тёплой коже матери, ловил отсветы тысяч свечей, дрожал в такт её смеху. Теперь просто висел. Безмолвный свидетель времени. Он перевёл взгляд на отражение, коснулся волос Александра, поправил выбившиеся пряди. Даже в коридорной темноте среди тёмно-каштановых блеснуло серебро. Время текло через них, оставляя усталость у глаз и седину в волосах. А камень в своей изящной тюрьме оставался прежним. Он мог провисеть здесь и сто лет. Когда они оба умрут, когда этот дом опустеет, когда жасмин под окнами либо засохнет, либо превратится в дикие дебри… Память об Анне-Марии исчезнет. Останется только пустая вещь. Прекрасная для чужих глаз, но лишённая смысла. — Мить? — голос Александра вывел его из оцепенения. — Что? — Ты замер. Что там? — Ничего, — Дмитрий положил руку на плечо брата. Тёплая кожа под тканью халата показалась ему единственной живой реальностью в мире вещей и призрачных воспоминаний. *** Псков Конверт лежал в пачке с утренней почтой. Серая бумага, знакомый размашистый почерк Дмитрия. Софья взяла его, пока горничная вешала пальто, и вскрыла ножом для бумаг прямо в прихожей. Письмо было коротким. «Дорогая Соня, пишу с новостями. У Саши происходят перемены. Он начал различать свет. Очертания окон, огонь в камине. Врачи говорят, это может быть началом выздоровления. Ничего не гарантируют, но надежда есть. Прошу, приезжай, если обстоятельства позволят. Мне кажется, ему теперь важно тебя увидеть. Дмитрий.» Она прочла, зацепившись за уменьшительную форму своего имени, и посмотрела в зеркало, где отражалась её собственная фигура в тёмном платье. Затем опустила взгляд и прочла ещё раз. Медленнее. «Начал различать свет.» Как наяву, Софья представила их гостиную в Петербурге. Зимний день, Александр сидит в любимом кресле у камина, лицо повёрнуто к окну. Глаза пустые, невидящие, внутри тьма. Что же теперь? Она попыталась вообразить, как в эту тьму проникает робкий луч света. Неясный, размытый, но луч. Что он чувствует сейчас? Радость? Или смятение? Слова «может быть» в письме звучали слишком осторожно. «Ему теперь важно тебя увидеть» Услышать — да. Услышать её шаги, её голос, её смех. Узнать по запаху духов, по прикосновению. Это был их язык, выстраданный и привычный. А «увидеть»… Это слово было чужим, оно требовало чего-то нового, к чему она не была готова. Что это значит? Явиться к нему не голосом и запахом, а каким-то смутным пятном в его новой реальности? Она сложила письмо, сунула в карман и пошла в детскую. В детской стоял привычный утренний шум. Машенька, девяти лет, с двумя тугими косами, сидела за столом у окна, выводя цифры гусиным пером. Рядом примостилась Анфиса Петровна, гувернантка, суховатая дама в тёмном платье. Младший брат Маши носился по комнате с деревянной лошадкой, изображая скачку. — Мама! — крикнул он, увидев Софью. — Смотри, мой конь обогнал всех! — Вижу, — улыбнулась Софья, останавливая его легким движением за плечо. — Но генералам полагается быть опрятными. Машенька, как успехи? — Три задачи решила, четвёртая никак, — ответила девочка, не отрываясь от тетради. — Анфиса Петровна говорит, у меня невнимательность. — У мадемуазель Марии прекрасные способности, — веско произнесла гувернантка. — Но ум должен быть собран, как солдаты на параде. Софья кивнула, обводя взглядом комнату. Полки с книгами и игрушками, стол, залитый тусклым зимним светом — всё это было её миром, уютным и понятным. Письмо в кармане казалось щелью в стене, откуда тянуло холодом и неизвестностью. Она подошла к окну, на секунду приложила лоб к холодному стеклу. Потом обернулась. — Анфиса Петровна, прервите занятия пораньше. Дети, послушайте меня. Машенька оторвалась от тетради, Петя замер с лошадкой. — Через несколько дней мы поедем в Петербург, — сказала Софья, и её собственный голос прозвучал чужим, слишком ровным. — Погостим у моих братьев. Ненадолго. — У дяди Димы и дяди Саши? — оживился Петя. — У них же кот есть! Пушистый! — Да, есть. И ты его, конечно, замучаешь. — А дядя Саша… — начала Машенька, но запнулась. — Дядя Саша будет рад вас видеть, — сказала Софья, и фраза эта прозвучала как заклинание. — Теперь иди, помой руки. И помоги Пете собрать игрушки. Когда дети вышли, а за ними удалилась Анфиса Петровна, Софья осталась одна. Нужно было зайти к мужу и предложить поехать с ними. Конечно, он откажется — слишком много работы. Но вдруг случится чудо, и они всей семьёй приедут, как раньше, будут гулять по снежному Петербургу, покупать подарки, кататься на санях… *** Один из затяжных февральских дней выдался слишком мрачным. Дмитрий вышел из дома, хлопнув дверью сильнее, чем нужно. Он не оглянулся, быстро шагнул к карете и велел кучеру ехать на Лиговку. В карете он достал папиросу, но не закурил. Просто вертел её в пальцах, глядя в окно на месиво из снега и грязи на мостовой. Утро сложилось из деталей, которые стали последней каплей. Первое: он вошёл в спальню и увидел, как Александр сам застёгивает пуговицы на рубашке. Пальцы скользили довольно быстро, нащупывая петлю. Дмитрий замер на пороге. Александр, услышав шаги, сказал, не оборачиваясь: «Я сам, Митя». В голосе не было раздражения, лишь сосредоточенность человека, решающего новую задачу. Второе: после обеда из гостиной донеслись робкие, прерывистые звуки скрипки. Не музыка, а отдельные ноты, будто проверка строя. Дмитрий замер у двери, слушая. Прозвучал фальшивый, дребезжащий аккорд, а затем — резкий щелчок оборвавшейся струны. Тишина. Дмитрий уже сделал шаг, рука потянулась к ручке, но потом услышал, как Александр аккуратно откладывает инструмент, как открывается ящик, как брат перебирает что-то внутри. Ситуацию исправляли в одиночку. Третье: Дмитрий, выглянув из окна, увидел во дворе Александра. Тот стоял посреди заснеженной садовой дорожки без трости и медленно поворачивался на месте. Сделал несколько шагов к голой липе, поднял руку, коснулся коры. Потом отступил, снова повернул голову, словно запоминая расстояние до дерева, его положение в пространстве. Брат не звал Игната, не просил проводить, а сам, шаг за шагом, обследовал знакомый сад, как впервые. Дмитрий упёрся лбом в оконную раму. Ревность к одиночеству, — подумал он. Карета остановилась у дома на Лиговке. Дмитрий вышел, вдохнул холодный воздух, пахнущий конским навозом и дымом. Здесь жизнь была грубее, проще, и эта простота сейчас казалась спасением. В подъезде чувствовался запах щей. На лестнице хлопнула дверь, кто-то спускался, громко разговаривая. Дмитрий поспешил скрыться в кабинете управляющего. Иван Карпыч сидел за столом, заполняя ведомость. Увидев Дмитрия, встал, поклонился. — Дмитрий Петрович, не ждали, но милости просим. — Дела как? — спросил Дмитрий, снимая пальто. — В порядке всё, удалось разгрести. Вот отчеты, — Иван Карпыч пододвинул папку. — В северном флигеле трубу заменили. Жильцы благодарят. В девятой квартире старуха на сквозняк жалуется. Плотника пошлю, щель там в полу огромная. Он говорил ровно, факт за фактом. В его спокойной деловитости была прочная основа, которой так не хватало Дмитрию. Управляющий замолчал, покосился на Дмитрия, потом достал из ящика графин и два стакана. — Выпьете? Морозно. Дмитрий кивнул. Водка. Он глотнул, обжёг горло, и тепло медленно разлилось по телу. — С жильцами сладите? — спросил Дмитрий. — Кто как, — Иван Карпыч отхлебнул. — Кому помощь нужна — не отказываю. А у Матвея, — он мотнул головой в окно, где дворник сгребал снег, — брат на юге, на заводах. Забастовки там. Писем от него нет. Вот у кого горе настоящее. Дмитрий слушал. Боль этого дома была конкретной: лопнувшие трубы, сквозняки, чужие судьбы. Его собственная тоска казалась на этом фоне болезнью праздного ума. — С семьёй нелады? — спросил вдруг Иван Карпыч, глядя на свои руки. Дмитрий не стал отрицать. Кивнул. — Значит, дело ещё живое, — произнёс управляющий просто. — Мёртвое не болит и не тянет. Коли тянет, да ещё и злит, значит, корень цел. Он помолчал. — В прежнем доме, где я заправлял, супруги после крупной ссоры неделю молчали. Встречаются на лестнице — и мимо, как чужие. Все соседи уже развод мысленно им оформили. А потом она ему, без единого слова, щей горячих налила. Поставила перед ним. И он съел. И с тех пор опять разговаривать стали. Выходит, иной раз слова только мешают. Надо сперва просто в одной кухне посидеть да щей похлебать. Дмитрий встал. Ноги стали менее послушными, но земля под ними чувствовалась твёрже. — Спасибо, Иван Карпыч. — Не за что. Бывайте почаще, барин, хиреет дом без хозяина. А я уж присмотрю.