Слишком громкий мир

Август 1902 года Август в этом году выдался щедрым. Щедрым на тепло, на краски, на ту особую, щемящую красоту, которая бывает только на исходе лета, когда природа словно понимает, что скоро конец, и отдаёт себя без остатка. Дача Веренских гудела детскими голосами уже не первую неделю. Софья с детьми приехала ещё в конце июля и как-то незаметно осталась. Погода стояла чудесная, дети отказывались возвращаться в душный город, да и самой Софье не хотелось уезжать. Здесь, среди знакомых с детства пейзажей, отступала та глухая тоска, что поселилась в ней после смерти Николая. Здесь братья были рядом, живые, настоящие. Очередное утро началось с Петиного визга. — Дядя Саша! Дядя Саша, смотри, что я нашёл! Стремительным ураганом он влетел на веранду, где Александр пил утренний чай, пытаясь одновременно рассматривать узор на чашке и щуриться от солнца. В руках у Пети что-то шевелилось. — Петя, что там, опять лягушка? — простонала Машенька, входя следом с книгой. — Это не лягушка! Это жук! — Петя поднёс находку к самому лицу Александра. — Дядя Саша, какой он? Ты видишь? Александр осторожно отодвинулся, вглядываясь в тёмное шевелящееся пятно на Петиной ладони. — Вижу, — серьёзно ответил он. — Это жук-олень, Петя. Редкий зверь. У него такие рога, что он может проткнуть даже самый толстый пирожок. — Пирожок? — Петя мгновенно забыл про жука. — А где пирожок? — Там, — Александр махнул рукой в сторону кухни, откуда доносились запахи сдобы и Серафимино ворчание. — Но сперва отпусти жука. Пусть возвращается к семье. Петя, подумав секунду, аккуратно посадил жука на перила и умчался на кухню. Машенька села рядом с Александром, раскрывая книгу. — Дядя Саша, — сказала она. — Я тут читала про Польшу. Про ту, откуда бабушка с дедушкой. Там такие замки… ты бы хотел их увидеть? Александр посмотрел на племянницу. Он видел её смутно — светлое пятно платья, две тёмные косы. Но этого хватало. — Очень хотел бы, Машенька, — ответил он. — А ты? — Я хотела бы, чтобы мы все поехали. Ты, дядя Дима, мама, Петя… И чтобы в замке была комната, где я могла бы читать, и никто бы не мешал. — Кроме Пети, — улыбнулся Александр. — Кроме Пети, — вздохнула Машенька. — Он везде пролезет. И жаль, что папа… — она осеклась, — но ему будет виднее нас с высоты. С веранды было видно, как Дмитрий идёт от реки с удочками. Софья, вышедшая из дома с корзиной для яблок, остановилась, поджидая его у калитки. — Ну что, рыболов? — спросила она, заглядывая в пустое ведёрко. — Улов есть? — Мелочь всякую отпустил, — отозвался Дмитрий. — Совесть замучила. — Совесть? — Софья хмыкнула. — С каких это пор? — С тех самых, — он улыбнулся, но улыбка вышла натянутой. — Пойдём, поможешь, — Софья взяла его под руку, увлекая в сторону деревьев. — Яблоки сами себя не соберут. И поговорить надо. Дмитрий не сопротивлялся. Только глянул мельком на веранду, где Александр сидел с Машенькой, и позволил сестре увести себя. Яблок в этом году уродилось много. Дмитрий срывал плоды и кидал в корзину, и какое-то время они работали молча. — Ты с ним говорил? — спросила наконец Софья. — По-настоящему? — О чём? — Не притворяйся, Митя. Я тебя давно знаю. Ты сам не свой ходишь. Думаешь, Саша не замечает? Он теперь видит. Дмитрий дёрнул ветку так, что яблоки посыпались градом. — Вот именно, — сказал он глухо. — Теперь видит. И что он видит? Стареющего брата, проблемы в хозяйстве, коньяк в моей рюмке? — Он видит брата, который двадцать лет был ему всем, — жёстко ответила Софья. — И который сейчас, когда Саше страшно и радостно одновременно, почему-то решил, что он лишний. Это ты сам так решил, Митя. Не он. Дмитрий молчал, собирая яблоки. — Знаешь, что он вчера сказал? — продолжила Софья. — Он сказал: «Я теперь вижу, как Митя на меня смотрит. Раньше я разве что чувствовал, а теперь вижу. И мне кажется, он боится. Боится, что я уйду, перемен боится. Что предпочту ему чужой мир. А мне на кой тот мир?» — Он именно так сказал? — сдавленно спросил Дмитрий. — Так. А ты тут с фляжкой своей прячешься вечерами. Не думай, что я не вижу. И что касается старости… — она убрала с лица выбившуюся прядь. — Мне почти сорок, и разве я для тебя старая? — Что ты… — Дмитрий покраснел, усердно склонился над травой. — Видимся редко, а будто и не меняешься. — Да ладно, — вздохнула она. — Жизнь всех меняет. Давай, тряси ещё ветку. Вон ту. После обеда дети убежали к реке, Софья ушла помогать Серафиме, а братья остались на веранде вдвоём. — Хорошо здесь, — сказал Александр, глядя куда-то вдаль. — Я и забыл, как бывает хорошо. — Ты многое забыл, — тихо ответил Дмитрий. — И многое вспоминаешь заново. — Вспоминаю, — согласился Александр. — И вижу. Знаешь, Мить, я сейчас смотрю на этот сад, на яблони, на траву — и не могу насмотреться. Каждая травинка отдельно, каждая живая. А ты… ты смотришь на меня и думаешь, что я тебя больше не замечаю. Дмитрий вздрогнул. — Я… я не думаю… — Думаешь, — перебил Александр. Он помолчал, потом протянул руку и нащупал пальцы Дмитрия, сжал. — Мне нужно освоиться. Понять, как идти рядом с тобой, а не за тобой. Дмитрий не отвечал. Где-то в саду кричали дети, ветер шелестел листвой, пахло яблоками и близкой осенью. — Не знаю, как жить, — признался он наконец. — Двадцать лет я был твоими глазами. А теперь ты видишь сам. И я не знаю, кто я. — Ты — мой брат, — просто ответил Александр. — Ты — дом. А дом не становится ненужным, если во дворе зажгли свет. Он поднёс руку Дмитрия к своему лицу, коснулся ею своей щеки. — Чувствуешь? Я здесь. Я живой. И я тебя вижу. И мне не нужны больше твои глаза, мне нужен ты. Весь. Со всеми твоими страхами, с дрожащими руками, с фляжкой в кармане. Я это всё вижу. И я здесь. Дмитрий закрыл глаза. По щеке скатилась слеза. — Прости, — прошептал он. — Я так боялся… — Знаю, — ответил Александр. — Я тоже боялся. Боялся, что, начав видеть, потеряю то, что чувствовал. А оказалось — чувствую только сильнее. *** За тысячи вёрст от Петербурга, под Могилёвом, август тоже клонился к закату. Анна сидела на крыльце родительского дома и смотрела, как солнце садится за поля. Здесь всё было иначе, чем в столице. Тише. Медленнее. Крестьяне возвращались с полей, мычали коровы, где-то лаяли собаки. Пахло сеном — густо, сладко, до головокружения. Она приехала к родителям в конце июня и сначала наслаждалась отдыхом, но к августу тишина начала тяготить. Мысли, которые в Петербурге заглушались суетой, здесь выходили на поверхность. Сегодня она бродила по саду, пыталась читать, но текст проходил мимо. Вспоминались встречи с Веренскими, вечер, на который она осмелилась их пригласить, звуки скрипки. Анна не решалась признать, что скучает. От нечего делать она побрела к флигелю, где раньше жила старая экономка. После её смерти комнаты стояли запертыми. Дверь оказалась не заперта. Анна вошла. Пахло пылью и мышами. На столе лежала стопка книг. Она села на табурет, машинально взяла верхнюю — Священное писание в потёртом переплёте. Следующая — лечебник. Третья — какой-то сборник, название стерлось. В одной из книг между страницами что-то лежало. Анна раскрыла. Это была тонкая брошюра, без обложки, без выходных данных, просто сшитые листы криво напечатанного текста. «Крестьяне и земля». Она пролистала несколько страниц. Про наделы, общины, урожай… Про то, как мало остаётся крестьянам на жизнь. Хватило взгляда понять: брошюра не была официально одобрена. — Господи, куда ж это дверь открыта? — донеслось снаружи. Голос Дуняши, молодой горничной. Анна вздрогнула и, не думая, сунула брошюру в карман. Сердце колотилось, будто её застали за чем-то постыдным. Дуняша заглянула в дверь. — Барышня! А я гляжу — дверь нараспашку, думала, вор какой… а это вы. — Нет, что ты, — Анна встала, одёрнув платье. — Я просто… гуляла. — Охота вам по пылищам лазить, — покачала головой Дуняша. — Пойдёмте, барышня, я вам чаю согрею. — Да, конечно. Иду. Ощущая тяжесть брошюры в кармане, Анна вышла из флигеля. На крыльце остановилась, перевела дух. Решила, что никто не станет искать пропажу, а у неё будет время прочитать найденное. И вернуть на место, конечно.