Слишком громкий мир

Шильман нервно ходил по кабинету, пока Александр невозмутимо разглядывал интерьер вокруг себя. Стеклянные шкафы с инструментами, портрет какого-то выдающегося деятеля медицины в тяжелой раме, пятна света на паркете — всё это было новым и в то же время странно узнаваемым, будто он когда-то видел эти вещи. — Чудо, абсолютное чудо! — во второй раз за последние десять минут воскликнул доктор и остановился, уставившись на Александра. — Не врете ли, случаем? — Господин Шильман, вы разве настолько не доверяете осмотру, которому меня подвергли? — ответил Веренский с лёгкой иронией, удовлетворённо откидываясь на спинку кресла. — Осмотр, осмотр, — Шильман нервно дёрнул себя за бородку, подошёл к столу, перелистнул страницы в карте. — Я ждал улучшений, да, но не до такой степени. Прошлый раз, в сентябре, вы ещё путали открытую дверь с окном, если верить вашим же словам. — Просто видел два светлых прямоугольника. Разной высоты. — А теперь? Александр перевёл взгляд на высокое стрельчатое окно, потом на дверь, обитую тёмной кожей. — Теперь вижу, что у окна есть рама, за ним улица, люди. А у двери — ручка, бронзовая. — Он помолчал. — И вас вижу. Вас, а не тёмное пятно. Шильман замер, потом быстро обошёл стол, наклонился, заглядывая Александру в глаза, близко, почти бесцеремонно. В его дыхании чувствовался запах кофе с кардамоном. — Читать можете? — С ноября. — С ноября? — Доктор выпрямился, схватил со стола книгу, раскрыл на первой попавшейся странице и сунул Александру в руки. — Прочтите. Александр взял том, посмотрел на строчки. Свет падал слева, буквы чуть рябили, но складывались в слова. — “Я человек больной... Я злой человек. Непривлекательный я человек. Я думаю, что у меня болит печень”, — прочёл он и поднял глаза на доктора с лёгкой усмешкой. — Достоевский, “Записки из подполья”. Вы надо мной издеваетесь, господин Шильман? — Ничуть, — буркнул доктор, забирая книгу. — Это первое, что попалось под руку. Он повернулся к окну, заложив руки за спину и задумался. Тишина затянулась. — Давление на нерв спало полностью. — в конце концов признал он, — Отёк, который держался столько лет, рассосался. Я не знаю, почему это произошло именно сейчас. Организм сам нашёл путь, может быть, помогло то, что вы не сидели на месте, дышали воздухом, не знаю. — Он развёл руками. — Медицина здесь бессильна объяснить. Это природа. — Или случай, — добавил Александр. — Или случай. — Доктор подошёл, взял со стола офтальмоскоп, но тут же положил обратно. — Дефекты останутся. Возможно, слепые пятна, мерцание, особенно при усталости. Ваш мозг учится видеть заново, да и глаза отвыкли… но не важно. Главное, вы читаете. Вы видите моё лицо. Это победа. Не возражаете, если я опишу ваш случай в статье для журнала? Без имён, конечно. — Почему бы и нет, — пожал плечами Александр. Шильман вернулся за стол, взял перо, что-то быстро начертал в карте, потом поднял глаза. — Как брат? В прошлый раз он выглядел… измотанным. Александр на секунду задержал взгляд на своём отражении в стекле шкафа: бледное лицо, резкие скулы, тёмные круги под глазами. Сам он выглядел не лучше. — Привыкает. Ему было непросто перестать быть моими глазами. — Это пройдёт, — Шильман закрыл карту. — Или не пройдёт. Тут уж не моя компетенция, к сожалению. Он встал и протянул руку. Александр пожал её. — Приходите через месяц. Проверим остроту. И берегите глаза, никакого чтения при свечах, хорошее освещение, отдых. — Я попробую, — Александр поднялся, взял трость, но опираться на неё не стал. Постоял секунду, глядя на дверь, потом толкнул её сам и вышел в коридор без чужой помощи. *** Александр вернулся от Шильмана за час до обеда, скинул пальто в прихожей и прошёл в малую гостиную, где у камина сидели Дмитрий с газетой и Софья с вязаньем. Дети были наверху, занимались чем-то своим. — Ну что? — спросил Дмитрий, откладывая газету. Голос был ровным, но Александр заметил, как пальцы брата на секунду сжали подлокотник. — Всё хорошо, — ответил Александр, опускаясь в кресло напротив. — Давление спало полностью. Он говорит, читать можно, но не злоупотреблять. Софья отложила спицы и внимательно посмотрела на брата. — И ты теперь… всегда так будешь? — Надеюсь, — Александр усмехнулся. — Но он предупредил: могут оставаться слепые пятна, особенно когда устаю. Я уже не раз замечал их, не слишком и мешают, иногда перед глазами будто мухи пролетают, и всё. В комнате повисла тишина, тёплая и почти светлая. Дмитрий встал, потянулся и налил налил воды из графина на столе. — Значит, будем жить дальше. — Будем, — кивнул Александр. Софья молчала, потом глубоко вздохнула и достала из корзинки для рукоделия стопку бумаг, перевязанных лентой. — Раз уж собрались все, — сказала она, — мне нужно решить с детьми. Квартиру в Пскове сдала до лета, больше туда не вернусь. Значит, Машенька и Петя будут учиться здесь. Она разложила перед собой три проспекта, два письма и список на отдельном листе. — Маше в мае одиннадцать, пора определяться с институтом. Я подумала об Екатерининском, на Фонтанке. Для дочерей потомственных дворян. Там хорошая программа, и берут по экзаменам, а не по знакомству. Она умная, сдаст. — Екатерининский? — переспросил Дмитрий, взяв проспект и разглядывая его. — Говорят, там строго. — Строго, но не жестоко, — ответила Софья. — Я узнавала у знакомых, чьи дочери там учатся. Жалуются, но не проклинают. Да и моя бывшая одноклассница, Наталья Львова, там классной дамой служит. Обещала присмотреть за Машей. — Тогда решение за тобой, — отозвался Александр, откидываясь на спинку кресла и прикрывая глаза, — Если осилит, достойный выбор. Она записала что-то на листе и снова задумалась. — А Петя? Ему семь, в кадетский рано, да и я не хочу. Слишком уж маленький. — В гимназию, — сказал Дмитрий. — Пятую, на Васильевском. Я узнавал: там хорошие учителя, и пансион есть, но можно и домашнее обучение, если не захочешь отдавать. — Я не хочу отдавать, — резко, эхом, подтвердила Софья. — Он ещё ребёнок. Пусть хотя бы до десяти лет живёт дома, а там видно будет. Наймём репетиторов, подготовим, а потом сдаст экзамены. — Тогда тебе нужен будет учитель русского и арифметики, и ещё француз, — заметил Александр. — Это расходы. — У меня есть деньги, — холодно сказала Софья. — Я сдала псковскую квартиру и половину имения Николая в аренду. На жизнь хватит. Я не собираюсь сидеть у вас на шее. — Никто тебя в этом не обвиняет, — мягко ответил Дмитрий. — Мы просто хотим помочь. Она поджала губы, но смягчилась. — Знаю. Простите. Я ещё не привыкла… спрашивать совета. — Софья сложила бумаги, убрала в корзинку. — Напишу в Екатерининский завтра же, попрошу прислать программу вступительных экзаменов. А для Пети… поищу репетитора. Может, кто из гимназических учителей согласится приходить. Александр повернулся к сестре, оглядывая её, возможно, слишком пристально. — Соня, ты уверена, что не передумаешь? Псков, дом, родня мужа… Отдать детей учиться здесь большой шаг. — Уверена, — перебила она твёрдо. — Тут вы. Тут нам всем будет лучше. Николай бы понял. Она вышла, оставив братьев у камина. Дмитрий достал папиросу, закурил, выпустил дым в потолок, несколько минут помолчал. — Время иногда делает из людей железо, — произнёс он философски. — Кажется, ещё пара месяцев, и она установит свои правила в усадьбе, — усмехнулся Александр. — Впрочем, не знаю как ты, а я не против. Дмитрий покосился на брата, на его живые, сфокусированные глаза, на то, как он сидит теперь без опоры, прямо, сам по себе. И больно, и радостно было смотреть. — Пошли уже обедать, — сказал Дмитрий, туша папиросу. — А то Серафима опять будет ворчать. Александр поднялся, на секунду задержал взгляд на портрете отца в тяжелой раме, потом кивнул и вышел вслед за братом. *** Анна сидела у окна в своей комнате, положив ноги на пуфик, и смотрела, как снежинки липнут к стеклу, а потом тают, превращаясь в мутные дорожки. Скука была липкой, как эта декабрьская слякоть. Тётя и дядя уехали с визитом, гостиная внизу пустовала, и даже рояль, на котором она иногда играла по утрам, сегодня не привлекал её внимания. Она потянулась к ящику письменного стола, достала брошюру. Без обложки, без даты, сшитые листы, пахнущие старым книжным шкафом. Анна раскрыла на середине, пробежала глазами знакомые строки. Про наделы, про общины, про то, что “земля должна принадлежать тем, кто её обрабатывает”. Потом абзац покороче, но самый острый: “Дворяне, владеющие тысячами десятин, и государь, жалующий земли своим приспешникам, забывают, что крестьянин — не скот. Пора менять порядки не на бумаге, а на деле”. Она перечитала это место в который раз за полгода. Каждый раз сердце билось быстрее, и каждый раз она тут же одёргивала себя. Крамола. Глупая и опасная, пусть и старая. И всё же брошюру она не выбросила. В дверь постучали, и Анна быстро сунула листы под себя, спрятав в юбках. — Войдите. Это была Лиза, румяная, запыхавшаяся, с зонтом в руках. — Барышня, а я к вам с новостью, — сказала она, присаживаясь на краешек стула без спроса, — Соседей наших видала. — Каких соседей? — Анна старалась, чтобы голос звучал равнодушно. — Веренских. Дмитрий Петрович утром выходил, а второй, Александр Петрович, тоже изволили пройтись. Сами, пешком, без трости. И глазели по сторонам так вольно, будто всё заново открывали. Анна почувствовала, как внутри что-то ёкнуло. — Не может быть. Он же слепой. — И я так думала, — Лиза понизила голос. — А кухарка наша у Игната, тамошнего дворецкого, спрашивала. Так он подтвердил: граф прозрел. Летом ещё началось, а к декабрю, слышь, и читать стал. Чудо, да и только. — Чудо, — повторила Анна, глядя в окно на усадьбу напротив. Там тускло горели окна, и она вдруг представила Александра, который сидит в кресле и действительно видит. Видит её, её дом, сад… — Ещё говорят, — продолжила Лиза, — что сестра ихняя, вдова, с детьми переехала. Теперь втроём живут. И детишки бегают. — Откуда знаешь? — Так я ж у мясника стояла, а Серафима, экономка ихняя, рядом говядину выбирала. Сама рассказывала. — Лиза помолчала, потом добавила невинно, — Вы бы, барышня, зашли к ним с визитом. Соседи всё ж. А то сидите одна. Анна посмотрела на Лизу внимательнее, чем обычно. Девушка была её ровесницей, но казалась старше. Грубоватые красные руки, платок, сбившийся набок, живой, быстрый взгляд. Анна вдруг подумала: а что знает Лиза о той брошюре? Что подумала бы, если б нашла? Наверное, испугалась бы. Или не испугалась, а обрадовалась — как возможности поболтать на кухне с другими горничными: “А у нашей барышни крамола водится”. Но нет, Лиза не такая. Она скорее промолчала бы, прикидывая, можно ли на этом заработать или хотя бы выслужиться. Анне стало неловко от собственных мыслей. Она никогда не думала о прислуге как о людях с собственными расчётами. Они были просто фоном, движущейся мебелью, которая иногда приносила сплетни. А сейчас, глядя на Лизу, она впервые попыталась представить, как та живёт. Узкая комнатка в людской, ранние подъёмы, тяжёлые корзины с бельём, уставшая спина к вечеру. И при этом умение улыбаться и шутить, как сейчас. — Лиза, — спросила Анна неожиданно для самой себя. — Ты бы хотела научиться читать? Служанка удивилась, моргнула. — Не обучена, барышня. Да и когда мне, с утра до ночи на ногах. — А если б время было? Лиза замялась, потом пожала плечом. — Не знаю. Наверное, да. В воскресной школе при церкви раньше ребятишки учились, а для девок нету. Грамота — она полезная, господские приказы разбирать, записки писать. Только кто ж меня учить станет? Анна кивнула, не ответив. Лиза, видимо, решила, что разговор окончен, поднялась, поправила передник и выскользнула за дверь. Оставшись одна, Анна снова достала брошюру, но читать не стала. Положила на колени, смотрела на серые, криво напечатанные строки и думала. О том, как мало она знает о мире вокруг. О том, что крестьяне в имении отца, наверное, так и живут впроголодь, а ей и дела нет. О том, что граф Веренский, когда был слепым, казался ей поэтичной тенью, а какой он теперь? Вот бы поскорее встретить его. И ещё о Лизе. О том, что если бы Анна всерьез предложила её учить, Лиза, может, и согласилась бы, но что тогда скажут тётя и дядя? Что княжна совсем со скуки с ума сошла? Внизу хлопнула дверь — вернулись тётя с дядей. Анна услышала голос Варвары Петровны: “Устала ужас, эти визиты хуже каторги. Спустя время шаги на лестнице, приближающиеся. Она быстро сунула брошюру обратно в ящик, заперла его на ключ и села за недошитую подушку, над узором которой мучалась уже не меньше года. Варвара Петровна вошла, сняла шляпку, поправила седые локоны. — Анна, ты бы хоть свет зажгла, глаза испортишь. — Сейчас, тётя. — У нас новость, — княгиня опустилась в кресло. — Князь Куракин приглашает на рождественский бал. Говорят, будут все. И потенциальные женихи, кстати, тоже. Пора бы уже, душа моя, тебе определиться. Анна улыбнулась привычной, ничего не значащей улыбкой. — Я подумаю, тётя. — Думать тут нечего. Двадцать лет, пора честь знать. — Варвара Петровна вздохнула, глянула на окно, на дом Веренских, и добавила с лёгкой брезгливостью: — А соседи наши, говорят, совсем странные стали. Брат слепой внезапно прозрел, сестра с детьми приехала, носятся с собаками по двору. Весь дворянский кодекс им, видимо, не писан. Уже слухи в свете ходят, что они с нечистой силой связались, впрочем, там ещё не то болтать могут. — Может, они просто счастливы, тётя, — тихо сказала Анна. — Счастье бывает от порядка, а не от чудес, — отрезала княгиня и вышла.