С самим с собой

Утро. Безжалостный, как прожектор, свет ворвался в палату, резанув по глазам. Алан поморщился, инстинктивно прикрывая лицо рукой. Очередное утро в рехабе, и каждое – как под копирку. Тело – слабое, чужое, непослушное, словно марионетка с оборванными нитями. У умывальника он встретился со своим отражением. За месяц, проведенный в стерильной белизне клиники, выбритая голова успела покрыться мягким пушком, и когда-то радикально сбритые густые брови тоже пробились темной щетиной, придавая лицу более привычные, но всё ещё болезненно-чужие очертания. Лицо, хоть и все еще изможденное, заострившееся, казалось, чуть менее призрачным. Но уродливая, не доделанная до конца татуировка с надписью на тайском, тянущаяся от виска ко лбу, почти достигая надбровной дуги, как клеймо, напоминала о прошлой жизни, о том, кем он стал. Он нервно провел пальцами по месту, где совсем недавно торчал пирсинг в носу, который он в припадке ярости вырвал сам, слегка повредив кожу. Все это – татуировку, пирсинг, шрамы – он сделал в Таиланде, сбежав туда от всего – от музыки, от друзей, от самого себя. Таиланд стал его убежищем, местом, где он спрятался от всего мира и от самого себя. Райское место, превратившееся для него в персональный ад. Именно там, на фоне экзотических пейзажей и беспечной атмосферы, он поддался во все тяжкие, пытаясь заглушить сильнейшую депрессию и растущее отвращение к музыке, которая когда-то была смыслом его жизни, его страстью, его воздухом. Бесконечные вечеринки, море алкоголя, реки дешевого виски и тяжелые наркотики стали его единственным способом бегства от реальности, от гнетущей пустоты внутри. От музыки, которая вдруг стала напоминанием о потерянном, о том, что он предал свою мечту, предал себя. Пустой взгляд потухших глаз, заострившиеся скулы, мертвенная бледность кожи – отражение в зеркале насмехалось над ним, безжалостно выставляя напоказ все следы падения. Худые, почти прозрачные руки с вздувшимися, словно синие черви, венами вызывали отвращение. Он помнил, как когда-то комплексовал из-за своей худобы, изнурял себя тренировками, мечтая о мускулистом теле. Теперь же, доведя себя до состояния живого скелета, он не испытывал ничего – ни стыда, ни желания бороться. Апатия, тяжелая, вязкая, словно болотная тина, поглотила его без остатка, лишив воли, желаний, самой жизни. Воспоминания, острые, как осколки разбитого стекла, впивались в сознание, выворачивая душу наизнанку, вызывая приступы тошноты и горький, металлический привкус отчаяния во рту. Он отвернулся от зеркала, не в силах больше выносить этот безмолвный укор, это болезненное столкновение с призраком прошлого. После обязательных утренних процедур – капельниц, приносящих лишь временное облегчение, и беглого, безразличного осмотра врача, взгляд которого скользил по нему, как по пустому месту, – начались групповые занятия. Алан натянул капюшон на голову, пытаясь отгородиться от этого мира, от этих людей, от самого себя. Он сел в круг с такими же, как он, сломленными, потерянными душами, узниками собственной зависимости. Комната, залитая холодным, безжизненным светом флуоресцентных ламп, казалась ему преддверием ада, чистилищем, где тени прошлого терзали его безжалостно, а лица окружающих – масками, скрывающими бездну отчаяния. В воздухе повисла гнетущая, тяжелая тишина, пропитанная болью, стыдом и безнадегой, словно густой, удушливый туман. Один за другим они делились своими историями падения. Монотонные, безжизненные голоса, полные боли и безысходности, рассказывали о сломанных судьбах, о потерянных жизнях, о жизнях, которые он сам презирал. – …начал колоться после аварии… думал, боль притупится… – прошептал мужчина с потухшим взглядом, в котором отражалась вся безнадежность его существования. – …проиграла все, что у меня было… семью, карьеру, себя… – дрожащим голосом произнесла женщина с серым, изможденным лицом, на котором застыла печать невыносимого страдания. – …сначала были только таблетки… потом перешел на героин… – почти беззвучно пробормотал молодой парень, нервно теребя рукав, словно пытаясь стереть с себя клеймо позора. Алан слушал, не поднимая головы, плотно закутавшись в кокон своего отчаяния. Зачем делиться с ними? Кто на этой проклятой планете способен понять его, боль творца, затерявшегося в лабиринте собственных демонов? Чужие истории, такие разные, но в то же время до боли знакомые, отзывались в нем глухим, болезненным эхом. Каждое слово, каждая исповедь – как удар хлыста по обнаженным нервам. Сжимая кулаки до хруста в костяшках, бессильный остановить дрожь, которая сотрясала все его тело, он думал: "Они цеплялись за жизнь, за призрачное счастье обыденности, а я добровольно отпустил свою, оттолкнул ее, как надоевшую игрушку. Что они знают о муках творчества, о бремени таланта, об оглушающей тишине, которая остается, когда вдохновение покидает тебя, когда музыка, твоя сущность, твоя кровь, превращается в орудие саморазрушения?" Он был музыкантом, художником, творцом, избранным. А теперь… лишь пустая оболочка, тень, затерявшаяся в лабиринте собственных демонов. Разве можно объяснить им, что его зависимость – это не просто физическая потребность, а отчаянная, безуспешная попытка заполнить зияющую пустоту внутри, ту бездну, которая образовалась, когда музыка, когда-то бывшая источником жизни, превратилась в источник невыносимой боли, в напоминание о предательстве самого себя, о потерянном рае творчества? Он искал забвения, иллюзию мира, но нашел лишь еще большую пустоту, еще более глубокое отчаяние. Он был живым мертвецом, призраком, обреченным вечно блуждать в этом бесконечном аду. «Какой одаренный мальчик!» – слова, эхом отозвавшиеся в памяти, болезненно кольнули. Алан сжимал кисть, глядя на пустой холст, белое пятно, напоминающее чистый лист жизни, которую он исписал кривыми строками. Вокруг, склонившись над своими мирами, сидели другие участники арт-терапии. Он украдкой взглянул на соседний холст – взрыв красок, фейерверк эмоций. "Маска", – мелькнуло у него в голове. Его собственная бездна зияла на него с холста. Пустота. Так же пусто, как и внутри. Он вспоминал отца, их общую страсть к рисованию, свои юношеские мечты… Вуз, дизайнер-проектировщик… Всё это казалось призрачным, нереальным, как жизнь другого человека. "А что, если бы…" Эта мысль, как заезженная пластинка, скрипела в голове. "Закончил бы, нашел работу, семью… Стал бы... нормальным…" Но нормальность – это для других. Для тех, у кого нет этого холода внутри, этой пустоты, которая разъедает душу, как кислота. Он снова посмотрел на холст. Холодный, белый, непроницаемый. Как стена между ним и миром. Внезапно холст задрожал, поплыл, превращаясь в… скалу. Огромную, мрачную, обрывающуюся в бездну. Его ноги, израненные, кровоточащие, скользили по острым камням. Он смотрел вниз, в пугающую черноту, и понимал, что падение неизбежно… Ледяная вода сжала грудь. Он инстинктивно обхватил себя руками, зажмурился, из горла вырвался беззвучный крик… Тьма… Веки открылись, словно тяжелые ставни, пропуская в сознание тусклый свет. Над ним – все тот же безликий, скучный потолок палаты, холодный и безразличный, как и весь мир вокруг. Алан с трудом приподнялся, судорожно глотая воздух, словно утопающий, внезапно выброшенный на берег. Лунный свет, проникающий сквозь узкое окно, ложился на лицо бледным, призрачным пятном, не согревая, а лишь подчеркивая острые скулы, запавшие глаза, серую кожу. Алан повернулся к луне, непроизвольно протянул к ней руку. Холодный лунный свет окутал его ладонь, словно невесомая, ледяная перчатка, сотканная из звездной пыли. В этот миг возникло ощущение странной, незримой связи с этим далеким, холодным светилом. Луна, подобно неземной диве, своей холодной, но завораживающей красотой, манила, словно протягивая ему свою руку – такую прекрасную и недосягаемую. Резкий скрип двери разорвал хрупкое волшебство. В палату вошел дежурный, возвращая Алана в безрадостную реальность. Он вздрогнул, словно пойманный зверь. – Хадзарагов, – равнодушно обратился к нему дежурный. – У вас все в порядке? – Да, все хорошо, – ответил он автоматически, пустым, безжизненным голосом. Когда дежурный вышел, Алан сам удивился собственным словам. "Хорошо?" Горькая ирония скрутила губы. Он упал на подушку, закрыл лицо руками и тихо рассмеялся. Смех быстро перешел в тихий, безнадежный плач. Это была первая ночь без мучительных ломок. Тело лишь слегка подрагивало, но Алан решил не прибегать к успокоительным. Он хотел пройти это испытание, доказать себе, что еще способен на что-то, кроме саморазрушения.