С самим с собой

Серая, вязкая пелена, окутывавшая разум Алана, словно плотный туман над застывшим озером, начала медленно рассеиваться, открывая болезненно яркий, непривычно резкий мир, полный острых углов и пугающих теней. Шум в ушах, нестерпимый, похожий на жужжание роя разъяренных пчел, запертых в тесной клетке его черепа, постепенно стихал, уступая место обрывкам слов, искаженным и призрачным, доносившимся словно из-под толщи темной, ледяной воды. «Хадзарагов! Хадзарагов! Алан!» – голос, настойчивый и требовательный, пробивался сквозь вату, которой казались забиты его уши, каждое слово отдавалось тупой болью в висках. «Матранг!» Алан резко дернулся, будто от удара током, тело пронзила судорога. Мир вокруг задрожал, исказился, грозя рассыпаться на мелкие осколки. Он открыл глаза, пытаясь сфокусировать взгляд на размытом силуэте перед собой. Алан уставился на него, мысли, вялые и спутанные, с трудом формировались в его измученном сознании. Произнес ли это слово психолог, издеваясь над ним, играя на струнах его травмированной психики? Или это его собственное сознание, расколотое и искалеченное, играет с ним в злую, бесконечную игру, подбрасывая призраки прошлого? Он определенно сходит с ума. Мир, расплывчатый и нереальный до этого момента, обрел пугающую, болезненную четкость. Он сидел в жестком, неудобном кресле, обитом потрескавшейся кожей, чувствуя каждую складку, каждый шов. Напротив – психолог, мужчина средних лет, с усталыми, но внимательными глазами, обрамленными сетью мелких морщинок, наблюдал за ним с непроницаемым спокойствием. Кабинет был небольшой, с обшарпанными стенами цвета застарелой тоски, словно впитавшими в себя отчаяние сотен пациентов. За окном, затянутым сеткой дождя, мир казался размытым акварельным рисунком. Капли монотонно барабанили по стеклу, словно отбивая погребальный марш его прошлой жизни. Алан чувствовал себя разбитым и опустошенным. Под глазами залегли темные круги, свидетельствующие о бессонных ночах и измождении, контрастируя с смуглой кожей. Он нервно теребил пальцами край чёрной футболки, а правая нога, обутая в стоптанный кед, непроизвольно подергивалась, выдавая внутреннее напряжение. Остатки былой славы – острые скулы, когда-то украшавшие обложки журналов, черные, как ночь, глаза, потерявшие былой блеск – едва проглядывали сквозь печать болезни и отчаяния: взгляд потухший, на руках, тонких и жилистых, виднелись следы от уколов, как напоминание о цепях зависимости. – Как вы сейчас только что сказали? – голос Алана был хриплым, словно он долго не разговаривал. – Я звал вас по имени, – спокойно ответил тот, не меняя позы. – М… Ма… – Алан попытался произнести слово, застрявшее в горле, но смог выдавить лишь обрывок. Матранг. Имя, некогда символ его успеха и признания, теперь обжигало изнутри, как клеймо, напоминая о падении и позоре. – Я задал вам вопрос, и вы, уставившись в одну точку, замолчали, – психолог продолжал мягко, но настойчиво. Его голос, хоть и спокойный, звучал для Алана как обвинение. – Какой вопрос? – прошептал Алан, с трудом фокусируя взгляд на лице мужчины. Внутри все сжалось от предчувствия чего-то болезненного и неотвратимого. – Я спросил: «Если бы вы могли вернуться в тот день, когда впервые прикоснулись к веществам, зная, чем это обернется, сделали бы вы тот же самый выбор, зная, что это разрушит вашу музыку, вашу жизнь, отнимет у вас все?» Алан, собравшись с силами выдавить из себя ответ, почувствовал, как слова застревают в горле, словно комки засохшей земли. Он открыл рот, но смог издать лишь хриплый вздох, полный невысказанной боли. В этот момент психолог, взглянув на часы, спокойно объявил об окончании сеанса. — Что ж, продолжим в другой раз, — произнес он, поднимаясь из-за стола. Скрипнул стул, нарушив тяжелую тишину. — У вас как раз будет время подумать над этим вопросом. Слова повисли в воздухе, тяжелые и звенящие, как удар колокола. Алан снова допустил мысль, что тот издевается, намеренно подвергая его пыткам этими вопросами, от которых внутри все переворачивалось. Он молча поднялся, чувствуя, как ноги подгибаются от слабости, и побрел к двери, оставляя за собой шлейф отчаяния и безысходности. Алана ждал сопровождающий – молодой парень с выгоревшими на солнце волосами и пустыми, равнодушными глазами. Он держал в руке планшет с отметками, словно тюремщик, сверяющий список заключенных. — Хадзарагов, — произнес он механическим голосом, — трудотерапия. Тело было ватным, непослушным, каждый шаг – пыткой. Он не вынул рук из карманов – жалкий жест самозащиты в этом враждебном мире – и, не поднимая глаз, побрел за консультантом. Флуоресцентные лампы коридора резали глаза холодным, безжизненным светом, стерильная белизна стен, похожая на саван, вызывала приступы тошноты, подкатывающей к горлу кислой волной. За окном, за пеленой бесконечного дождя, размывались контуры деревьев, превращая мир за стеклом в унылое, серое месиво, лишенное красок и форм. Все вокруг казалось искусственным, мертвым, пропитанным запахом дезинфекции и отчаяния. — Я хочу на улицу… — прошептал Алан, слова вырвались сами собой, внезапное желание вспыхнуло в нем, как огонек спички в кромешной тьме, — …мне нужно… Он должен был сделать это немедленно, эта мысль пульсировала в висках, заглушая все остальные. Ему необходимо было почувствовать ветер на своем лице, вдохнуть запах мокрой земли, увидеть настоящее небо, а не эту белую, безжизненную имитацию. — Я хочу выйти на улицу! — повторил он громче, с отчаянием в голосе, слова, хриплые, как у умирающего зверя, отразились от стен и затерялись в гулкой пустоте коридора. — Вам пока нельзя, — холодно ответил консультант, его голос, ровный и безэмоциональный, звучал с непреклонностью тюремщика, запирающего тяжелый засов. В его взгляде, равнодушном и отстраненном, читалось презрение к слабости, к этой жалкой мольбе о глотке свободы. Алан почувствовал, как волна бессильной ярости захлестывает его. Он сжал кулаки, ногти впились в ладони, оставляя кровавые полумесяцы. Эта стерильная клетка, этот бездушный надзиратель, этот бесконечный дождь за окном – все это давило на него, душило, лишая последних остатков надежды. Он был заперт в этом коконе из белизны и безмолвия, отрезан от мира, от жизни, от самого себя. И единственным желанием, острым, как осколок стекла, было вырваться, разбить эту клетку, вдохнуть полной грудью воздух свободы, даже если этот воздух пропитан горечью дождя и отчаяния. — Почему?! — крик вырвался из груди Алана, как раненый зверь. — Я гнию в этой дыре уже больше месяца! Мне нельзя увидеть белый свет?! У вас всюду эти сранные решетки, будто я психбольной! Консультант остановился и молча наблюдал за ним, лицо – каменная маска, в руке – рация, инструмент подавления. Алан боялся этих людей в белых халатах. Они казались ему безликими призраками, бездушными автоматами, запрограммированными на контроль и подчинение. В их пустых глазах не было ни капли сочувствия, лишь холодное равнодушие. — Выпустите меня на эту ебанную улицу! — крик Алана эхом отразился от стен коридора. Заметив едва уловимое движение руки консультанта к рации, Алан понял – ловушка захлопнулась. Внутри все сжалось, взгляд лихорадочно заметался по сторонам, оценивая ситуацию. Оставался один путь – отчаянный рывок к свободе. Второй этаж – не так уж и высоко. Решение принято. Он рванул к лестнице, мускулы напряглись, готовые к прыжку. С ловкостью, которой сам от себя не ожидал, Алан перемахнул через перила, скатившись вниз по гладкой, отполированной поверхности. Голова кружилась, в ушах шумело, но он не останавливался. Мимолетные, удивленные взгляды персонала, застывшие маски на лицах – все это промелькнуло, как в замедленной съемке. На лестничной площадке он неловко задел плечом кого-то из пациентов, но не стал извиняться, не стал оборачиваться. Время работало против него. Позади уже слышались крики, топот ног – погоня началась. Впереди – выход, дверь, ведущая на свободу. Так близко… На крыльце, спиной к нему, стояли охранник и санитарка, поглощенные разговором. Это был его шанс. Алан, собрав последние силы, вырвался на крыльцо, мимо опешивших сотрудников. Перед ним распахнулся прохладный, дождливый мир, полный неопределенности, но такой желанный. Воздух, наполненный запахом мокрого асфальта и озона, казался ему самым сладким воздухом на свете. Свобода… пусть и на мгновение. Белый свет ослепил его, капли дождя, как слезы радости, падали на лицо. На мгновение Алан почувствовал себя по-настоящему счастливым, свободным. Вдохнул полной грудью свежий, пьянящий воздух свободы, пропитанный запахом дождя и мокрой земли… Но счастье было коротким, как вспышка молнии. Грубые руки крепко схватили его, повалили на мокрый, шершавый асфальт. Острая боль пронзила тело, но она была ничто по сравнению с разрывающей душу болью от вновь потерянной свободы. Ледяные капли дождя стекали по лицу, смешиваясь с горячими слезами отчаяния. Асфальт царапал кожу, оставляя на ней следы – как клеймо его поражения. Мир вокруг поплыл, превратился в расплывчатое, искаженное месиво. Обрывки воспоминаний, острые, как осколки разбитого стекла, вонзились в сознание: двое крупных мужчин, темный, заброшенный лес, зловонный запах сырой земли и прелой листвы, жестокие, методичные удары, от которых темнело в глазах, ослепляющая вспышка камеры, фиксирующая его унижение… Холодный металлический привкус крови во рту… Это было началом его сдвига, началом конца. Началом ада. У Алана перехватило дыхание. Ужас, холодный и липкий, как ледяная волна, захлестнул его с головой. Он начал метаться, вырываться, кричать, царапаясь, словно загнанный зверь. Ногти впивались в безликие белые халаты санитаров – бездушных, бесстрастных исполнителей чужой воли. В отчаянной попытке защититься он ударил одного из них по лицу, почувствовав на костяшках пальцев липкую теплоту чужой крови. — Выпустите меня! Я хочу к маме! Мама! Я ей сейчас нужен! Ей очень плохо! — кричал он, голос срывался на хрип, каждое слово – отчаянный крик о помощи, затерянный в этом белом, стерильном аду. Он тянулся рукой к выходу, дверному проему, который неумолимо отдалялся, унося с собой последнюю искру надежды. Алан извивался и кричал в припадке, тело сотрясала крупная дрожь, глаза – черные, лихорадочно блестящие – метались по сторонам, ища спасения в этом кошмаре. Лица санитаров, искаженные напряжением и отвращением, нависали над ним, как грозные маски. Укол. Жгучая, обжигающая боль в руке, словно раскаленный металл вонзился под кожу. Мир вокруг начал расплываться, терять четкость, звуки стали глухими, искаженными, словно доносились из-под толщи воды. Тело обмякло, стало тяжелым, чужим, словно не принадлежало ему. Его подняли и понесли… Обратно в палату. В белую клетку. Сквозь мутную пелену он видел склонившихся над ним врачей в белых халатах, словно призраков, слышал обрывки их тихих, безразличных разговоров, невнятное бормотание, доносившееся словно из-под толщи воды. Они что-то бубнили, обсуждали его случай, перебрасывались короткими фразами, лишенными эмоций. Слова терялись, растворялись в вязкой тишине, превращаясь в бессмысленный набор звуков. И Алан начал погружаться… Погружаться в тягучую, морскую темноту, где невнятный гул голосов окончательно стих, сменившись глубокой, всепоглощающей тишиной. Это было похоже на погружение на дно океана. В глубокой, безмолвной темноте его тело обретало приятную тяжесть, сковывающую, но успокаивающую. Невидимые руки океана мягко обнимали его, унося в бесконечность, в мир, свободный от боли, страха и назойливых голосов. Далекие, призрачные проблески света, пробивающиеся сквозь толщу воды, напоминали о жизни на поверхности, о криках, о белых халатах, об уколах… но он не хотел возвращаться. Там, наверху, был лишь хаос, боль и отчаяние. Здесь же, в тишине и покое океанской бездны, он был готов остаться навсегда. В этом безмолвии он находил странное, горькое утешение, которого так отчаянно искал. Забвение, ставшее его единственным убежищем. Легкое, едва уловимое движение воды нарушило его хрупкий покой, словно перышко коснулось поверхности застывшего озера. Что-то коснулось его руки – нежное, но настойчивое прикосновение, словно чья-то рука пыталась вытащить его из бездны забвения, из тягучей пустоты, где не было ни света, ни звука, ни боли. Внезапно, резко, он оказался на суше, мир взорвался какофонией ощущений. Холодный, влажный воздух обжег легкие, заставляя дышать тяжело, прерывисто, каждый вдох отдавался болью в груди. Он судорожно вдохнул, ощущая соленый, горький привкус моря на губах, запах водорослей и йода. Руки инстинктивно ощупали холодный, сырой песок. Ветер, пронизывающий до костей, трепал слегка отросшие волосы, словно пытаясь унести с собой тяжелые, тягучие мысли, но не одиночество, которое сжимало сердце ледяными тисками. Сердце бешено колотилось, отбивая тревожный, неровный ритм, словно загнанная птица в клетке. Вокруг – никого. Только бескрайний, пустынный берег, серое, штормовое небо, низко нависшее над головой, и беспокойный шепот океана, словно оплакивающего что-то потерянное, безвременно ушедшее. Он закрыл глаза, стараясь отдышаться, привыкнуть к ощущению твердой, холодной земли под ногами, к холоду и ветру, к этой новой, пугающей реальности. Нежное, почти невесомое прикосновение к щеке, словно дуновение ветра, заставило его открыть глаза. Алан видел перед собой мутное пятно, нависшее над ним, неясный силуэт, растворяющийся в серой дымке. Он пытался сфокусировать взгляд, но не мог, глаза застилала пелена. Он зажмурился на несколько секунд, сделал глубокий, дрожащий вдох и снова открыл глаза, но силуэта перед ним уже не было. В сердце залегло странное ощущение тепла и близости, чего-то родного, чего-то утраченного. Перед ним теперь, во всей своей красе, висела огромная, полная луна, заливая все вокруг призрачным, серебристым светом, освещая его лицо. Алан смотрел на нее, завороженный, и понимал, что ничего прекраснее не видел. Луна, такая далекая, таинственная и недоступная, словно обещала утешение и покой. Вокруг – никого. Бескрайний песок, темный океан и луна, освещающая водную гладь, рисуя на ней серебристую дорожку. И это было поистине прекрасно. Но кто же вытянул его из темной, бездонной глубины? Вопрос пульсировал в висках, отдавался тупой болью. Он должен был подняться и узнать, но тело словно приросло к песку, обреченное на вечное любование призрачным светом луны. Это было прекрасно и мучительно одновременно, сладкая пытка, от которой невозможно было оторваться, манящая иллюзия, за которой скрывалась пустота. Веки Алана дрогнули, тяжелели, словно налитые свинцом, и он медленно открыл глаза, встречаясь с безжалостной, холодной реальностью. Сон, такой яркий, такой настоящий, такой полный утешения, растворился, как дымка над утренним озером, оставив после себя лишь горькое послевкусие утраченной надежды, зияющую пустоту и щемящее отчаяние. То прекрасное, тихое место, залитое лунным светом, оказалось лишь сном, призрачным миражом в пустыне его сознания. Мысль о новой дозе, о новом побеге в тот эфемерный мир без боли, без страха, без отчаяния, пульсировала в висках, жгла, как раскаленное железо, выжигая последние остатки разума. Он простоял под струями душа, горячими, обжигающими, почти не чувствуя их, около получаса, уставившись в одну точку на белой, безликой кафельной стене. Вода, его стихия, его утешение, его вечное возвращение к истокам, обычно успокаивающая, сегодня лишь усиливала чувство пустоты. Вода – она часто фигурировала в его строках, в его клипах, в его жизни, как символ очищения, перерождения, забвения, но сейчас она казалась едкой кислотой, разъедающей душу. Горячие струи стекали по худощавому, изможденному телу, по выпирающим позвонкам, по замысловатым татуировкам, покрывающим грудь, шею, руки, словно смывая с него остатки сна, остатки надежды, остатки того призрачного силуэта, явившегося ему в видении. Ох, как же он хотел рассмотреть его получше. Он обнял себя руками, словно пытаясь защититься от холода, от боли, от самого себя, затем, не в силах больше сдерживать накатившее отчаяние, вонзился ногтями в плечи, до крови, до боли, до крика, заглушаемого шумом воды. Капли, горячие, крупные, подобные слезам, смешивались с кровью, выступившей на плечах там, где он в бессильной ярости впивался в себя ногтями, оставляя багровые разводы на бледной, почти прозрачной коже. Он медленно опустился на мокрый, холодный пол душевой кабины, стиснув зубы, пытаясь сдержать крик, который рвался из его груди, застрял в горле колючим, жгучим комом. Тело содрогалось от беззвучных рыданий, плечи тряслись, а по щекам, смешиваясь с водой, текли слезы – горькие, жгучие слезы отчаяния, бессилия и утраты. Он был сломлен, опустошен, разбит на тысячи осколков, и только вода, его верная спутница, безмолвно обнимала его, словно пытаясь утешить, исцелить его израненную, кровоточащую душу. Резкий, настойчивый стук в дверь вырвал его из оцепенения. За дверью – молчаливый санитар, тот самый молодой парниша с бесстрастным, лишенным всякого выражения лицом, который вчера нажал на чёртову кнопку вызова, спровоцировав погоню и возвращение в этот белый ад. Алан окинул его уничижающим взглядом, полным холодной ненависти. Ведь именно из-за него, из-за этого гребанного бездушного исполнителя правил, началась вчерашняя погоня, он не выпустил его на пару минут во двор, лишив глотка свободы, возможности вдохнуть свежий воздух, увидеть небо, почувствовать себя живым. После вчерашнего инцидента за Аланом установили постоянное наблюдение, лишив его даже иллюзии одиночества, возможности побыть наедине со своими мыслями, со своей болью. Он ненавидел это навязчивое присутствие, это постоянное напоминание о своей беспомощности, о том, что он – пленник, запертый в клетке собственного разума. – Хадзарагов, почему так долго? – равнодушный голос санитара резанул по слуху, как лезвие ножа. – Дрочил, – сухо, с вызовом бросил Алан, резко распахнув дверь ванной, словно бросая перчатку в лицо своему тюремщику. Накинув капюшон, скрывая лицо от любопытных взглядов, он прошел мимо санитара, не поднимая глаз, стараясь не выдать своего отчаяния, своей внутренней дрожи. На лице санитара мелькнуло недоумение, он вскинул бровь, но промолчал, лишь плотно прикрыл за Аланом дверь и последовал за ним, как тень, безмолвный и неумолимый страж.