Только ты пожалуйста живи

“Холодно”, – бьёт в голове единственная мысль в такт метроному. Антон просыпается не сразу. Отличить, где сон, а где явь в последнее время становится все сложнее. Он сжимается еще плотнее, обхватывая себя руками. Ему снилось, что он идет по Ленинграду, ест огромную и пышную булку. Солнце отражается от куполов соборов, поблескивает в Неве, а рядом сияет еще что-то. Антон хмурится, выпуская пар изо рта. Чужая улыбка. Вернее, совсем не чужая, а очень даже родная. Улыбка Арсения. Глаза открыть все же получается. – Арс? – хрипит он. Мужчина все еще должен быть дома. – Арсений? – со всей доступной ему скоростью Антон поднимается со своего промерзшего матраса. Взгляд оббегает комнату, но не улавливает в ней никакого движения. Антон различает мерные шаги за окном. По привычке прислушивается. То ли это паранойя накрыла его, то ли он так и не смог проснуться, только вот шаги за окном начинают ускоряться. Антон сидит слишком долго, чтобы понять – это не галлюцинация. Метроном ускорился – значит, нужно срочно искать укрытие, надвигается очередная бомбардировка. Он поднимается с кровати, еще раз окидывает взглядом комнату, до последнего надеясь разглядеть в скудном интерьере Арсения, и, снова ничего не заметив, пытается как можно скорее покинуть её. В подвале толкотня, а сверху уже слышится грохот разрывов. Антон всегда любил свой рост, всегда до блокады. Раньше высокий улыбчивый парень с русыми кудрями и теплыми, лучащимися светом зелеными глазами привлекал много внимания и всегда вызывал теплые чувства у всех окружающий. Сейчас, рост – его недостаток. На такого большого человека еды требуется соответственно. Антон поджимает губы. Не до этого сейчас. В эту минуту рост только на руку, он возвышается над чужими головами, высматривая знакомую макушку, но снова не видит его. Сердце начинает глухо биться. Где он? Где Арсений? Куда пошел? Где сейчас? Что с ним? Антон прикрывает глаза, и тут же перед ним проносятся ужасающие картинки. Он слегка пошатывается. – Арс… – шепчет он в переполненном подвале. – Арс, – на морозной улице. – Арсений, – на нескончаемой лестнице вверх, в собственную квартиру. – Арсюша, – у самой её двери. Каждое движение даётся невероятно сложно, онемевшие от холода пальцы работают плохо, поэтому схватиться за ручку как следует не получается. Кто-то открывает дверь изнутри. Антон несмело поднимает глаза. – Сенечка… – наконец выдыхает он. Находит в себе силы шагнуть навстречу, прикрывая дверь и обхватывая чужое тело, окутанное десятками тряпок, которые перестали походить на добропорядочную одежду гражданина Советского Союза ещё пару месяцев назад. Впрочем, Антон выглядит не лучше. Сейчас это не важно. Сейчас значение имеет только Арсений, обнимающий в ответ. – Я упал и пролил воду. – тяжело выдыхает мужчина ему в ухо. – Прости пожалуйста, Антон. – Потерпим. – отзывается Антон фразой, которую начал говорить с поразительной частотой, и пытается сжать его еще крепче. Чувствует практически физическую потребность большего контакта. В голову приходит незваное воспоминание. На улице лето. Жара, пыльно, людно, они только что ввалились домой с улицы. Арсений улыбается и собственной футболкой вытирает пот со лба, а затем и вовсе её скидывает, распахивая окно, впуская свежий воздух в нагревшуюся комнату. Антон тогда следует его примеру, скидывает собственную одежду, валится на чистую (Антон и сейчас помнит её запах) кровать, утыкаясь в простыни. Арсений подходит к окну, чуть прикрывая шторы, закрывая случайному наблюдателю вид. То было глупой мерой предосторожности, учитывая, что они жили на седьмом этаже, но они все же делали так регулярно. И наконец валится рядом, обнимая Антона. Целует за ухом. Знает, где целовать. Антон до сих пор хранит это приятное ощущение где-то глубоко внутри сознания. Тогда они прижимались кожа к коже. Могли прижиматься. Арсений, наконец, чуть отстраняется от него. Антон смотрит ему в лицо, и этот контраст с Арсением из воспоминаний немного пугает. Сейчас Арсений Попов выглядит иначе. Блестящие и густые черные волосы стали редкими, отросшими, а сам Антон все чаще находил в них седые волосы, несмотря на то, что Арсению скоро должно было исполниться только тридцать. Лицо высохло, уступая место мелким морщинам и впалым щекам. Все тело потеряло упругость, которую так любил Антон, меняя её на болезненную худощавость. Красивые руки иссохли следом за ним. И главное – глаза. Всегда живые и искрящиеся, всегда такие нежные и чувственные, теперь застыли. Антон ловил себя на мысли, что они начинают терять голубизну, окрашиваясь в белый. Пустой, безразличный, слепой ко всему, отрешенный… Короткие воспоминания о тех глазах дарили Антону взгляды на него. Арсений брал чужое лицо в ледяные негнущиеся пальцы, и Антон как будто видел, как где-то на дне зрачка загорается жизнь или хотя бы стремление к ней. – Ты похудел еще больше, – вглядывается в него Арсений и обреченно, тяжело вздыхает. Антон не стал бы спорить. Только потому что последний раз в зеркало он смотрелся два месяца назад. А свое собственное зеркало – широкое, с оправой из какого-то дорогого дерева с резными украшениями и лепниной, напоминающее буржуазную вещицу и так горячо любимое Арсением, они променяли на запас провианта еще в самом начале блокады. Может быть, благодаря ему они все еще живы. Вполне возможно, что он стал выглядеть еще хуже. Последнее, что помнил о себе Антон, это то, что теперь у него грязные и от того чуть темные волосы, которые изрядно поредели, острые скулы, о которые, кажется, можно порезаться, огромные, даже чересчур на худом лице зеленые глаза в обрамлении длинных и светлых ресниц. Вечно синие и сухие губы, тощее тело. Арсений снова отвлекает его. – Сегодня премьера. Я приглашаю тебя в театр. Придешь? – шепчет Арсений. Антон представляет бесконечно долгую, сложную и холодную дорогу, представляет, как же сильно сводит желудок, когда на входе в театр он будет проходить мимо буфета, где раньше продавали брускетты и наливали горячий чай, представляет Арсения на сцене, смотрит в голубые глаза, в которых снова блестит та тень солнечных, счастливых дней, и уверенно кивает. – Приду. Буду смотреть на тебя, – Антон с ужасом вспоминает, как на одной из постановок, которые ставила труппа, одна актриса упала прямо на сцене. Сюжет к этому не располагал, а голос актера, который в этот момент читал монолог, странно обломился, но не смолк. – Что с девушкой? – чуть смущаясь, шепчет Антон Арсению после окончания спектакля. – Она умерла. – без прикрас отвечает Арсений. Антон замирает. Он много раз видел, как люди падали на улице и больше не поднимались, сваливаясь на промерзлую землю безвольными и неподвижными, с такими же каменными выражениями на лицах, с такими же застывшими и готовыми к смерти глазами. Но когда эта хрупкая девушка, только что проживавшая чужую жизнь на сцене, лишается собственной так легко, падая на деревянные доски, Антон не может с этим смириться. Один из его кошмаров – Арсений на сцене эмоционально отвечает какой-нибудь гражданке, блестяще отыгрывая свою роль, отдается до последнего, как он всегда это делал, и, не договорив, падает, неестественно скрючившись на полу. – Только ты, пожалуйста, живи, – снова выныривает из своих мыслей Антон и снова видит во взгляде ту всепоглощающую нежность и тепло. *** Фонарь на серой улице не светит, несмотря на потемневшее небо. Антон идёт по набережной, поминутно ежась и задыхаясь от хриплого кашля. Серый Ленинград, серый снег на земле, серый мир вокруг. Ветер дует в спину, продувает до самых костей, и Антону кажется, что он вот-вот собьёт его с ног. Он и так слишком часто меняет свою траекторию, поддаваясь его веянию, и с каждой минутой его шатает из стороны в сторону только больше. Он идет в театр. К Арсению. Он на секунду останавливается, переводя дыхание. Идти тяжело, но он не жалеет, что согласился. Его усилия ничто в сравнении с колоссальным трудом солдат на фронте, женщин, а зачастую и детей на заводе, труппы в театре. Антон не помнил дня, когда бы они не давали представлений. Каждый день с самого начала блокады. Он восхищался Арсением. Его неподдельным энтузиазмом, который, несмотря на нечеловеческие условия, все еще сохранял в нем человека. Сам Антон зачастую чувствовал себя бесполезным. Его не взяли в армию и отстранили от работы на заводе из-за травмы, полученной в глубоком детстве. Антон и сам не знал, что с ним не так, но врачи давали плохие прогнозы даже в мирное время и строго качали головами. Поэтому, наблюдая за Арсением в его бесконечных попытках помочь всем вокруг, он старался в первую очередь защитить самого Арсения. В эту защиту входила и поддержка. Поэтому он подходит сейчас ко входу в театр, еле передвигая ноги. Проходит внутрь и намеренно отворачивается от лестницы в буфет. И когда по обыкновению усаживается в первый ряд, ежится от одного только вида Арсения, который, стянув с себя пару рваных слоев одежды, старается натянуть сверху какой-то костюм. Антон наблюдает, как в зал стягиваются люди, а после звучат жидкие аплодисменты. И жидкие не потому что недовольные, а потому, что силы как следует ударить ладонью о ладонь находятся не у многих. Арсений прекрасен. Антон смотрит на него, ловит каждый жест, каждое слово, каждое едва уловимое движение. Сердце чуть не выпрыгивает из груди, когда во время особенно длинной и эмоциональной речи Арсений чуть пошатывается. Но спустя ещё долю секунды поудобнее упирает ногу в давно уже грязную сцену и завершает монолог срывающимся на крик голосом. Антон, сидящий в паре метров от него, почти слышит, как вместе с ним Арсений выпускает из груди и львиную долю своих сил. Кричать было тяжело. И все из присутствующих в зале это знали. По окончании действия зрители аплодируют бурнее, видимо, все-таки жертвуя последние силы на искреннюю благодарность актёрам. Антон старается, кажется, сильнее всех. Ждать Арсения из-за кулисы приходится недолго. Он едва волочит ноги. И Антон спешно подходит к нему, чуть не заплетаясь в собственных. Обнимает за талию, поддерживая. – Ты был великолепен, Арс. Ты бы видел их глаза, – Антон выпускает его из своих объятий, становится напротив. – Ты заставляешь их жить, – смотрит он с нежностью, восторгом, какой-то странной прозьбой и видит, как чужое лицо чуть смягчается. – Пойдём домой. – шепчет Арсений, мягко касаясь его руки. Идти по этой же набережной с Арсением тяжелее, но спокойнее. Мужчина постоянно цепляется за него, отчего Антон сам чуть не валится на землю, но раз за разом выдерживает и только крепче держит его. Домой они вываливаются еле живыми. Антон усаживает Арсения на матрас, заворачивает в плотную штору, которая служила им одеялом, и, пошатываясь, подходит к турке. Оглядывает комнату, оценивая, что можно пустить на съедение живительному огню. Взгляд падает на небольшую горстку писем в самом углу комнаты. Антон хмурится. Подходит к Арсению, неловко валится перед ним на пол, хватаясь за чужие колени. – Арсений, мне кажется, сейчас самое время. – он снова кивает в угол комнаты. И в чужих глазах замирает сожаление. – Но это же наше начало. Это наши письма. Мы обещали, это же… там и от матери есть, и… – Арсений замолкает, улавливая безысходность во взгляде напротив. Поэтому тяжело поднимается, вместе с Антоном берет письма и подсаживается к печке, неловкими пальцами накидывая штору и на него. Перебирает пожелтевшие конверты, разворачивает бумагу. – Смотри-ка… ты пишешь мне: “Жду не дождусь с вами встречи, Арсений С. П. Я буду рад увидеть вас снова по приезде в Ленинград”. Ты помнишь, как ты приехал и смотрел на меня своими восхитительными глазами? Мне тогда казалось, это я совсем сошел с ума, раз какой-то парень, который исчезает и появляется в моей жизни, чаще, чем я моргаю, нравится мне больше, чем милая Леночка из соседней квартиры. – Я обожал тебя, – жмется Антон ближе, открывая ещё одно письмо. – и снова я. “На днях я закончил второй курс и с нетерпением жду каникул, чтобы как можно быстрее приехать в Ленинград к девушке N. Вы уж простите, что посвящаю вас в такие подробности личной жизни, это всё молодость“, – писал Антон в письме, и Арсений сквозь года видел, как он, сидя в читальной зале, спешно писал его косым почерком, пряча улыбку в кулак. Оба знали, что девушка N ни кто иная, как Арсений. – “Она восхитительная. Если бы вы хоть раз заглянули в её глаза, вы бы утонули в них, сразу и без возможности вернуться обратно в действительность. Я приеду совсем скоро, сожму её в объятиях, увижу её улыбку. А потом, Арсений Сергеевич, дома, темным-темным вечером, буду сладко целовать”, – Антон, читая это, расплывается в тёплой улыбке. И мягко тянется к чужой бледной щеке, впечатываясь в нее сухими губами. Арсений прижимается к нему поближе, разворачивает еще одно письмо. – И наконец-то я тебе отвечаю: “Ваше легкомыслие поражает меня, Антон. Так просто рассуждать о любви к девушке, которую вы видите так редко и вместе с тем знаете так мало“, – письма шли не по порядку, пропуская целые месяцы, но каждый из них знал, какое следует за каким, поэтому их это ничуть не смущало. – “Тем не менее, я рад за вас, вашу девушку. Хотя меня все еще умиляет этот неукротимый юношеский пыл“. Каждое прочитанное или частично прочитанное письмо летит в буржуйку, где стараниями Антона уже занимается огонь. – Матери письмо. – меняется тон Арсения. С улыбчивого и расслабленного на серьёзный. Он пробегается по нему глазами и сует куда-то за пазуху. – Твои письма ничто по сравнению с тем, что ты рядом со мной. А её рядом нет, так что позволь оставить их. – шепчет он и снова чувствует прикосновение К собственной щеке. Антон разворачивает его голову к себе. Печка уже начинает отдавать тепло, а штора защищает от порывов ветра из-под двери. Чужие руки лежат на его коленях, а чуть потеплевшие губы тянутся навстречу, и становится совсем хорошо. Почти как в мирное время. Арсений прикрывает глаза, подаваясь навстречу и невинно касаясь своими губами чужих, пытаясь представить себя в тридцать девятом году с Антоном в пустой квартире. Пытается вспомнить, каково это – французский поцелуй, каково это – ощущение кожи под пальцами, какое оно – прикосновение к теплой и мягкой плоти? Теперь они оба – полуживые скелеты, и не о какой мягкости не идёт и речи. Но он все же представляет, закапываясь в чужие кудри пальцами. И когда наконец отстраняется, шепчет короткое: – Люблю тебя, Антон. - и незамедлительно получает такой же ответ и прерывистый вздох в шею. *** Антон появляется на пороге дома и чувствует, как его сжимают в крепких объятиях. – Куда ты делся? – судорожно шепчет Арсений. – На весь день, Антон, я успел подумать обо всем! – он прерывисто вздыхает. – Пожалуйста, сообщай, когда уходишь. Мне страшно слышать воздушную тревогу и не знать, где ты. – Извини, Арсений. – шепчет он. Антону бы сейчас заплакать, так сильно бьётся сердце, рвёт что-то глубоко в груди. – Сергей Петрович умер, – тихо сообщает он. Арсений замирает. Сергей Петрович был мужчиной в преклонных годах, ярым коммунистом, глубоко партийным человеком. Но все эти характеристики меркли по сравнению с тем, что он был добрым, всегда внимательным, умным, а из-под густых бровей сверкали всегда хитрые глаза. Антон никогда не чувствовал в нем отпечаток старости, который неминуемо накладывается на всех пожилых людей. Сергей был живой. Во всех смыслах. Антон обожал играть с ним длинными вечерами в шахматы на лавочке в парке, любил его рассуждения о светлом будущем, любил старые рассказы о царской России, которые вечно сопровождались осуждающими покачиваниями головой. Сейчас он как сердцем чуял. Решил зайти к нему. В старой квартире на Думской всё было как и у всех. Пуская и холодная комната, перемерзшая кровать в углу, буржуйка посередине, серость и грязь. Антон успел. Сергей Петрович только и выдохнул короткое: – Антошенька, умираю, – он указал иссохшим пальцем вглубь комнаты. – забирай. Там еда. Ты только живи… – успел прошептать он онемевшими губами и прикрыл глаза. Антон долго сидел у его кровати, согревал ледяную руку в своих пальцах, звал его, рассказывал, как будет хорошо ему в раю. Хоть Сергей Петрович в него и не верил. Антона ещё в детстве крестила мать, разумеется, в тайне. Воспитала его тоже мать, поэтому он искренне верил в Бога. Верил в счастливый конец, верил в освобождение. И когда наконец поднялся на ноги, трижды перекрестил его. С едой он копался долго, собирая всё до последней крошечки. Есть хотелось до одури, до кружащейся головы. Но он желал разделить её с Арсением. Хотел увидеть его улыбку, которая станет небольшой компенсацией пережитого сегодня. Домой он старается идти быстрее и теперь, стоя перед Арсением, запускает руку под протертое пальто. – Смотри, что он нам передал, – он разжимает пальцы, вкладывая в чужие руки пять дневных порций хлеба, какие-то шышки, которые потом можно будет сварить или достать орехи, один витамин С и главное – маленькая плиточка шоколада. Арсений едва переводит дыхание, глядя на это богатство. – Почему он не ел? На это можно жить еще две недели, а если постараться – и больше! – Может быть, чувствовал, что несмотря на это, уже не… – Антону трудно говорить. Смерть стала обыденной, но эта отозывается в груди как-то слишком тяжело. Арсений прикрывает дверь и оседает на пол. Четыре куска хлеба было решено убрать в Энзе, которое закончилось у них ещё месяц назад, а оставшийся поделить пополам. Главное сделать это аккуратно, не проронив ни крошечки. С витамином С спорили они гораздо дольше. – Антон, пожалуйста, не сопротивляйся. Мы же оба знаем, что у тебя слабое здоровье, – шептал Арсений, почти толкая витамин ему в рот. – Я бесполезен, Арс. От меня для фронта никакой пользы. – От меня тоже. – наскоро соглашается Арсений и суёт ему капсулу. – Нет! – Антон не мог бы крикнуть, но этот глухой скулеж имеет эффект, схожий с ним. – Ты заставляешь людей жить. Заставляешь бороться за жизнь. Не даёшь городу умереть. Ты, именно ты. Тебе нужны силы. Я видел, как ты чуть не упал на последнем монологе. – Антон переводит дыхание. – Прошу, не сопротивляйся. Мне почти больно на тебя смотреть. Прошу, мой мальчик, прошу… – хрипит Арсений, и Антон уже ощущает прикосновение ледяных пальцев к своим губам. Видит молниеносно глаза напротив, широко распахнутые, блестящие. – Я должен защищать тебя. Ты… – в перерыве между репликами он ненадолго оставляет рот открытым, и Арсений находит возможность пихнуть ему капсулу. Антон почти плачет. На языке играет кислинка, и от такого яркого вкуса рецепторы почти сходят с ума. – Я же просил. – хватается он за чужие руки. – Зачем ты это сделал? – Арсений мягко улыбается. – Все хорошо. – бессвязно и часто произносит он, прижимая чужое тело ближе. Подтягивает к себе штору, накрывает ею парня. Они сидят так долго. Каждый из них помнит о наличии шоколада, но прикасаться к нему страшно. Наконец Арсений решается отпустить его и взять в руки плитку. Они делят её пополам и сразу засовывают в рот, чтобы она не начала плавиться. Шоколад на вкус сладкий, но вспоминая, как досталась им эта сладость, во рту становится горько. Лежа с Арсением вечером на их ледяном матрасе, прижимаясь к нему спиной, у Антона все же получается заплакать. Слезы на щеках отзываются облегчением в груди. Он плачет не от холода, не от осознания смерти Сергея Петровича. Он плачет от этой огромной несправедливости, жестокости, от всего того, что не заслужили жители Ленинграда, граждане его страны. Он думает о погибших на фронте детях, героях солдатов, среди которых, кто знает, может быть есть кто-то из его знакомых, о концлагерях, о голоде и о рае. Прижимается к Арсению еще ближе, переплетая с ним пальцы и засовывая чужую похолодевшую руку себе под одежду, согревая. *** Дни становятся все длиннее, сил все меньше. Антон выходит за три часа до начала спектакля, чтобы прийти во время. На его памяти это было само ужасное его и Арсения состояние. Он приходит на свое обычное место, и краем глаза подмечает людей, которых за многократные посещения театра стал узнавать. Он смотрит на Арсения на сцене теплеющим взглядом. Сердце несется вниз с бешеной скоростью, когда в самом конце Арсений все же оседает на пол, слабо привалившись к задней стенке.Спектакль еще не окончен, но Антон почти поднимается с места. Ему нужно подойти ближе, нужно заглянуть в его лицо, почувствовать биение сердца. Он с большим трудом дожидается конца и идёт к сцене, поднимаясь к Арсению, валится на колени рядом. – Эй, Арсений… – мужчина на полу слабо переводит дыхание. – дорогой, милый, Сенечка.. – шепчет он. Арсений одаряет его мягкой улыбкой. До дома они еле доходят, и Антон скармливает Арсению последний кусок хлеба из их запаса. А тот даже не отнекивается, кусает жадно, жуёт медленно. Антон видит, как день за днем ему становится хуже, и не знает, как помочь. Отговаривает Арсения идти в театр, тот лишь упорно качает головой. Но с каждым днем встает всё с большими усилиями и валится вечером все более беспомощно. Последний раз Антон почти плачет, отговаривая его от театра. Арсений целует его в лоб, заглядывает в глаза, чтобы Антон смог прочесть в них всю решимость, бесповоротность. – Я фаталист. – дергает он краешком рта и сдавливает его руки в своих. – А я нет. Останься сегодня, Сенечка. Я сварю тебе суп с шишкам. Милый… – пытается сказать он ещё что-то, но Арсений целует его в губы, сжимает пальцы в своих еще крепче. Смотрит в зеленые глаза, словно пытается напитаться ими до самого конца жизни. Проводит рукой по похудевшему лицу, гладит по волосам, обнимает. И снова в глазах это странное сожаление, сочувствие, покорность судьбе, нежность. – Мой милый мальчик… – шепчет он, поглаживая чужую щеку. – Все будет хорошо. В дверях он на секунду оборачивается. – Пока, Антошенька. В тот день Антон не может найти себе места. Сидит, завернувшись в штору, перебирает оставшиеся письма, которые они оставляли на самый чёрный день. “Она мой Ангел!“ – судорожно зачеркнуто. – “...мой свет!” – писал он Арсению, снова рассказывая о девушке N. – “Арсений Сергеевич, вот с высоты лет, подскажите, как можно переносить разлуку? Как жить в мире, где нет её? Я решился, я перееду. Вы знаете, она не будет против”. “Вы невыносимы, Антон. Легкомыслие вас погубит. Хотя, признаюсь, я понимаю ваши чувства к N. Я и сам испытываю сейчас подобное. Почти в одно время с вашими письмами, приходят и от неё. Я мечтаю о том, как покажу ей весь Ленинград, о том, как буду обнимать её у самого Финского залива рано утром и поздно вечером. Интересно будет встретиться всем вместе, чтобы наконец понять друг друга”. Антон сейчас представляет себе, как Арсений в голос смеется, составляя это письмо. На эту гипотетическую встречу придут не четыре человека, а всего два. “Приехать не получится“, – сходу начинает Антон. – "Я скучаю по тебе, как никогда раньше. Меня почти судорогой сводит от мысли, что мы увидимся только через месяц. А учитывая прогнозы врачей, может, не увидимся вообще.” Антон вспомнил тот день, врачи сказали, что его травма прогрессирует и может сказаться на работе мозга. Антон тогда расстроился, написал это письмо на эмоциях, забыв заменить ты на N. Уже после отправки он пришёл в себя и жутко занервничал. За мужеложство вполне можно было схлопотать “безымянный” донос. А Антон знал, что проверить его письма труда не составит. Вспоминая это, Антон слабо улыбается. Арсений отвечает ему тогда утешениями. Убеждает, что все будет хорошо, а главное – всего лишь какой-то месяц, и он снова окажется в Ленинграде. И Антон чувствует скользящее в письме разочарование от столь нескорой встречи. За письмами он проводит еще пару часов, перебирая их снова и снова, пока не смотрит на время. Арсений уже должен был прийти. Его охватывает какая-то странная паника. Он смотрит на часы еще раз, может быть, не разглядел? Нет. Вот-вот Арсений должен приоткрыть дверь и свалиться прямо у порога – в последнее время до кровати он сам не доходил. Антон сидит в томительном ожидании полчаса, час, а когда проходит полтора – поднимается с места и слабыми пальцами приоткрывает дверь. На улице потихоньку сгущаются краски. Антон выходит на знакомую набережную, которая должна привести в театр. Он до боли сжимает кулаки, через силу шагая, выискивая впереди шатающуюся от ветра фигуру Арсения и боясь. Этого больше всего – животного, всепоглощающего страха. Антон пытается контролировать поток мыслей, но сдаётся, когда проходит половину пути. Голова гудит от образов, которые в ней мелькают. Он не слышал воздушной тревоги, сидя дома, её нет и сейчас. Стук метронома отдаётся в голове, вторит сердцу, помогает сохранять спокойствие. Антон идёт быстро относительно того, как он передвигается обычно, почти бежит. Таких быстрых прохожих сам он не встречал в городе уже два месяца. Глаза бешено бегают, губы поминутно шепчут его имя. А может быть, он пошёл другой дорогой и сейчас уже дома? Переживает за Антона, тяжело привалившись к стене. Впереди на все таком же сером снегу виднеется что-то темное. Антон ускорят шаг. Сердце замирает и, кажется, в одно мгновение отказывается работать. Он буквально падает на колени. Этого не может быть. Голова кружится. Обознался. Перепутал. Да, всё это вообще одна большая галлюцинация или очередной кошмар. Но пальцы явственно чувствуют ледяную кожу, и Антон знает, что делать. Тянется к рукам лежащего. Перехватывает правую и ведёт по безымянному пальцу. Лицо мужчины скрыто какой-то тряпкой, которая успела сбиться с шеи от ветра. И он всё ещё не верит. Его дрожащие пальцы чувствуют обжигающе ледяной металл кольца. Антон срывается на всхлип и все же открывает лицо. Арсений лежит с тем же спокойным выражением, что и все ленинградцы. Глаза закрыты, ресницы побелели, кожа утратила хоть какую-то краску. Темные синяки под глазами, бледность, холод... Смерть – приходит мысль, но он яростно машет головой чувствуя, как по лицу уже текут горячие слезы. Непослушные руки пробиваются к груди, но не чувствуют биение сердца. Антон припадает к нему ухом. И снова тишина. – Сенечка, мой милый, Сенечка, очнись, очнись, мы сожжем все письма и отогреем тебя. Я отдам тебе свой хлеб, отдам тебе всё-всё, только проснись. Антон плачет, как маленький ребёнок, утирая слезы грязным рукавом. Осознание, что произошло что-то необротимое и страшное, нагрянуло на него почти сразу. Но не сразу он понял, что лишился собственной жизни в тот самый момент, когда увидел его таким. Пальцы дрожат, то ли от холода, то ли от ужаса, Антон не разбирается. Он слабый. Слабый человек. Его волей к жизни в этом сером городе был Арсений. Лучик солнца в темноте, последняя надежда на справедливость в жизни, на светлое будущее, на рай. Рай. Каково там? Он же существует, верно? Арсений уже там? Он там счастлив? Там голубые глаза искрятся и блестят? Там он живёт? Живёт, а не существует? Антон забыл, каково это. И больше не вспомнит, он в этом уверен. Он возвращается к письмам на полу, Сергею Петровичу в своей кровати, к упавшей навсегда девушке в театре. Письма он больше не сожжёт, Сергея Петровича не увидит, а безымянную актрису не вспомнит. Антон оглядывается еще раз. Серый снег, застывшая Нева, закрытые защитным ограждением соборы и памятники, бесцветные дома, холод, нестерпимый голод и смерть. Повсюду. Он не вернётся в их квартиру. Не ляжет один на их убогий матрас, не звернётся в штору, не получит завтра пайка, не увидит солнца, не увидит Арсения. Он задыхается. Слезы душат. Антон даже не подозревал, что у него есть силы плакать. Щеки согревают горячие дорожки, и их тут же захлестывает ледяной ветер. Антон медленно опускается на чужую грудь. Его воля к жизни, воля к победе Красной Армии над фашизмом, тяга к справедливости, честности, лежит сейчас под ним, лишенная стука сердца. Он утыкается в чужую шею носом, как делал сотни раз в мирное время, и закрывает глаза. Он больше не встанет. Не будет вставать. Он останется с ним. Здесь и навсегда. В голове мелькают картинки прошлого. Родной Воронеж, мама, дом, Арсений, солнечный Петербург, улыбающийся Арсений. Он тянет его куда-то, зовет. Весь в белом, счастливый, снова здоровый, нежный, добрый. И Антон хватается за его руку, не сопротивляется. Арсений притягивает его ближе и оба шагают куда-то в пустоту. Туда, где тепло, сытно, спокойно, туда, где они навсегда останутся вместе.