Если б не ржавела сталь

Как и заведено, люди работают. У каждого человека должно быть дело, которым он полезен обществу: кто за станком, кто за операционным столом, кто за швейной машинкой, кто за рулём, а кто за ноутбуком или кофе машиной. Все профессии нужны, все профессии важны. Вот и Гилберт Байльшмидт, вдохновившийся советской пропагандой, думал так же. Вообще, трудолюбие было его сильной чертой ещё со времён Фридриха, не даром в столь короткий срок Пруссия смогла стать одной из ведущих стран Европы, наравне с Францией, Италией и Испанией. Но это в прошлом. Ныне же, Гилберт, а если быть точнее ГДР, что гордо расшифровывается как Германская Демократическая Республика, был вполне себе рад трудиться на благо Союза, а в первую очередь его людей, коих он так успел полюбить за эти годы. Признаться, я вам соврала о приоритетах нашего прусса. Советскому народу там было отведено не последнее, но уж точно не первостепенное место. Этот, в каком-то роде, почетный титул заслужила только одна персона. Этой персоной был Иван Брагинский. И является, скажу вам так. Наверное, именно их общая любовь к труду и стала толчком для начала чего-то, что шло с товариществом бок о бок, но тем не менее, было куда значимее и важнее для обоих. Вот как всё, если Гилберт правильно помнил (а память у прусса было ого-го, да и впрочем, хранилась в домашней библиотеке), произошло: Всё вокруг в тот день, как выразился Гил в своих дневниках, "было будто ты смотришь на солнечную комнату сквозь блестящий стакан с некрепким черным, но скорее более травяным, чаем." Но с утра ему чай выпить в тот день не удалось (да и чего греха таить, он предпочитал кофе), а всё потому что экс Пруссия спешил как можно быстрее прийти в цех, ведь сегодня должно было быть запущено производство первой партии новых газовых плит, на которых в будущем, будет приготовлено не одна сотня обедов, ужинов и завтраков, сварено, каш, супов и компотов, нажарено блинов и картошки — в общем, дело полезное. И чтобы всё это воплотить в жизнь оставалось только согласовать такое производство с московской компанией техники, название которой почему-то Гилберт не записал. Наверное, это вылетело из головы так же, как и дорога до цеха, а вместе с ними в ненужные воспоминания ушла и бюрократия, и то, как жарко было в этот июльский день в цеху, и то, как Гил то и дело поправлял рубашку, в которой было невыносимо душно, про себя думая о том, как здорово буде прогуливаться по парку сегодня вечером и вдыхать запах тополя, чей пух валялся под ногами. В общем, в такие дни даже самые трудолюбивые люди предпочтут не работать, а Байльшмидт ответственно проверял качество произведенных моделей, после чего одобрительно кивал и отправлялся к следующей. Дотошный контроль и дисциплина были неотъемлемы, но, бесспорно, важны и спасали от брака не раз, что помогало выработать хорошую репутацию для ГДР. В своей республике, в её цехах и заводях, на калхозах и полях, Гилберт был самым лучшим собой. Так вот, в тот день, когда казалось, что ближайший год, а то и больше, будет работать новое ценное и прибыльное производство, Гилберт прибывал в что ни на есть светлом расположение духа. Он уже думал, что сделка совершена успешно (что в принципе так и было) и работа почти закончена, но, когда Пруссия проводил "людей из столицы в пиджаках" за дверь и выдохнул, дверь снова открылась. И Гилберт вжался в стол, у которого стоял, понимая, кто пришел. - Товарищ Брагинский, - в голове ещё слышались нотки акцента, хоть он и много занимался языком, - Я рад тебя видеть... Что привело тебя сюда? Мне казалось, сейчас ты в столице, сам понимаешь... - прусс к нему не оборачивается, делая вид, что усердно занят тем, что на столе. - Вот как... - сзади слышны шаги Ивана, но в голове у Пруссии только его нежный голос, - Я приехал с ними, хотел поблагодарить тебя за твою работу... Меня сильно радует, что твоя республика производит так много товаров, и я не желаю сравнивать тебя с другими. Гил покраснел от внезапной похвалы, спрятав румянец в будто бы случайном вытирании лица рукавом. Он не знал что ответить, ведь не мог по иному, но вдруг в голову ударила вера в себя, когда Иван прижался к нему сзади, рассматривая чертежи через плечо. - Ты сможешь показать мне новую модель? И в этот момент для Гилберта было решено всё. Через некоторое время, сидя на коленях в синем рабочем комбинезоне, он шерудил руками внутри печи, часть которой никак не хотела становиться правильно, хотя обычно с ней проблем не было. За окном пело лето, но шума города, уже закончившего работу и приступившего к вечерним делам, Пруссия не слышал из-за своих мыслей и дыхания. Было волнительно, и он никак не мог сконцентрироваться на работе, зная, что находится под пристальным, но одобрительным взглядом. Впервые, кажется, он побоялся показаться дураком, хотя в этой области таковым и не был, но почему-то, именно с присутствии России работать не выходило. А проклятая деталь всё никак не давалась, и Гилберт тяжело вздохнул, собравшись на новую попытку, как вдруг, на выдохе, он обнаружил, что поверх его трясущихся рук легки руки Брагинского. С тихим, успокаивающим душу звуком, деталь встала на место. Больше Гилберт, как ему показалось, не слышал ничего несколько секунд. Только ритмичные удары сердца в ушах, пульс зашкалил до ста. Закружилась голова. А пальцы рук сплелись. Всё это скатывалось в маленькую, похожую на религиозную, одержимость Байльшмидта. Когда-то это не имело смысла, но теперь было пора признать, что он проиграл войну самому себе, молодому, который с усмешкой пролистывал романы, предпочитая им учебники или на крайний случай забавные повести. Он имел большое уважение к мыслям сочиняющих на немецком языке, но не мог разделить их до сих пор.

«В любви всё риск. В беседке или перед алтарём, в объятиях или с обручальными кольцами, под пение ли сверчка или при трубах и литаврах, — всё риск, всё зависит от случая»

Иоганн Вольфганг фон Гёте

А теперь стало страшно, от того, что происходит, и о того, как же все вокруг были правы. Пруссия не раз бросал вызов судьбе, впутывался в самые безумные идеи, ведь ему всё было - как с гуся вода, но сейчас Гилберт влип по крупному. Пруссия, за те доли секунды, что руки Брагинского лежали поверх его рук, впервые по настоящему влюбился. Казалось, сейчас всё закончиться: Иван уберет руки, прусс завершит с демонстрацией модели, и они разойдутся, как в море корабли. Но чья-то лодка только что пошла ко дну. Гилберт пошел вместе с ней, бесшумно захлебнувшись самим собой. Вокруг было странное жидкое чувство тепла, но у него внутри высохло не только горло, но и кровь внутри, он чувствовал, как от песчаной бури внутри вот вот превратится в жалкое перекати-поле, если не хворост. Сам прусс выбрал бы второе, лишь бы быть России полезным, хоть и в качестве топки печи. Эта мысль о том, что Иван смог бы согреться о него, вдруг стала ведущей в его жизни. Но сейчас ему прийдется показать модель, выслушать похвалу и пойти домой. Не через парк, где веселятся дети и гуляют пары. Гилберт бы просто завыл от зависти.