Когда молчат Фениксы.

Тело дёрнуло вверх, словно игрушку на верёвочке, — поперёк пояса, и падение прекратилось. Дыхание прерывалось, а плечо свербило тупой болью: похоже, она ударилась, когда сорвалась вниз. Потрескавшийся каменный пол прямо под ней будто плавал и волновался, переливаясь от резких бликов факелов. Далеко, в самом-самом низу, как рыба, оказавшаяся на поверхности в разгар шторма, застыло тело Эрни Макмиллана. Руки его были неестественно вывернуты, а от светлой головы тянулось масляно-чёрное пятно. В тот миг Джинни была уверена, что её тоже настигнет смерть. Казалось, стоит моргнуть — и всё это рассыплется, а она, с нарастающим свистом, рухнет следом. Но заклятие рассеялось, бережно опустив её на что-то неестественно ледяное. И всё, что было дальше, всплывало перед глазами урывками. Джинни медленно моргнула и слабо расслышала — не тишину, а целый водопад чужих голосов: стоны, шаги, крики, рокот приказов. Мир раскачивался, разваливаясь на куски, меняя местами верх и низ. Казалось, что всё вокруг несётся мимо, как «Хогвартс-экспресс», а она сама — лишь забытый багаж на его полке. Чёрное, плотное кольцо теней окружило её, лишая остатков воздуха, вбирая весь шум в себя, так что на мгновение Джинни почти оглохла. Рот наполнился металлическим привкусом, лицо затянуло жаром, словно кто-то накинул мешок. — Дайте пройти! Она не заметила, как оказалась в чужих руках, которые сгребли её в охапку, будто кусок мягкой глины, подкинув на мгновение для удобства. Так легко, точно она ничего не весила. — Мистер Нотт! Мистер Нотт! Что следует сделать с телом? Чьё-то лицо засеменило рядом с Джинни, но его черт она разглядеть не смогла и только потом поняла, что и лица никакого не было — только блестящая маска. От тряски и невозможности остановить взгляд хоть на чём-то начинало мутить. — Накройте чем-нибудь и ждите Инквизиторов Тёмного Лорда, — завибрировало под её собственными рёбрами. — Но студенты… — теперь говорила женщина. — У вас достаточно компетенций для этого, Алекто! Голоса неслись отовсюду: снизу, сверху, с каждой стороны света, образуя непробиваемый зудящий кокон. Так что Джинни сразу стало душно. К Нотту оборачивались преподаватели, ученики — кто-то тянул его за рукав, кто-то обращался с вопросом, требовал решения, просил совета. И он отвечал — коротко, отрывисто, раздавая поручения, управляя этим хаосом, словно дирижёр неслаженным оркестром. Разрезал пространство вокруг себя: шагал стремительно, расталкивая локтями тех, кто пытался заговорить с ним. — Мистер Нотт! — Дайте дорогу! Её нужно доставить в больничное крыло! — глухо бросил Тео, и Джинни вздрогнула от резкости его тона. — Сэр! Амбридж, семенящая следом, попыталась что-то вставить, терзая её уши назойливым писком. Сливаясь в единое, неразборчивое, лилово-розовое месиво: она бормотала что-то про протоколы, отчётность, про допрос — но Тео даже не посмотрел на неё. — Н-Н-отт… — собственный голос был слабым и хриплым, кажется, совсем сел из-за крика. Могучее тело под ней остановилось, и окружающее на миг пошло рябью. Горячая плоть прижала крепче. — Да? — он чуть приподнял брови, взгляд его скользнул по ней слишком пристально и тут же отпрянул, словно обжёгшись. Тео судорожно сглотнул. И, не то Джинни сейчас выглядела откровенно жалко, не то его излюбленная садистская маска была сорвана прямо на живую, с мясом, — но на мраморном лице с большими глазами-кляксами пробежала диковинная, болезненная тень. Задуматься об этом Джинни не успела. Чувствовала, как под кожей ноет каждая жилка, но это было ничто по сравнению с пустотой внутри. Стоило закрыть глаза — и снова вспыхивал зелёный свет. Стоило вдохнуть глубже — и в груди поднималась волна паники. — М-мне очень… о-очень х-х-хре… — нижняя челюсть дрожала, заставляя зубы стукаться друг о друга, а в ушах горячо забилась кровь. Он двинулся дальше, вырываясь вместе с ней из кольца бесконечно чёрного, и, прежде чем Джинни окончательно отключилась, тихо признал: — Знаю. Мне тоже.

***

Тайная комната встретила её тягучей тишиной и стойким запахом сырости, навсегда въевшимся в камень. Стылые стены влажно поблёскивали, капли падали с потолка, отдаваясь гулким эхом, и Джинни казалось, что эти звуки разлетаются слишком громко, выдавая её присутствие. Она остановилась, задержала дыхание, прислушалась: не идёт ли кто, не отдаётся ли эхом чья-то чужая поступь? Но кроме далёкого плеска воды — ничего. Она была одна. Совсем одна. Колонны в виде змей глядели сверху, как живые; их глаза вспыхивали в воображении, и Джинни на мгновение ощутила, как в груди шевелится детский страх — тот самый, что когда-то держал её в плену Тома. Эрни поднялся наверх, решив увести Пожирателей, и оставил её. После их недавнего разговора в голове то и дело вспыхивало знакомое лицо: светлые волосы, серый прищур, надменный изгиб губ — будто Малфой всегда знал что-то большее. В этой сырости и тьме мысль о нём показалась чужеродной и неправильной, как огонёк свечи в подземелье, где быть может только непроглядный мрак. Смешно — думать о Малфое здесь, в гнезде смерти, когда вокруг только холод и тени прошлого. Джинни заставила образ исчезнуть, утирая ладони о подол платья. Скинула туфли и ступила на ледяной пол. Клык василиска торчал из челюсти мёртвого чудовища — белый, словно костяной клинок. Сжав зубы, она обхватила его обеими руками, завернув ладони в плотную ткань мантии, и потянула. Давай же… Давай! Сначала ничего не получалось. Но секунду спустя скрежет хряща и кости отозвался в ней так, будто сломалось что-то внутри самой Джинни. Да! Когда он вышел — тяжёлый и скользкий от влаги, — она чуть не выронила его, перехватив в самый последний момент. Сердце заколотилось быстрее — и от усилия, и от страха, что кто-то мог услышать. Она снова прислушалась. Пустота. Только барабанящие капли. Только её взбудораженное кровью дыхание. И в этой пустоте, где когда-то Реддл толкнул её в объятия неизбежного, Джинни впервые ощутила не его власть, а свою собственную.

***

Было темно. Сухие, горячие губы скользнули по её лбу, и сквозь мутную пелену Джинни различила блестящие глаза Нотта. В них дрогнуло что-то непривычное — словно отражение тревоги, или это был всего лишь обман света, пробивающегося сквозь мутное стекло окна больничного крыла. Черты его лица на миг показались мягче, чем запомнились, но в этой мягкости было столько надлома, что она никак не могла разобрать: видит ли только отражение собственного страха или нечто иное. Но едва Джинни моргнула, как образ покачнулся: чёрные глаза вдруг налились холодным блеском, посветлели, скулы заострились, губы побледнели — и вместо Тео перед ней оказался Том Реддл. Совсем юный, леденяще красивый, удерживающий на губах ту улыбку, которая лихо остужала кровь. Она хотела закричать, но воздух исчез. И только сейчас до Джинни начало доходить: она больше не в Хогвартсе. Над головой расползался каменный, неузнаваемый свод, а тело покоилось в гробу. Нет. Нет. Нет. Деревянные стенки давили со всех сторон, руки и ноги ей не подчинялись, голос совсем пропал. Что-то внизу затрещало. Принимаясь медленно окутывать гроб без крышки, из земли прорывались побеги. Шипастые и цепкие, как змеи: то ли розы, то ли ядовитый плющ. Джинни задергалась внутри, встрепенулась, как пришпоренная, но путы оказались неумолимы. Жирные, гибкие стебли продолжили обвивать деревянный ящик, срастались между собой и тянулись внутрь. Сердце забилось в горле, дыхания не хватало… Каждый шип прожигал кожу болью, каждая петля стягивала крепче. Хватит! Пожалуйста! Взмолилась Джинни, пытаясь сделать хоть что-нибудь, но чуда не случилось. Ответом ей послужили замельтешившие одно за другим лица, что вспышками возникали во мраке вокруг гроба. Эрни, осунувшийся и бледный, с глазами, полными немого упрёка. Мама и папа, братья, Гермиона, Луна… все, кто когда-то был дорог, а ныне ушёл навсегда. Из их глазниц и ртов текла густая бурая кровь, костлявые руки не двигались. Смех Тома зазвенел, раскалывая кости. Нет! Нет! Грудь сдавило, дыхания не осталось совсем. Слёзы гладили щёки, не желая сбавлять ход, щекотали шею, прятались среди выбившихся прядей волос. Лисий взгляд Тома стал ядовито-зелёным, лицо округлилось, тело будто бы сжалось, становясь ниже; на гладком лбу проявился зигзагообразный шрам. Над Джинни навис образ Гарри Поттера. На его руках синели вены, шея была вытянута со следами, будто после удушья. Гарри… Не надо… Сначала он смотрел на неё так, как в те дни, когда был единственным светом и надеждой. Занёс руку, царапая кожу о шипы, чтобы костяшками пальцев огладить девичью щёку. Его губы шевельнулись, и Джинни чуть приподнялась, услышав ясно, слишком ясно: — Предательница. Слово обрушилось, как камень. Гроб захлопнулся, тьма сомкнулась. И в тот миг, когда колючие побеги затянули её целиком, Джинни вырвалась — проснулась с криком, прерывисто хватая воздух, будто выбралась из-под толщи могильной земли. — Не надо… — повторила она на выдохе, уже тише, чувствуя на быстро вздымающемся теле странную тяжесть. Сердце ещё колотилось, каждая мышца была напряжена, готовясь к бегству, — но бежать было некуда. Её левое плечо, грудь и верхнюю часть спины добротно перевязали тугим бинтом. Но едва ли это добавляло хоть какого-то веса. Было что-то другое… Джинни попыталась перевернуться, цедя воздух сквозь зубы от тянущей боли и слабо различая очертания незнакомой комнаты, лишь в последний момент понимая, что её обнимают за пояс. Только не это… Она вскинулась, слишком бойко для своих сил, резко сбросив чужую руку, и Драко Малфой позади неё крупно вздрогнул, распахнув глаза, отскакивая. Нервно скрипнули пружины матраса. Мерлин… На мгновение они замерли, не сводя друг с друга опешивших взглядов. Будто пытались понять: где находятся и что происходит. Он сообразил быстрее: — Что?! — его взгляд заметался сначала по её лицу и телу, потом по комнате, и мысли Джинни почти что приказали ей прикрыться. Малфой сидел поверх одеяла, полностью одетый. Рубашка измялась, светлые волосы взъерошились, серебристо-тусклые глаза обеспокоенно моргали. Память предательски подсунула красочные картинки: запах земляничного сидра на ярмарке в Торнвэйке, тепло рук, свет от фонариков, как они уснули прямо в гостиной на рассвете, уставшие и вымотанные, нелепо устроившись друг на друге. И как уже в полдень он провожал её до Кингс-Кросса, задержавшись на платформе чуть дольше, чем позволяли приличия. Как же это было… давно? Сейчас всё, что случилось с ними, казалось почти чужой, чьей-то завидно счастливой жизнью, отдалённым воспоминанием, набело стёртым временем. Теперь Джинни не знала, как себя вести. Всего пару дней назад она не могла поверить, что чувствует себя невероятно спокойно, а сейчас успела пережить столько боли и ужаса, что казалось, прошло целое лето. Их общее прошлое было слишком свежим, чтобы стать опорой, и слишком хрупким, чтобы выдержать тишину, в которой они застряли, как мотыльки в смоле. — Я… ты… — Что? Тебе больно? Что?! Он выглядел взволнованным, но у неё не хватило сил, чтобы различить это. Сил не было вообще. Ни на что. Даже натянуть верх пижамной курточки, чтобы спрятать бинты. Даже добраться до ванной. Ванная… Повинуясь налёту тревоги после сна, вперемешку с зудящей болью в плече, Джинни огляделась. — Уизли, не молчи! Комната и правда была чужой: стены с выцветшими рисунками, где угадывались контуры драконов и гербовых змей, низенький шкаф, книги в неровных стопках, пара кресел и что-то в углу, похожее на старый сундучок, в каких раньше хранили игрушки. Пахло чем-то мягким, будто застоявшимся в тишине и забвении. И ей стало страшно неуютно: всё вокруг было слишком личным, совершенно не предназначенным для глаз Джинни Уизли. — Где мы? Драко тоже посмотрел по сторонам и заметно расслабился, провёл ладонью по лицу, сгоняя остатки сна, а после опять взглянул на неё. — В моей детской, — коротко бросил он. — Это южное крыло Мэнора. Вот оно что… Под присмотром эльфов и проклятий. — Как я… я же… Хогвартс и… — Джинни подавилась калейдоскопом вопросов и всё же решилась поднять на него глаза. — Что со мной? Как я тут оказалась?! Меня привёз Нотт? Как только имя сорвалось с её губ, в лице Драко что-то хищно дёрнулось. Глаза сузились, став острыми, как лёд, и при этом странно мрачными. — С чего ты взяла? — он медленно, слишком уж медленно повернул голову к ней, но подбородок остался упрямо вздёрнут, а губы сжались в тонкую резкую линию. В воздухе завертелась неловкость. — Он был последним, что я запомнила… — честно сказала Джинни, подтягивая одеяло выше, чувствуя нарастающее замешательство. Разве так важно, кто доставил её в Мэнор? Но фигура Малфоя уже утратила лёгкую аристократичную небрежность, уступив место чему-то более грубому, ощетинившемуся, — и в этом было столько красноречивого молчания, что слов не потребовалось вовсе. — Дра… — Джинни сглотнула, ощущая сухость во рту. — Кхм, что мы… ты же… съехал с южного крыла… Он не ответил сразу, а когда начал говорить, устало опустил голову: — Решил, здесь будет спокойнее. Остался, если вдруг… — Малфой оборвал себя и, как-то совсем уж по-мальчишески, взъерошил волосы. — Всё ещё ночь, Уизли. Тебе нужно отдыхать, а не пытаться выяснить сразу всё. Ночь. Прозвучало как заклинание. Она ощущала, как проседает постель от его движений, а тепло ещё сонного Драко медленно проникает в неё, растворяясь, как горячее молоко, окончательно вытесняя остатки кошмара. — Я буду в спальне отца, — зашуршал шёлк покрывал; он поспешил встать. — Это неподалёку… Ошеломительно быстро в груди встрепенулся страх, а вместе с ним и неуместное разочарование, перекрыв собой почти всё: — Нет! — её голос дрогнул, и она уставилась на него, как капризный ребёнок, даже не обращая внимания, как одеяло скользит вниз, обнажая голые плечи. На это вдруг стало наплевать. — Останься со мной! Её слова не были похожи на мольбу. И не были просьбой — скорее, признанием в собственной безысходности. Пустота внутри была настолько невыносимой — вязкой и острой, что оставляла под рёбрами шрамы. Её нужно было срочно заполнить чем-то настоящим, живым, человеческим — прежде чем она прорвёт кожу и выплеснется наружу. Между ними натянулась тишина. Малфой застыл, почти машинально поправив вставший дыбом ворот, но пальцы дрогнули, и ткань выскользнула из рук. — Это самое безопасное… — тихо выдохнул он, и в этом не было ни насмешки, ни отчуждения. Только усталость и странное, болезненное узнавание захватившей её обречённости — такой же отчаянной, как и его собственная. Она уже приготовилась к худшему: к его холодной отстранённости, к презрительному жесту, ко всему тому, за чем он умело скрывал свою растерянность. Но ничего подобного не случилось. Драко не колебался, просто бросил на неё ещё один долгий взгляд и опустился обратно, на край постели. — Хорошо, — тихо сказал он, устраиваясь рядом и к Джинни больше не прикасался. А ей вдруг очень захотелось, чтобы он вернул свою руку, как было, но предпринимать что-то самой казалось неуместным, даже унизительным. Будто она и правда нуждалась в нём больше, чем он в ней. Будто никакого Торнвэйка и не было, а осознание этого отзывалось острой обидой. Приняв то же положение, что и прежде, они затихли: — Как ты? — прохрипел, наконец, Драко. — Очень больно? Джинни сначала недовольно сжалась, злобно утягивая на себя большую часть одеяла, но всё же ответила: — Терпимо. Малфой помолчал, а потом продолжил, опаляя голую кожу на спине дыханием так, что побежали мурашки: — Понимаю, что просить бесполезно, но… — тёплые пальцы скользнули по её талии, он аккуратно подтянул её к себе. — …не делай так больше. — Как не делать? — не дыша, спросила Джинни, поддаваясь его рукам, не обращая внимания на вялый дискомфорт от ушиба под грудной клеткой. — Хватит всякий раз пытаться умереть. Внутри что-то сжалось и ухнуло вниз. Всего одна простая фраза, что пробилась глубже, чем любая боль, — от которой стало одновременно мерзко и невыносимо легко. Словно он сорвал плёнку с застарелой раны, обнажив её стыд, но вместе с тем, наконец, освободил от непосильного груза. И в этом сквозило пугающее утешение. — Неужели сам Драко Малфой за меня испугался? Он усмехнулся на её вялую иронию, в которой было больше попытки защититься, чем задеть. — Испугался? — тоже попытался спрятаться за стеной сарказма, но это прозвучало фальшиво. — Просто… вытаскивать тебя из передряг становится всё сложнее, Уизли. Джинни прикусила щёку, не понимая, что он имеет в виду. Ему пришлось забирать её из Хогвартса самому? Отводить удар? — Тогда тебе лучше держаться поблизости, — пробормотала она в подушку, прислушиваясь к его ровному дыханию, — ...чтобы контролировать масштабность моих передряг. Малфой не ответил. Его горячая ладонь уже не отпускала талию, будто нашла оправдание остаться там, а губы оставили невесомый поцелуй на рыжем затылке. Хотя, может, ей это лишь показалось? В любом случае, Джинни закрыла глаза и впервые за долгое время почувствовала, что ночь — не страшный враг. Тихо выдохнув, она позволила себе утонуть в окутывающем её уюте чужого объятия и на миг даже подумала, что проснуться завтра будет не так страшно.

***

Коридоры Хогвартса оглушали тишиной. Лишь эхо её собственных шагов отзывалось под сводами, когда Джинни, задыхаясь, выскочила из тёмного, пахнущего сыростью прохода. За её спиной сомкнулась каменная пасть Тайной комнаты, и только пыльный сквозняк пробежал по полу. Она сжимала клык василиска, спрятав его в полах мантии. Из-за поворота показалась тень, и Джинни застыла, раздумывая, куда сможет нырнуть, — но необходимости в этом не оказалось. Ромильда Вейн — взлохмаченная, с испачканной сажей щекой, в старой, явно мужской мантии, которая была ей заметно велика. Она вела за собой троих волшебников — кажется, на пару-тройку лет младше. Узнать их Джинни не сумела: было слишком темно. — Джинни! — окликнула она, резко останавливаясь. — Ты…?! Почему вас было двое?! Где Ли? Джинни не знала, что ответить, и задумываться о чём-то, кроме того, как выбраться, не хотела. Поэтому просто протянула девушке клык. На миг показалось, что воздух между ними вспыхнул — от осознания того, что в её руках было настоящее оружие. — Держи, — голос Джинни был хриплым, с надрывом, но твёрдым. — Надеюсь, у вас получится достать чашу… Ромильда осторожно приняла клык, будто боялась обжечься, и её губы дрогнули в невольной улыбке. — Ты понимаешь, что это значит, Джинни? — тихо спросила она, почти благоговейно. — Да. Что я не зря рискую жизнью, — безрадостно оборвала Джинни, и Ромильда спрятала улыбку. — Мы все очень благодарны тебе. Секунду они смотрели друг на друга — как когда-то, обсуждая глупую татуировку Гарри, которой у него никогда и не было. Не то хотели обняться, не то разойтись, но так и не предприняли ничего. А потом Ромильда спрятала клык под мантию, прижав его к груди, и, не теряя времени, рванула прочь, уводя остальных. Джинни осталась на мгновение одна. Сжала кулаки, вздохнула — и двинулась дальше. Где-то на шестом этаже её ждал Эрни Макмиллан.

***

Дым извивается под потолком, собирая вытянутые линии в замысловатые петли. Одну, вторую, третью… Казалось, хочет нанизаться сам на себя, свернуться в прочный морской узел. Здесь, в слишком просторной палате больницы Святого Мунго, всё пропиталось запахом гвоздики и табака. Простыни, пара белоснежных полотенец, занавески, поддёрнутые с двух сторон, и даже стопка бумаг, что приносила приятная пожилая целительница лично, — лишь бы он не отвлекался от дел. Ранен, но не смертельно: его, скорее, беззубо поцарапали и оглушили. Почти не больно, лишь немного неприятно — и оттого ещё более унизительно. Сопротивление, похожее на корзинку с котятами, сумело уложить Теодора Нотта на больничную койку. Смешно. Его лицо остается красивым, даже слишком правильным: острые линии скул, ровный нос, чуть резкий изгиб губ, которые редко позволяли себе искреннюю улыбку. Но сейчас Тео улыбается так, как надо. Ему правда смешно. Хвалёным Пожирателям, что кичились мастерством темных заклинаний, но расслабились так, что практиковались только в запугивании первокурсников, задержать никого не удалось. Повстанцы ускользнули, как вода сквозь пальцы, а студенты, которых допросили, оказались бесполезны — словно нарочно забыли всё до единой детали. Полный провал. Плевок в лицо. Но больше всего его коробит вовсе не это. Другое. То, что сводит улыбку с лица, точно срезает лезвием. Ядовитое. Рыжее. Манящее. Дикое. Грудь опускается, выдыхая новую порцию петелек и завитков. Чёрные глаза прячутся под веками, вновь и вновь воскрешая один и тот же миг, что не выжечь, не искоренить, не избавиться. Джинни кричит. Джинни боится. Джинни срывается вниз. Дыхание перехватывает даже сейчас, в холодной тишине палаты. Он помнит, как собственный оклик застрял в горле, словно по команде; как тело, игнорируя всякие приказы, кинулось вперёд — без сомнений, без раздумий. Это было глупо. Заклинание мадам Трюк подхватывает девичье тело в воздухе, не позволив всему закончиться кошмаром. Его руки подхватывают бессознательную, лёгкую и обмякшую, унося её прочь из толпы. Рыжие волосы щекочут шею, узкие ладони сжимают его мантию… И где-то внутри что-то больно и сладко ёкнает. Так неправильно. И так прекрасно. Джинни всегда бросается в пламя, ищет его, словно нарочно. Он видел это и раньше, знал, что однажды огонь обратит её в пепел; смеялся этому безрассудству и приходил в экстаз, когда хрупкая, она возвращалась вновь — выходила, даже не обжёгшись. Но в этот раз… В этот раз внутри что-то треснуло, разошлось по сколам и разбилось с оглушительным звоном — точно хрусталь, полетевший под ноги. Тео давно разучился бояться и напрочь забыл, что значит нависшая угроза. И каково же было его удивление впервые почувствовать настоящий страх. Животный. Удушающий. Первобытный. Чудовищная комбинация чувств, сводящихся к одному: ужас потерять её. Руки — длинные, сильные, с выступающими сухожилиями, привыкшие к рукояти палочки и бесконечному нападению, — сами собой сжимают простынь. И сделать с этим ничего нельзя. Собственное тело не может больше врать. Он резко садиться, будто это движение способно вытолкнуть её из мыслей. Рана отозвается острой вспышкой — и это изумительно. Боль тела терпеть проще, чем ту, что скребёт изнутри.

***

Высокий мужчина с усталым, узким лицом закончил осмотр, медленно водя палочкой, и, наконец, отстранился от постели. — М-да, вам очень и очень повезло, мадам Малфой, — его голос звучал сухо, но уверенно. — Трещина в грудной клетке, перелом рёбер и дробление кости в левой руке — это не шутки… Ледяная волна, что вильнула вдоль позвоночника, заставила Драко порывисто вздохнуть. Он страшно боялся боли, не переносил даже мелкой царапины: с детства привык к исцеляющим зельям, охлаждающим мазям и к тому, что любая травма должна исчезать сразу, едва он успевал пожаловаться. А теперь, закутавшись в его детское одеяло, перед ним предстала маленькая и тоненькая Джинни Уизли — бледная, едва дышащая, с лицом, в котором сквозило измождение, — держалась так, словно вся эта боль была для неё лишь очередным испытанием, которое она обязана выдержать. Ни стона, ни жалобы — только сжатые губы и редкие морщинки у уголков глаз. Это начинало нервировать и пугать. Из чего вообще сделана эта девчонка?! Чёртов гриффиндорский дух. — Повязку нужно будет менять каждые три дня, — целитель склонился над бюллетенем осмотра, царапнув что-то пером. — Костерост — дважды в день, до приёма пищи по полунции и перед сном вместе с умиротворяющим бальзамом, одну унцию. Джинни поёжилась. Её глаза, цветом раскалённого песка, стали огромными, робко останавливаясь на лице Драко, что сидел рядом. Вышитые снитчи на его одеяле обеспокоенно забили крылышками. Он не помнил, чтобы Нарцисса хоть раз болела по-настоящему. Кошмары, томительные мигрени — да, но простуда или что-то серьёзнее обходили её стороной. И потому тот редкий случай, когда мать неожиданно и быстро расцвела, сияя счастьем, отпечатался в памяти мальчика как странное, почти нереальное видение. Люциус в то время тоже будто ожил — суетился вокруг жены с какой-то непривычной заботой, такой чуждой их холодным, сдержанным отношениям. А потом Нарцисса также внезапно слегла, и в доме поселилась тишина. Меланхоличная скорбь пронзила коридоры, а в сердце Драко поселился неясный, скорее интуитивный страх. Мать тогда обнимала его так крепко и так часто, словно пыталась удержать что-то ускользающее, и плакала, не скрываясь. Люциус же исчезал из дома на долгие часы, а когда возвращался, казался намертво отвердевшим камнем. Он глядел на сына через силу, словно сквозь толщу мутного стекла, — и крайне редко навещал жену, будто боялся встречи с её непрекращающейся болью. И взгляд Джинни сейчас, какой-то совсем девчачий и доверчивый, пронзал, сбивая дыхание. Драко вдруг ощутил себя разоблачённым, и ему тоже жутко захотелось… уйти. Сбежать по ступенькам лестницы и закрыться в библиотеке, которая стала его убежищем на последние долгие месяцы. Спрятаться. Бояться и скрывать этот страх — он научился у Люциуса. Отец не был равнодушным и любил Нарциссу, но показать этого не умел. Возводил перед собой острые ледяные глыбы, чтобы не выдать слабости. И Драко это всегда казалось очень верным. По-настоящему правильным. — …разумеется, питание… — выдернул его из размышлений голос целителя. — И лучше всего перебраться в Мунго… Беленькое личико Джинни дрогнуло, тонкие пальцы слабо сжали край манжета рубашки Малфоя быстро и беспомощно. Всё. Это всё, что Джинни Уизли нужно было сделать. Теперь любая мысль, что подталкивала его прочь из прохлады детской, казалась кощунственной. Вязкий, такой незнакомый укор смешался с неотвратимым негодованием. Мысли начинали стягиваться в густое месиво: сопротивление использовало её, выставив на линию огня как расходный материал, — и его снова накрыла ярость. Горячая, неостановимая, всепожирающая. Такая, что в одно мгновение он люто возненавидел тупицу Лонгботтома, всю его братию и этого, ни в чём не повинного, целителя. — Нет, — твёрдо сказал Малфой, глядя на него исподлобья. — Моя жена останется здесь. Мы будем приглашать кого-нибудь из Мунго для перевязок и всего, что понадобится. — Как вам угодно, — коротко произнёс мужчина. Собрав вещи и щёлкнув саквояжем, он попрощался. Хрёпа уже поджидала в коридоре, чтобы вывести его прочь. Дверь захлопнулась, и в комнате воцарилась тишина. — Эй, не надо так злиться… — Его снова потрепали за рукав, на этот раз даже как-то весело, но Драко одёрнул руку, не сумев переварить тот поток чувств, что свалился на него разом. — Я и не злюсь! С чего бы мне злиться?! Переломанные рёбра — всего-то! Чем ты только думала, Уизли?! Джинни вспыхнула мгновенно, лицо её побледнело ещё сильнее, а глаза опасно сузились: — Я что, по-твоему, сделала это специально?! — Ну разумеется, нет! Иначе бы у меня возникли большие вопросы к твоим умственным способностям! Вскинулся Драко, разворачиваясь к ней и чувствуя, как дыхание становится частым. — Это было случайностью, ясно?! — Сидящая на подушках, она распрямилась слишком резко, тут же поморщившись, но едва ли это заметила. — Я не виновата, что меня столкнули с лестницы, не виновата, что попала под удар, и совсем не хотела становиться для тебя обузой! Уж поверь, будь у меня выбор, я бы никогда в жизни не появилась в твоём доме! Он дернулся, будто она его ударила. Джинни вдруг запоздало раскрыла рот, понимая, что только что ляпнула, но была такая злая, что остановиться не смогла. Взбеленившаяся, язвительная — и всё равно очень красивая. Настолько, что Драко, на языке которого крутилось множество грязных ругательств, плотнее сжал губы, чтобы не выдать ей весь перечень. Могла бы просто сказать «спасибо», что он возится с ней! Но не-е-ет. Куда там. Это же Джинни Уизли. — Какая удача, что выбора у тебя всё же не было, иначе даже не знаю, как бы я жил, если бы никто не пытался стянуть моё же одеяло, пока я сплю! — прошипел он. — Бедненький Драко. — Ядовито покривлялась она, но обороты всё же сбавила, отводя взгляд. Её щёки вдруг стали ярче, и лицо, наконец, приобрело хоть какую-то живость. Прошлой ночью ему и правда пришлось несладко. Пока Джинни уютно устроилась на его предплечье и провалилась в долгий сон, он, как полный придурок, боялся даже пошевелиться, чтобы не сделать ей больно, из-за чего всё тело, а особенно руки и шея, ужасно затекло. А ещё она нагло тёрлась об него, горячая и мягкая, осознанно или нет, что создавало… ряд других сложностей. И в те моменты, когда она откидывала голову назад, щекоча Драко волосами, и он чувствовал её запах, приходилось буквально приказывать себе сохранять спокойствие. Но, по правде, Малфой всё же позволял себе гладить и чуть сжимать изгиб её талии, когда казалось — или он внушал себе, — что сон Джинни становится беспокойным. Утром он первым делом распорядился, чтобы ей принесли болепритупляющее снадобье, и вызвал целителя, хотя ему рассказали, что Джинни уже оказали первую помощь в Хогвартсе… А теперь он… «бедненький»?! Неблагодарная, своенравная, ужасно упрямая язва! — Ты просто… — Джинни всё-таки бросила на него быстрый взгляд, полный колючего вызова. — … просто невыносимый. Но… мне очень жаль, что я заставила тебя так распсиховаться. Драко фыркнул, как возмущённый кот. — Я не… — Знаю-знаю, — выдохнула она, и голос её дрогнул. — Но спасибо, что… — Джинни сморщила нос. — Остался со мной и не сдал меня в Мунго. Кряхтя, она попыталась сесть повыше, и Драко склонился, всё ещё храня обиженно-холодное выражение на лице, чтобы помочь с подушками. — Правда, спасибо. Будто отмахиваясь от благодарности, которая так была ему нужна, Малфой поднял голову и понял, что их лица разделяют какие-то жалкие дюймы. Тёплое дыхание Джинни коснулось кожи у шеи, она оказалась заперта между его рук. И смотрела прямо на него — глаза в глаза. Ни обвинения, ни упрёка — только тёплое сияние, которое невыносимо сжало горло. Он хотел отстраниться. Правильно было бы отстраниться. Но не шелохнулся. К тому же, в комнате вдруг стало слишком тихо. Только тиканье часов на книжном стеллаже — далёкое, будто не из этого мира. Тени свечей, что дрожали по стенам, — единственное движение, кроме бешеного ритма его сердца. — Не за что… — выдохнул он так тихо, что сам едва расслышал. И всё снова рванулось с привычного места: он наклонился, уже не в силах бороться с этим жгучим притяжением, и поцеловал её. Сначала осторожно, почти неловко, боясь навредить, а потом — глубже, сильнее, требовательнее. Она отозвалась мгновенно, так же жадно и стремительно, с силой, которая не вязалась с её состоянием. Пальцы вцепились в его рубашку, будто Джинни испугалась, что он снова отстранится, а он… забылся настолько, что прижал её ближе. Рыжие пряди рассыпались по подушкам, румянец обжёг её лицо. Глаза Драко были закрыты, а желание — настолько отчаянным, что остановиться бы уже не получилось. Страстный, рваный поцелуй — такой бывает у тех, кто слишком долго отказывал себе в праве чувствовать. Малфой задышал глубже, покорился её порыву, поддался пальцам, что зарылись в его волосы, и сам начал плавиться от поцелуев, как воск. Тело отзывалось на каждое движение, будто заколдованное. А в голове крутилось одно: мы живые, ты рядом, это не сон! Скажи, что не сон! Ладонь Джинни скользнула по его груди, к торсу, к линии пояса штанов, и Драко порывисто выдохнул, напрягаясь. Он отпустил её покрасневшие губы и припал к тонкой шее горячим ртом, выводя языком влажные узоры. Она двигалась, тёрлась и запрокидывала голову с тихими стонами, теряя последние остатки самообладания. Его дыхание стало тяжёлым, руки блуждали по её телу, то лаская, то сжимая. Серые глаза сверкали, как камушки на мелководье. Мир за пределами этой комнаты рушился, и остаться в живых означало — почувствовать. Здесь. Сейчас. До конца. Завтра — это выдумка. Завтра — для дураков. Для тех, у кого есть гарантии. А у них — ничего. Только этот короткий, прекрасный миг. Желание накрыло их, но не страстно — оно было жаждой. Остервенелым голодом пополам с отчаянием. Сейчас. Пока мы живы. Пока мы здесь. Малфой был на грани, и она чувствовала это через ткань. Ещё немного — и он не удержится. Ещё немного — и… — Ай… Драко отпрянул, вскакивая на ноги так, будто их облили ледяной водой. — Чёрт, Джинни, прости! — Губы шевелились, но собственных слов он не слышал, да и слабо понимал, за что именно извиняется. Кровь билась в нескольких местах одновременно, заглушая всё. Джинни с разочарованным вздохом рухнула на подушки, затуманенные глаза стали темнее, дыхание глубже. — Ты… не виноват, — с хриплой досадой призналась она, прижимая ладонь под грудью. — Чёртовы рёбра! — Я… тебе… что-нибудь принести? Было неловко. В любой другой ситуации он, скорее всего, расстроился бы, но его по-странному утешило то, какой разгорячённо-недовольной выглядела сама Джинни. — Не нужно. — Она облизнула губы, и Драко заставил себя удерживать взгляд только на лице. Ему и так было невыносимо, а пуговицы её пижамы были расстёгнуты, что делало только хуже. Он покосился на дверь в ванную, чувствуя тянущую боль в паху, но Джинни произнесла: — Можешь… просто полежать со мной? Дьявол. Как же это жестоко с её стороны.

***

Тео не вздрагивает, когда дверь палаты распахивается сама собой, ударяясь о стену. Он не беспокоится из-за вида младшей целительницы, что ещё недавно пыталась заигрывать с ним, а теперь мечется по коридору почти в ужасе. Его не тревожит и то, что в приёмной, на этаже, кто-то кричит и что-то оглушительно грохочет. Беллатриса Лестрейндж умеет появляться эффектно. Шаги её резкие, а взгляд горит, как у хищницы, учуявшей кровь. — Ах, вот он… — шипит она, сузив глаза и широко улыбаясь, скользя по комнате, словно тень. — …Лучший из моих солдат лежит тут, как раненый щенок. Тео пытается подняться, но не успевает ничего. Беллатриса уже вскинула изогнутую палочку. Наточенная боль ритмично пронзает свежую рану, будто кто-то ковыряет её остриём раскалённого ножа. Зубы Тео сжаты. Он терпит и ждёт, когда она наиграется, но Белла увеличивает нажим — ещё и ещё, дожидаясь первого, сдавленного стона. Она любит, когда ему не удаётся удержать это внутри. — Тебе больно, мой мышонок? — она наклоняется ближе так, чтобы его застланный мучением взгляд уткнулся в её иссечённое временем лицо. Большие карие глаза лучатся неподдельной заботой, а тонкие губы взволнованно дрожат. Пока в глубине хрусталика не вспыхивает привычная искра, и неприятный женский голос срывается на крик: — Больно? Больно?! Больно! Беллатриса больше не использует магию: она давит когтистой рукой ровно туда, где сквозь повязку проступает кровь, заставляя Нотта выгнуться, точно змея. — Ты подвёл меня, Тео, — шепчет она в дюйме от его губ, будто желая впиться поцелуем, но рука продолжает давить на рану так, что её белая кожа окрашивается красным. — Не предвидел… — её волосы щекочут его лицо. — Не остановил… Алые струйки текут по костлявому запястью, обводят косточку у основания кисти, устремляясь вниз. — Ты позволил им добраться до того, за чем они явились… — ласково заканчивает она, убрав с побелевшего лба тёмный локон и оглядывая его нежным, почти материнским взглядом. — Маленький, славный… влюблённый мышонок. Взгляд Тео вспыхивает так быстро, что выдаёт его с головой, хотя от боли он почти ничего не видит. Она знает. — Джинни-Джинни Малфой-Уизли… — смеётся резко, гортанно, обжигая его похолодевшее лицо дыханием. — Кто бы мог подумать, что никчемная ведьмочка сможет вывести из строя моё чудовище… Острые когти ерошат его волосы, перебирают пряди, царапают скальп. Беллатриса склоняется ещё ближе; её смех дрожит в воздухе, как рассыпанные монетки. — Влюблённый, преданный и… слабый, — она шепчет так сладко, так соблазнительно, будто это не пытка, а признание в любви. — Моё оружие… А теперь? Жалкий мальчишка, что мечтает о рыжей шлюхе. Она давит сильнее, и мир уходит из-под ног: белые стены палаты растворяются, остаются лишь боль, её голос и горячее дыхание. Тео не кричит — горло рвётся без звука. Вместо этого он снова поднимает взгляд, что на миг пронзает её насквозь. Взгляд, в котором — ни тени страха. Беллатриса замирает, задерживает дыхание. Её лицо всё ближе; яркий язык проходится по губам, будто она и вправду вот-вот впьётся в его рот, как волчица в рану. — Ты принадлежишь мне, Тео, — выдыхает она, и в её голосе впервые звучит не ярость, а что-то хищно-вожделенное, ломкое, опасное. — Твоя сила. Твоё тело. Все твои желания. — Коготь тычет в плоть на каждое слово. — Весь. Целиком. Если я захочу — ты забудешь её имя. Если прикажу — ты принесёшь мне её сердце на фарфоровом блюде. Помни об этом, мышонок. Каждый раз, когда будешь видеть её. Каждый раз, когда захочешь коснуться. Беллатриса отдёргивает руку, оставляя пурпурные следы на простынях. Слизывает кровь с белого запястья — довольная, опьянённая его болью. — Исправь всё, Нотт. И Тео закрывает глаза. Не в знак покорности, а чтобы не дать ей того, чего она жаждет больше всего: его признания, повиновения, слабости. Это сводит её с ума. Нотт многое перенял у неё. Секунда — и её смех, оглушительный, визгливый, рассекает палату пополам. Дверь захлопывается сама собой так, что дрожат стены. Тео остаётся один, тяжело дышит; тёплые дорожки стекают по боку. Он с силой вбивает пальцы в простыню, будто может удержаться за реальность. Беллатриса права. Каким бы сладким ни было это проклятье… от него пора избавляться.

***

У Драко никогда не было иллюзий насчёт собственной личной жизни. Он слишком хорошо знал, как устроен мир, в котором вырос: дружбы, симпатии, увлечения — всё это имело мало значения, когда будущее было расписано заранее. Его первый секс случился рано, даже слишком — с Имоджен Стреттон, что училась на год старше. Симпатичная и уверенная в себе, с насмешливым взглядом и легкомысленной манерой держаться. Кажется, он ей нравился; в любом случае, когда он впервые попробовал и ему хотелось всё чаще, она была не против. Потом была Пэнси Паркинсон, когда они стали постарше, — предсказуемая и настойчивая; она до сих пор держит на него обиду. Потом — кто-то ещё. Лица, имена, фрагменты воспоминаний. Всё это казалось чередой эпизодов, не оставивших следа глубже, чем запах духов на мантии. Первой любви, пылкой симпатии или чего-то подобного в них не было. Да и самой потребности в любви — тоже. Ему нравилось ловить заинтересованные взгляды в коридорах, как девчонки окружали его восхищённым кружком, пока он болтал какой-то бред, и ощущать себя взрослым — быстрее, чем любой его однокурсник осмелился бы мечтать. Но Драко всегда знал: он женится на Астории Гринграсс. Она — приятная, спокойная, воспитанная и подходящая по всем меркам — ему, в целом, нравилась. С ней всё было правильно: никаких намёков и пошлостей, редкие объятия, приветственные поцелуи в щёку под взглядами родителей — и всё. Они даже не оставались наедине надолго. А потом появилась Джинни… И с ней всё оказалось совсем иначе и куда сложнее. Опасно настоящим. Она и сейчас лежала на его плече — красивая, немного растрёпанная и задумчивая, — выбивая из-под него привычную почву. Нарушала размеренность, ломала прочные конструкции, которые он годами громоздил вокруг себя. Рядом с ней в груди разгорались странные, непривычные ощущения: желание, которое обжигало и увлекало, и влечение, за которым всегда стояло что-то большее, чем простая страсть. Она вызывала в нём то, что он даже не сразу мог определить. И совершенно не подозревала об этом. — Ты… когда-нибудь был, ну… — Джинни не осмелилась поднять глаз, уставилась на его костяшки, которыми он гладил её забинтованное плечо. — Ну… — Она покраснела, и Драко не сдержал улыбку. — Где? — подразнил он, прекрасно понимая, что она имеет в виду. Уизли запыхтела, заправляя за ухо прядь волос. — У тебя это когда-нибудь… было? И кончики её ушей стали розовыми. Раньше, когда «это» только случилось, Драко заявлял об этом гордо, почти каждому встречному. Но сейчас тельце Джинни так заметно напряглось под его руками, что соврать показалось бы разумнее. Хотя это было бы откровенно глупо. Они оба были слишком взрослыми, чтобы смущаться такого. Разве что… — Случалось. А у тебя? Джинни сделала вид, что не услышала его, быстро опустив ресницы. — С Асторией? — С Асторией? — Он рассмеялся. — С чего ты… — и тут же осторожно приподнялся на локте, заглядывая ей в лицо. — Вот оно что… — Что? — насупилась Джинни, будто уже зная: сейчас он выстрелит и попадёт точно в цель. — Да так… — Драко хлопнул глазами, не замечая её недовольства. — Ничего такого, маленькая собственница. — Я не собственница, ясно!? — Нет, конечно нет, — покивал Малфой, втягивая щёки, чтобы не засмеяться. — Хватит! Это не смешно! — запищала она, яростно отодвигаясь. Но Драко не составило труда удержать её на месте, и Уизли быстро сдалась. — Согласен, так проигнорировать мой вопрос, учитывая, что я ответил тебе честно, — это совершенно не смешно, — он опустился обратно на подушки, чувствуя, как пылающая щека Джинни прижимается к его груди. — Так, ты была с кем-то? На самом деле, Драко предпочёл бы видеть, как она горит со стыда, но просто знать об этом почему-то тоже было очень приятно. Оказалось, смущать её — довольно весело. К тому же он не испытывал никаких предубеждений: да, ему внушали, что женщина, с которой он проведёт остаток дней, сбережёт невинность для него. Но сам-то он этого не делал. Да и Уизли, вроде, часто гуляла с парнями в школе, порождая безумное множество сплетен, что доходили даже до скользких стен слизеринских подземелий. Однако она как-то колюче сжалась, на пару долгих секунд терзаемая сомнениями, и, наконец, выдохнула: — Нет. Драко замер, не сразу поверив в услышанное, будто утратил дар речи. Привык к тому, что вокруг Джинни всегда витал ореол дерзости, какой-то смелой открытости, что попросту не ожидал. И вдруг — это короткое, честное, почти невыносимо уязвимое «нет», сказанное так тихо, словно признание, которое нельзя доверить никому, кроме него. Драко почувствовал жар и странное, лицемерное облегчение, но помимо всего прочего, будто хвост противного ящера, внутри мелькнуло нечто другое: тень удовлетворения. Едкого и сладостного. Это было почти смешно. Он даже позволил себе внутреннюю усмешку, направленную в пустоту, где уже давно не существовало никакого Гарри Поттера. «Не досталась Поттеру. И никогда не достанется». Но едва эта мысль возникла, как он тут же ощутил горечь: потому что за этим скрывалось куда больше — страх, что и он сам может всё это потерять. Что происходящее между ним и Джинни — не навсегда. Он терпеть не мог погружаться в такие мысли, гнал их, но сейчас, глядя, как она доверчиво прижимается к нему, как её кожа перетянута тугим бинтом, замечая крошечную ссадину у ключицы, чувствовал: это будет ощутимо больнее, чем прошлые разорванные грязноватые связи. — Можешь посмеяться, — сухо произнесла она, нарушая молчание, сделав вид, что ей всё равно. — Или посочувствовать, сам выбирай… Об этом он и не подумал. — Может, в другой раз, — Драко выдохнул это почти шёпотом, глядя на её ресницы, дрожащие от смущения. Ему вдруг страшно захотелось спрятать её от всего мира — даже от самого себя. В безопасности и покое. Он склонился чуть ближе, коснулся губами её виска и задержался там. Слов не нашлось — слишком хрупким показалось то, что возникло между ними в этот момент. Его рука осторожно скользнула вниз, на её пальцы, переплетая их, а Джинни, чувствуя его дыхание у виска, впервые улыбнулась — почти невидимо. Её плечи расслабились, и она прижалась к нему сильнее, как будто приняла этот немой ответ за самый верный из возможных. Всё остальное отступало, оставляя только их двоих — слишком разных, одинаково упрямых, самых настоящих в этот момент.