— Ненавижу тебя. — Я знаю.

      Носить наушники с точки зрения отказа от ответственности очень удобно. Одно "Сори, не слышал" освобождает от необходимости отчитываться в некоторых ситуациях. Карелин в целом одна такая огромная ситуация.       Носить наушники с выключенной музыкой... Иногда это вынуждает слышать и слушать то, что для тебя не предназначалось. Смешки, сплетни, личные истории, жалобы, повседневные диалоги. Сложно удержаться и забить на то, что происходит вокруг, когда есть возможность потешить свое любопытство. Вот и Мирон злоупотреблял таким. Не выносил услышанную информацию на публику, но для себя в голове оставлял. Было в этом что-то эдакое, понимать, что знаешь больше, чем думают окружающие. Добавляет уверенности в себе, Мирону такого ой как не хватает. И он цепляется за это, держа в узде свою тревожность. Но Слава — другое. Славу слушать он не хочет. А удержаться от этого не может. Привычки, они такие. Прицепятся, как репей, и хер снимешь потом с себя. Только оторвешь от подола эту дрянь, так она зацепится за рукав, и так далее.       Федоров неосознанно ходил всюду в наушниках, не включая в них ничего. Просто привык ощущать их в ушах и не обращал внимания. И все к этому достаточно быстро привыкли, никогда не пытаясь разговаривать с музыкантом, не одернув его для верности. Да и на его лысой голове наушники в ушах были очень заметны.       Слава пользовался этим.       И если бы Мирон не слышал его большую часть времени, никогда бы не подумал, что Карелин так часто общается вслух сам с собой. Ему было бы фиолетово, если это не касалось его.       Окси потерял момент того, где заканчивалось их общение как Оксимирона с Гнойным, и начиналось... что-то как Мирона со Славой. Кажется они списались, решили встретиться, наебашились в хлам, хапнули для храбрости, а потом... Что, потом? Потом Карелин неприлично часто начал появляться в его квартире, а на полке рядом с упаковками молотого кофе поселились коробки с чаем, который Мирон особо-то и не пил.       Окси давным-давно запретил себе привязываться к людям слишком сильно, имея негативный опыт. Быть зависимым от другого человека — невероятно тревожно и излишне неудобно. Быть слабым неудобно. В один момент ты уже не пренадлежишь себе, и это начало конца. Мирону повезло из этого вылезть, но рубец на сердце и самоолюбии остался, не желая рассасываться ни в какую. Мирону хотелось близости, хотелось довериться кому-то, хотелось заботиться, но на тот момент не везло с партнерами. Кроме перепихона на одну или пару ночей ничего не получалось. Хотя, может он просто недостаточно хорошо искал, думает он сейчас иногда, просматривая на ржущего над чем-то Славу в его квартире на его кухне. Возможно, если бы тогда он поднапрягся, то сейчас спокойно существовал без слишком громкого Гнойного у себя под боком. Федоров до сих пор считает, что не до конца рад новой компании.              Вот и к Славе он тоже не привязывался, как и к остальным, кто попадал в его кровать. Они обсудили это почти сразу, что мол, ничего серьёзного, не в стиле Окси. Слава долгое время возмушался, но в один момент забил, выбирая между Мироном и не Мироном первое. Федорову как будто бы даже было интересно в чем проблема Карелина, и зачем ему это надо, но сам не спрашивал, потому что не был до конца уверен, что хочет знать. Влюблённость (что звучит очень сомнительно) или хороший секс (более вероятно, как думал Мирон) — ему погоды не делает, потому что его не касается. Косвенно, да. Но это уже немного другое.       Гнойный не выступал против, только иногда обижался по какой-то хуйне, которую Мирон не поддерживал. Но обижался не долго, надо признать. Так что это быстро забывалось, а Мирон только и был рад. Одной из тех вещей, которые он ненавидел, были выяснения отношений. Любые истерики других людей заставляли его раздражаться и нервироваться. Если была возможность этого избежать — избегалось. Отказ от ответственности был универсальной причиной. Ведь то, что его не касается, его "не ебет". Да, временами было грубо, а иногда Мирон перебарщивал слишком сильно, но кто он такой, чтобы думать о чужой тонкой душевной организации? Да и когда он понимает, что переборщил, извиняться уже поздно. И черт с ним, думает Окси, забывая об этом.              Карелин... Хер разберёшься, что у него там в голове творится. Окси до конца не был уверен в том, как Слава относится к их странным отношениям, если это можно так обозвать. Иногда возмущался, потом забивал, потом пытался принудить Мирона к какой-то нежности, а при отказе обижался, но снова забивал. Но обижался... По настоящему как-то. И Мирон честно не понимал почему. И зачем он так настойчиво приходит всякий раз. Но пока Мирон не давал никаких обещаний, его не ебала причина такого странного поведения.

***

      Федеров лежал на диване, втыкая в телефон и бездумно листая ленту, лишь изредка читая подписи к фотографиям. После напряженного дня хотелось одного — отдохнуть. Но, видимо, не в этой жизни, потому что Слава приперся к нему именно сегодня. Не вчера, не завтра. Сегодня. И Мирон надеялся, что Слава (по какой-нибудь волшебной случайности) не вспомнит про него этим вечером. Чтож... Ему не повезло, очевидно. Ему вообще мало когда везло.              Карелин свалился на него как снег в мае. Забрался сверху, лёг грудью ему на живот и запустил холодные руки под толстовку. Мирон вскрикнул, пытаясь (безуспешно) спихнуть славину тушу с себя.       — Блять, слезь с меня, придурок! С ума сошёл?! У тебя руки ледяные!       Слава усмехается, крепко держа Окси в своеобразном захвате и прижимая ладони к чужой пояснице.              — Я замерз, а ты в худаке тут лежишь. Ебучая весна, ни туда, ни сюда. Отопление вырубили, а все ещё холодно на улице, кони двинешь, — жалуется он, грея замерзшие руки об брыкающегося Окси.              — А вот это явно не моя проблема, что ты в футболке приперся, Карелин! — Мирон жмурился, но уже не пытался вырваться, подпривыкнув к холоду.              Почувствовав отсутствие сопротивления, Слава уже более расслабленно и спокойно лег на Мирона, щекой ложась ему на грудь. Тактильность Гнойного переодически убивала Мирона. Ему нужно было внимание абсолютно везде и всегда, как чертовому тамагочи, про которого ты забыл всего на часок-другой, а он уже успел обосраться и сдохнуть от голода. Первая ассоциация со Славой у Мирона была всегда одна и та же рыба-прилипала. На людях он ещё умудрялся успокаивать и слать Славу культурно нахуй с его нуждой во внимании, но не когда они были одни. И в такие моменты действительно может показаться, что даже смерть Мирона его не остановит. Вскроет вены и продолжит липнуть к нему, но уже в Аду. А это ещё хуже.              — У меня есть плед, к твоему сведению.       — Да поебать мне на твой плед, сечешь, мужик? Я тебе мешаю? — спрашивает недовольным голосом Слава, продолжая смотреть в сторону от лица Мирона.              — Мешаешь, — холодно отвечает Мирон, вздыхает раздраженно, но не двигается, только немного меняет положение на более удобное. На это его движение Слава дергается, сжимая бока Федорова под собой, но быстро расслабляет руки. И ведь Окси не врет даже. Когда на тебе лежит почти двухметровое тело — это очень далеко от пика удобства.       — Ну, значит терпи, — тихо отвечает Слава, прикрывая глаза.              Мирон лежит несколько секунд без движения, надеясь, что Карелин шутит и сейчас обязательно встанет и уйдет, но он блять остаётся. И даже не разберешь, что чувствовать по этому поводу. Потому что Слава почему-то никогда не уходил, даже когда Мирон грубил ему. Если честно, Федорову было до пизды, хочет — пусть делает что хочет. Но просто это было странно.              Окси тяжело вздыхает, бубня себе что-то под нос неразборчивое, тянется за кейсом с наушниками, что сделать с человеком поверх себя сложно. Более менее расслабиться он смог только сунув наушники в уши и запрокивув голову на подлокотник дивана. И когда, кажется, он мог бы даже попробовать забить на Славу на своей груди, спустя минут 20 мирного молчания, он выдает не сильно громкое:       — И все равно люблю тебя, пидораса.       Мирон кусает губы, резким движением включает случайный трек, резче, чем того тредовала ситуация. Хочется сматериться, сделать что-то, чтобы выместить злость на самого себя за то, что снова забыл, забыл включить хоть что-то в наушниках. Чтобы не слышать *этого*. Чтобы не слышать ничего, даже себя. Но слова больше не выкинешь из головы. Даже если очень хочется. Даже если это необходимо.       И даже не сделаешь вид, что тебе показалось. Что это галюны после тяжёлого дня, шутка его мозга, что, мать твою, угодно, ведь движение челюсти Славы во время той реплики слишком отчетливое. Он не желает знать, что там у этого дурака на его груди происходит. Он не хочет, чтобы это его касалось. И, соответственно, он не хочет, чтобы его любили.              Секс без обязательств это удобно. Но не когда в нем есть любовь.       Мирон сжимает зубы до лёгкого скрежета, и вынимает один из наушников из уха, глухо интересуясь и пытаясь обмануть самого себя.       — Ты что-то сказал?       — Ненавижу тебя, говорю, — бесстыдно врет Слава, не подумав даже и половины секунды перед ответом, будто отбивает ему заготовленную фразу. Что, вообще-то, и было правдой.       — Я знаю, — отбивает ему в ответ так же глухо Мирон, с раздражением возвращая наушник на место.       “Но с Окси он ведет себя как Хельга из мультфильма «Эй, Арнольд!». Та тоже на людях ненавидела свою любовь.”       Окси с каждым разом всё больше путается в том, на какую из реплик именно он отвечает. И за это он... Отчасти ненавидит Славу. За то, что тот заставляет его сомневаться в себе и думать больше и чаще необходимого. Хотя, может, это только его проблема. Что он слышит из раза в раз то, что ему не предназначено. Он не знает. Теперь не знает. Это выматывает.       А Слава лежит, даже не думая уходить. Лежит, прижимаясь всем телом в попытке согреться. Его телу все равно до одури холодно. И даже горячее тело Мирона не спасает. Теперь не спасает.              

***

      — Я скоро... — сбито выдыхает Мирон в славину шею, сжимая руками его бедра. Слава сжимает в руке край подушки, в которую утыкался лицом последние несколько минут.       — Блять, будь джентльменом и потерпи для Сони н-немного. Я тоже почти кончил.       — Хуй тебе, Соня, — хрипит Мирон, не планируя сбавлять темп.       — Ах ты сволочь... — нервно шутит Слава, кладя голову на бок и мутными глазами пялясь в стену. Его рука уже опустилась вниз, чтобы обхватить себя. — Не обрекай меня додрачивать в соло, Окс.       Мирон молчит, лбом утыкаясь во взмокшую спину Гнойного. Сейчас он не хочет думать, просто отпустить все и позволить забыть себя хоть на мгновение в оргазме. Это все, чего он хочет на данный момент. Кончить и уснуть.       — Я тебе это когда-нибудь припомню, обещаю, мужик, — Слава шипит, пытаясь поймать момент и кончить хотя бы до момента, пока Мирон не съебал в душ. Столько раз их секс заканчивался в момент, когда до оргазма доходил только Мирон, а Слава был вынужден справляться с собой сам. Повторять такое не хотелось совсем.       Карелин сдавленно стонет, утыкаясь лицом в многострадальную подушку, кончая себе на ладонь, пока Окси продолжает двигаться. И продолжает не пару секунд и даже не десять. Слава, немного передохнув после оргазма, оборачивается через плечо, немного обиженно смотря на партнера. — Мирон, ты знал, что ты еблан?       Мирон криво улыбается, вновь опуская голову и прячась от взгляда Славы. Он старался не смотреть ему в глаза в процессе. Было в этом что-то ужасно личное. Не в стиле Окси, епта.       — Кому ты че доказываешь, идиот? Альфа самец злоебучий... — Гнойный замолкает, прикрывая глаза в момент, когда Федоров останавливается, изливаясь внутри него с тихим стоном. Мирон всегда такой тихий. Бесит. — Надо же было тебе обязательно кончить НЕ первым! — продолжает жаловаться Слава, переворачиваясь устало на спину и вытягивая ноги. Чистая рука уже тянется за пачкой с влажными салфетками.       — Надо, отъебись, — Мирон перевязывает гандон и бросает его куда-то на кровать. — Выкинь, пожалуйста. Я в душ.       — Ну пиздец... — Слава рассеянно смотрит в потолок, растянувшись на кровати звездой. — Хоть пожалуйста сказал...       И Карелин, натянув спортивки, плетется на кухню, чтобы выкинуть всякий мелкий мусор. И поставить чай, конечно.       На душе гадко и погано. Хочется отмыться от этого дерьма, но невозможно. Фантомное ощущение рук Мирона на его теле преследуют его каждодневно. И никуда не спрятаться.