— Ненавижу тебя. — Я знаю.

             Язык любви Славы — близость и прикосновения, эдакий ласковый кот, вечно трущийся об своего хозяина. Каждый раз возникает диссонанс между Гнойным и Карелиным. Будто без шуток разделил себя по частям, отделив каждую эмоцию в отдельную личность.       Гнойный — агрессор, хищник, живущий по законам стаи. Гнойный рычит, кусается, забирает себе все, что хочет, и наплевать, если потом пожалеет. Гнойный не любит, Гнойный презирает. Карелин — это другое. Карелин влюбляется в слова, в жесты, в случайные взгляды и выражения лиц. Карелин вцепился в Мирона, как пиявка, и не отпускает.       Гнойный мог разъебать кого угодно и самоуверенно уйти в закат. Гнойный — это напор, вызов, желание давить на больные точки, злорадство. Слава — это парень, который греет руки в чужих карманах, ведет себя как дурак и вечно ноет о какой-то несерьезной ерунде. Гнойный плевал на чувства других. Слава иногда казался себе ебаным школьником, который не умеет держать рот на замке и надеется, что этого никто не заметит.       И вот Окси, к которому тянулись все его личности. В разной степени, но тянулись.              Он же и сам не понимает, зачем ему это надо. Мирон — мразь. Мирон — безразличная сука, которая не обернется, если Слава за его спиной захлебнется тоской. Если Карелин вдруг сольется, не предупредив, его не остановят, не схватят за руку, не спросят, а куда, собственно, ты намылился, долбоёб? И вот это бесит больше всего. Его никто не держит.       Слава врывается в квартиру Мирона, как в свое логово, будто так и надо, будто здесь его дом. Он и сам уже не помнит, когда так получилось. Когда Мирон перестал вышвыривать его сразу после секса, а просто вздыхал тяжко, закатывал глаза и смирялся. Когда его чай стал появляться на полках, а зарядка для телефона как-то случайно завалялась возле кровати. Слава просто пришёл, поставив его и себя перед фактом, что он теперь будет появляться здесь. И его не выгнали. Возможно, не выгнали вовремя. Потому что теперь стало тупо поздно. Даже для самого Гнойного.       И вот теперь он лежит на этом лысом идиоте, тыкается носом в его толстовку и пытается согреть руки о чужую кожу. Мирон — мерзкий. Занудный. Холодный. Бесчувственный.              Но вдруг Мирон — это не только тот, кого можно высмеивать в треках, а тот, чью теплую спину хочется чувствовать под ладонями?       От этой мысли Слава закатывает глаза.       — Блядь, Карелин, ну ты и дурной, — бормочет он себе под нос, перетряхивая как-то вещи в рюкзаке в поисках сигарет. — Хотя...       Это ведь нормально, да? Искать тепло там, где оно есть? И наплевать, что его тебе не предлагают, что ты сам силой вырываешь его из чужих рук, а потом пожимаешь плечами, будто ничего такого не случилось.       А вообще... кому какое дело?       Привычка общаться с собой вслух сформировалась неожиданно и случайно, хотя (справедливости ради) несколько предсказуемо. Нормальным собеседником Федоров был очень редко, чаще всего игнорируя наличие рядом с собой Славы и занимаямь своими делами в наушниках, не давая возможности что-то обсудить. Вести диалог самому с собой оказалось, на удивление, действенным решением. И как таковая потребность в собеседнике у Славы становилась не настолько невыносимой. Но по какой-то странной причине Мирон, в те дни, когда Слава был у него в квартире продолжительное время, каждый раз раздражался в течение дня. Интересно, с чем это связано?..       Проведение времени с Мироном, если это вообще блять можно было назвать так, было странным. Только рядом с Окси Карелин наконец получал возможность задуматься о себе и своих проблемах. В одиночестве или в другой компании его мысли достаточно часто сводились к Мирону.       И Слава думал, что ему ещё оставалось?       Можно было бы прекратить это. Просто встать, развернуться и больше не приходить. Вырубить телефон, не отвечать на сообщения (Слава знал, что ему не напишут), убедить себя, что этого не случалось. Что этого ничего нет и не было. Что он не проводил вечера в чужой квартире, не спал в чужой кровати, не стискивал зубы от ебаной нежности, которая рпзрывала грудную клетку, яростно, не имея возможности реализоваться.       Но ведь он не уходил. Нужно ли ему это?       Конечно, нужно. Но тем не менее...       Слава зарывается носом в толстовку Мирона, чувствуя, как собственное дыхание сбивается на мгновение. И не только у него. Хуй знает, от раздражения или ещё чего, но это всё равно приятно. Мирон держит дистанцию, но любая реакция вызывает странное удовольствие. Даже если он только раздражает, что угодно, кроме полного безразличия.              Карелин прикрывает глаза.       — Ну, значит терпи, — бормочет он себе под нос, устраиваясь удобнее.       Мирон не отвечает. И это тоже привычно.       Можно, конечно, сказать, что Слава терпит его так же. Терпит игнор, терпит холод, терпит, как будто так и надо. Терпит, потому что иначе пришлось бы признать, что его дело труба. Идти ему больше блять некуда со своей глупой влюбленностью.       Но в этой тишине есть что-то такое... Невыносимо спокойное и уже привычно устоявшееся. Что-то, от чего не хочется вставать и уходить.       И всё-таки он говорит, больше самому себе, пытаясь дать хоть какую-то вескую причину остаться. Сделать вид, что он не пропал. Что он хочет остаться самостоятельно.       — И все равно люблю тебя, пидораса.       И в какой-то момент понимает, что сказал это вслух.       Но, наверное, похуй. Мирон не услышит его, даже если сказать это ему в лицо. Так что похуй, действительно.              

***

      Слава сваливается на кухонный стул, аккуратно, на край, не желая тревожить свой многострадальный зад. Электрический чайник уже влючен и скипит совсем скоро. Пакетик уже лежит в какой-то глупой кружке с котятами. Нахуя Слава ее вообще притащил?              Он отталкивает кружку от себя на край стола, радуясь, что она отвернулась принтом от него, и опускает голову на сложенные на столе руки. Слава начинает уставать. Его лимит толерантности к этой непонятной херне с Мироном кончается все быстрее и быстрее. Он думал, что протерпит больше и дольше.       Карелин заебанно поднимает голову. Оглядывается, цепляется взглядом за всякие мелочи, которые остались от него. Чай, зарядка, носки (так и не забрал их с батареи после того как постирал, классика), жвачка, что валяется на столе, пара монет, которые он, наверное, высыпал из кармана, когда что-то искал, бычки от сигарет в пепельнице, которые курил только он. Всё это по отдельности ничего не значит. Но вместе — пиздец, как раздражает.       Как будто он здесь не просто гость. Но он именно им и был. У них все было неправильно. И это раздражало. До злых слез.       Слава трясет головой, пытаясь избавиться от этих мыслей, смаргивая ненужную влагу с глаз. Это не помогает, но щелчок чайника отвлекает.       Быть с Мироном одинаково хуево, как и не быть с ним. Когда они порознь — Славу хуевит, и он хочет к нему. Когда вместе — Славу хуевит, и он хочет сбежать. Тупик. Dead end. По английски звучит более подходяще под ситуацию.       Или Карелин слишком драматизирует, как говорит Окси иногда, он запутался блять!              Чай расслабляет тело, но не успокаивает душу. Слава нервно настукивает что-то пальцами по дереву стола, думая обо всем сразу. А потом из душа выходит Мирон, натягивая футболку на влажное тело.       — Чайник горячий, держу в курсе.       Окси кивает и щелкает кейсом. Гнойный закатывает глаза, поднимаясь со стула и оставляя недопитый чай. Действительно, какие разговоры? Они же всего лишь... Ой-...       —... да в пизду, — шепчет Слава вслух запирая за собой дверь в ванную. — Даже думать об этом не хочу.       Он опять пытается отмыться от всего. От воспоминаний, от ощущений, пытается вымыть эти глупости из головы. Не выходит. Опять и снова. И вот уже кафель становится ужасно привлекательным для того, чтобы расхерачить об него лоб и забыться на время. Слава сжимает руку в кулак, поднимает ее к блестящей от конденсата плитке и обессиленно опускает руку.       “Слава, ты драматизируешь."       А может и так. Может быть стоит успокоиться и смириться с положением, не ожидая и не требуя большего. Потому что это глупо и наивно. Может быть Славе пора повзрослеть в этом плане.       Он стоит под душем долго, дольше, чем нужно. Вода течёт уже не горячая, скорее теплая, но не противная. Обычная. Такая же, как и всё, что происходит с ним и Мироном. Не холод, не жара — что-то среднее, серая зона, где нельзя разобраться, хорошо ему или плохо.       Лоб чуть касается плитки, дыхание ровное, но мысли с каждым мгновением тяжелеют. Он хочет выйти отсюда и не думать больше, но знает, что это временно. Всё равно вернётся, накроет, даже если сейчас попытаться выкинуть это из головы.       Слава тяжело выдыхает, выпрямляется, хрустнув шеей, стряхивает капли воды с волос и закрывает кран. Стоит так ещё немного, прислушивается к тишине за дверью. Мирон, скорее всего, уже завалился на диван с телефоном, с книгой, без разницы. Может, даже уже уснул.              Может, его вообще не ебёт, что Слава всё ещё в его квартире. Слишком много “может”. Эта неопределенность сведет его в могилу.       Карелин хмыкает, берёт полотенце и закутывается в него. Разглядывает себя в зеркале, проходит по скулам ладонями, кривится. Пиздец, какой он урод. Зачем он вообще Мирону? А может из-за этого он настолько стремается возможности того, что о них узнают? Стыдится?       «Ты заебёшься когда-нибудь сам себя мучить, Карелин».       Смешно, что сам же и сказал.       Через несколько минут он выходит, кидает взгляд на диван — Мирон, как и предполагалось, там. Слава не собирается больше разговаривать, как попугай, повторяя одно то же, не хочет снова погружаться в эту бессмысленную болтовню ни о чем, которая уже, кажется, окончательно сломала ему голову. Он просто берет телефон и проверяет время. Уже поздно. Ехать на хату не хочется. Он устал и вообще.       — Я спать, — бросает он в воздух, зная, что Мирон его не слышит.       Ложится на кровать, откидывается на подушку, закрывает глаза. Кровать Окси... Пахнет Окси. Бесит. Раздражает. Но в то же время успокаивает.       Просто ещё одна ночь.       Просто ещё одна попытка выкинуть из головы то, что в ней засело.       Просто снова не получится.       Просто после он попробует снова.       И просто попробует не сойти с ума.