Моменты

В хозяйской спальне поместья Делламорте светло и тепло. За окном звонко поют ласточки. Их мелодичная трель перемежается с размеренным щёлканьем садовых ножниц. Золото утреннего света мягко стелется по полу, озаряя створку двери в дальней части комнаты, узор на ковре и бледную кожу спины и плеча Джина, отмеченные старыми шрамами. Луканис невесомо касается их, словно следуя дорожной карте. Ему нравится наблюдать за тем, как Джин спит. Во сне его лицо становится по-детски милым, не омрачённым заботами и раздумьями. Джин под его пальцами едва вздрагивает, глубоко вздыхает и ёрзает на месте в поисках удобного положения. «Не закрывай окна, пожалуйста. Не хочу чувствовать себя погребённым заживо», — как-то сказал Джин. В отличие от Луканиса, которому свет только мешал, Джину нравилось нежиться в лучах утреннего солнца. Казалось, его бледная кожа — следствие того, что он постоянно ютился в тёмных, крошечных коморках, словно инструмент, о котором вспоминают лишь тогда, когда нужно вычистить грязь и убрать мусор, а затем прячут его в самый тёмный и дальний угол. Наверное, поэтому Джин так неистово тянулся к солнцу: подставлял ему лицо, грелся в его тёплых лучах, спал с открытыми шторами, чтобы быть поцелованным им с рассветом. Впитывал жадно, пытался восполнить утраченное тепло и очень расстраивался, когда в Тревизо начинали лить сезонные дожди. В такие дни небо покрывали армады тёмных туч, полных дождевой воды. Джин сам становился грозовой тучей и тогда принимался черпать тепло от Луканиса, грея о него свои замёрзшие пальцы, утыкался холодным носом ему в шею. Казалось, ему всегда было холодно. Этот холод был фантомным воспоминанием, крепко въевшимся в память шестилетки, оказавшегося на улице в самый разгар осени, когда солнце ещё светит, но уже совсем не греет. Луканис поддаётся своему порыву и целует Джина в изгиб шеи. Его поцелуй отдаётся щекоткой, тот ворчит и заворачивается в одеяло, словно гусеница в кокон. Луканис знает, как Джину нравится дремать, наслаждаясь утренним солнцем, но не может оставить его без своих ласк. Он улыбается, когда от его касания Джин морщится и перекатывается на спину, не размыкая глаз. Луканис замечает на его носу пару бледных веснушек и тянется, чтобы отметить их своими поцелуями. — Луканис, что ты делаешь? — сонно бормочет Джин и открывает глаза, разглядывая улыбающееся лицо Луканиса перед собой. — Люблю тебя, — сдерживая смех, отвечает Луканис. Его рука аккуратно исследует складки одеяла в поисках тёплого тела. Луканис нащупывает бок Джина и оглаживает его живот. Джин замирает и едва дышит, молча наблюдая за тем, что Луканис собирается предпринять дальше. Он не знает, что последует за этим прикосновением, потому что с Луканисом нельзя быть на сто процентов уверенным. Тот дразнит его, терпеливо взращивает его желание и затем отступает, доводя Джина до исступления. Какой-то частью своего разума — той, что обычно выдаёт прагматичные и не очень радужные прогнозы, Джин знает, что Луканис оставит его ни с чем. Что это показательное выступление среди раннего утра — лишь часть хладнокровного замысла: вытащить Джина из сонной неги и завладеть его вниманием. Джин поддаётся, и Луканис всё утро ходит довольный, как кот. Но отчего-то Джин уверен в том, что тот совсем позабыл о том, что не в правилах Джина оставлять любой выпад в свою сторону безнаказанным. Джин не подаёт вида, но он лишь ждёт подходящего момента, чтобы нанести свой удар. У Луканиса острое чутьё, и он может читать его, как открытую книгу, но лишь потому, что Джин позволяет ему это делать. В те моменты, когда это действительно необходимо или Джин включается в игру, он надевает на лицо одну из своих фирменных масок и прячется за ней, обманывая ожидания Луканиса. Как сейчас, когда Джин в нетерпении ёрзает на высоком стуле, сидя на их огромной кухне, захлёбываясь слюнями, пока Луканис жарит ему на завтрак чуррос. Он не разрешает ему выпить кофе перед десертом, аргументируя это тем, что Джин испортит себе весь аппетит и не сможет насладиться лакомством как следует. Обычно люди за пределами Антивы предпочитают начинать завтрак не с десерта, но Джин не из их числа. Несмотря на культурные особенности, меню Луканиса и Джина разнообразное. Кухня южных регионов Антивы смешалась с северной. Паэлья и ризотто, чуррос и канноли. Всё перепуталось, переплелось, да так крепко, что невозможно отделить одно от другого. Они и сами спутались, крепко сплелись в тугой узел. Не разорвать, не распутать. «Северный» Луканис — знойный, горячий, как жарко растопленная печка, его кожа бронзовая, напоённая солнцем, а глаза будто тёмный шоколад. Он манящий, страстный. За его привычным хладнокровием прячется властная натура. «Южанин» Джин — другого поля ягода. Его кожа белая, как первый снег, голубые глаза словно синий лёд. Его прикосновения обжигают холодом. Он тихий и сдержанный. По его лицу никогда не поймёшь, о чём он думает. Он прячет свои эмоции в себе, но он чувственный и нежный. «Фарфоровый», — как сказал однажды Виаго. Однако это не мешает Джину становиться жёстким, когда это касается работы или безопасности близких ему людей. Луканис бы сказал, что в Джине мало типичных черт антиванца, если не считать любви к спонтанным, необдуманным поступкам и лёгкую жестикуляцию руками, когда он взволнован или зол. Луканис любит все особенности Джина. Каждую его чёрточку, каждую закавыку. Любит его всего — с головы до пят, даже когда он начинает вредничать без, казалось бы, видимой причины. — А ну-ка руки прочь! — Луканис отворачивается от плиты и легонько шлёпает Джина по тыльной стороне ладони щипцами, зажатыми в руке, когда видит, как он тянется за готовой порцией чурроса. — Эй, не жадничай, — обиженно ворчит Джин и трёт ладонь, на которую приходится чёткий и быстрый удар кухонной утвари. — Потерпи ещё минут десять, ладно? — Луканис бросает на Джина недовольный взгляд и возвращается обратно к приготовлению завтрака. — Десять?! — Джин взрывается недовольством, глядя на прямую спину Луканиса из-за кухонного острова, разделяющего их. Вместо ответа тот лишь терпеливо склоняет голову набок и глубоко вздыхает. — Не вздыхай на меня! — восклицает Джин. Чувство неудовлетворённости и голода делают его нервным и нетерпеливым. — Я просто вздыхаю, — спокойно отвечает Луканис, не оборачиваясь к Джину, который тем временем сооружает из поваренной ложки и кусочков пергамента настольную катапульту. — Тогда не вздыхай без причины, — ворчит Джин. Высунув кончик языка, он намечает траекторию полёта бумажного снаряда. Луканис в очередной раз вздыхает и закатывает глаза. Он перекладывает на дно глубокой миски горячие чуррос и ставит её на середину кухонного острова. — Почему ты такой вредный? — сетует Луканис, когда бумажный снаряд попадает ему в аккурат в лоб. Он поднимает взгляд на Джина. Тот доволен тем, что попал точно в цель, а завтрак наконец-то готов. Однако он медлит, боясь, что Луканис снова отлупит его по рукам за поспешность, но голод притупляет чувство страха и неуверенности, и потому Джин всё же решается попробовать. — Я не вредный, — отвечает Джин, набивая рот сладким лакомством. Кофе на плите тем временем медленно покрывается плотной ароматной пеной. — А вот ты — другое дело. Утром разбудил, обласкал меня, а потом сбежал. И это не говоря о том, что ты морил меня голодом. Так что сегодня тебе отведена роль злодея, а не мне. — Джин указывает на невозмутимого Луканиса ложкой, бывшей минутой ранее частью настольной катапульты. — Я не сбегал, — парирует Луканис. — Я пошёл готовить завтрак, потому что, по твоим же словам, ты был жутко голодный. Будучи обстрелян бумажными снарядами и обвинён в пренебрежительном отношении, Луканис едва не упускает момент, когда кофе полностью готов. Он умолкает и отворачивается от Джина, продолжая заниматься утренней рутиной. Берёт из навесного шкафчика две кофейные пары из искусного фарфора и ставит на стол. Снимает с плиты турку с кофе и разливает напиток по чашкам. Себе — чуть больше, а Джину — меньше, потому что знает: тот предпочитает добавлять в свой кофе молоко. Он бы мог потратить ещё какое-то время и взбить молоко в пену, чтобы сделать для Джина капучино, но тот был чересчур сварливым с самого утра. Луканис решает не спорить с Джином и даёт ему время, чтобы как следует утолить голод и насладиться утренним кофе, больше не вовлекаясь в бессмысленный спор. После завтрака они переходят в гостиную. Пока Луканис занимается бумажной волокитой, связанной с его обязанностями Первого Когтя, Джин разбирает входящую корреспонденцию. Несмотря на то что Джин больше не руководит отрядом и не сражается против богов, его союзники часто присылают ему письма с просьбами о помощи. Эти прошения — рутина для Джина, и, если бы не щедрое вознаграждение, которое он получал за каждое из них, он бы уже давно отказался от их выполнения. Помимо прошений от старых союзников, Джин выполняет работу консильери Первого Когтя. В его обязанности входит оказание поддержки Первому Когтю и разрешение споров между Домами Воронов. Грызня и конкуренция внутри гильдии — обычное дело. Редко удаётся разрешить споры без убийств. Однако Джин выкладывается каждый раз по максимуму и подключает всё своё обаяние, чтобы уладить конфликт без лишнего кровопролития. Поделить сферы влияния, уладить вопросы по контрактам, наладить шаткий мир в конце концов — вот малая часть того, чем он занят с утра и до поздней ночи. Несмотря на плотный график, Луканис, по мнению Джина, пребывает в полной уверенности в том, что ему удастся спихнуть вопросы по содержанию усадьбы на него. Джин упрямится, не желая участвовать в этом ни под каким предлогом, а Луканис продолжает убеждать его принять предложение, даже не единожды получив отказ. Луканис аккуратно начинает этот разговор снова, но день выдаётся для этого неудачный. Джин злопамятный, и даже прекрасного завтрака недостаточно для того, чтобы позабыть обиды и нивелировать весь нанесённый Луканисом утром урон. — Дыхание Создателя, как вообще в этом разобраться? Откуда я знаю, нужны ли новые обои в столовую? — Джин отвлекается от чтения письма и обращает своё внимание на Луканиса, вид которого красноречиво говорит о том, что тот глубоко несчастен. Тот тяжело вздыхает и бросает на Джина неопределённый взгляд. — Даже не начинай. Я не буду этим заниматься, — коротко отвечает Джин, отпивает из чашки свой второй по счёту кофе и невозмутимо возвращается к чтению писем. — Это и твой дом тоже, — пытается возразить Луканис, на что Джин выдаёт смешок. — Ну уж нет. Я тут живу, да, но дом не мой, так что и проблемы по его содержанию не мои. — Джин, ну пожалуйста. Прояви милосердие. — Так же, как и ты ко мне этим утром? Это был триумф. Джин продолжает невозмутимо заниматься рутинными делами, явно ощущая, как Луканис прожигает его взглядом насквозь. Звенящая тишина, образовавшаяся между ними двумя, нарушается только треском поленьев и шуршанием пергамента. Приглушённый свет от огня подсвечивает лицо Луканиса, придавая ему немного зловещий вид, но Джина этим не пронять. — Что, если я попрошу тебя, стоя на коленях? — вкрадчиво вопрошает Луканис. Джин поднимает на него взгляд, внимательно наблюдая за его действиями. Судя по тому, что его тон сменился, он решил выбрать другую тактику и взять Джина измором. — Никто из Дома Делламорте не стоит на коленях, — невозмутимо отвечает Джин и деловито закидывает ногу на ногу. С лёгкой улыбкой он наблюдает за тем, как Луканис надвигается на него. Как аккуратно откладывает свои рабочие бумаги в сторону, сползает с дивана и приближается к Джину. Ладонь Луканиса отзывается жаром на его бедре. — Джин, что ты на это скажешь? — Луканис с хитрой улыбкой тянет парня за отвороты рубашки и вовлекает его в глубокий, влажный поцелуй. — Что, если я так попрошу? Джин закрывает глаза и шумно выдыхает, когда Луканис начинает покрывать поцелуями его шею. Он знает каждое его чувствительное место, где ласкам стоит уделить больше внимания. Джина это сводит с ума, но он не собирается просто так сдаваться. — Нет, — Джин пытается отползти назад и отталкивает руку Луканиса, когда он начинает возиться со шнуровкой на его штанах. — Не хочу, чтобы твоя бабушка застукала нас… — Катарина уехала навестить свою давнюю подругу. Её не будет все выходные, — шепчет Луканис, продолжая наступать на Джина. — К тому же, в это крыло она не заходит, потому что, как она выразилась, нам нужно больше личного пространства. — Значит, сюда зайдёт кто-то другой, — парирует Джин, но не очень убедительно. Его голос дрожит, когда рука Луканиса обхватывает его эрекцию. Он не желает поддаваться на эти дешёвые манипуляции, но его тело красноречиво требует большего ещё с самого утра. — Не упрямься, Джин. Позволь мне загладить свою вину, — говорит Луканис, и его мягкий, тихий голос доносится до разума Джина словно сквозь толщу воды. — Это ничего не изменит… — голос Джина срывается на шёпот, когда его обнажённой плоти касаются любимые губы. — Я не буду подбирать обои в столовую. Даже не… О, Создатель… Возбуждение накатывает на Джина приливной волной. Ощущение влажного, горячего рта, чувственного танца языка, скользящего по головке члена, толкают Джина в объятия экстаза. Луканис скользит руками по его бёдрам и задирает рубашку, оглаживая плоский живот. Его прикосновения кажутся Джину обжигающими. Луканис ласкает его медленно, почти неторопливо, но Джин слишком чувствительный, нетерпеливый. Луканис поднимает на него взгляд. Бесстыдно наблюдает за тем, как Джин закусывает губу, смотрит на него в ответ осоловевшим взглядом своих голубых глаз. Его длинные ресницы трепещут, а щёки краснеют. Он кажется таким серьёзным, когда между его бровей залегает морщинка. Луканис не может налюбоваться им. Джин кажется ему таким красивым. Самым прекрасным существом на всём белом свете. Джин обрывает зрительный контакт и запрокидывает голову на спинку дивана. Он жадно хватает ртом воздух, когда Луканис наращивает темп и интенсивность ласк. Напряжение в теле Джина нарастает с каждым движением губ и рук Луканиса, грозя обрушить на него лавину восхитительного оргазма. Джин протягивает руку к Луканису, гладит его по щеке. Его движения рваные, напряжённые. Он запускает дрожащие пальцы в его волосы, сжимает их в кулаке. В этом жесте ни намёка на грубость, лишь страсть и любовь. Джин подаётся бёдрами навстречу и рвано вздыхает. Он как никогда близок к разрядке. Не может контролировать своё тело, перестать двигаться. Джин ведёт рукой по волосам Луканиса на затылке. Усиливает напор, вынуждая его взять в рот глубже, ласкать его чаще. И он великодушно поддаётся, одержимый идеей вознести Джина на вершину блаженства. Джин ничего не видит. Всё вокруг кажется смазанным. По его шее скользит капля пота и теряется за отворотами рубашки. Его обнажённая мокрая кожа сверкает, словно первый снег в солнечном свету. Он кажется Луканису разнузданным, развратным, таким желанным. Хочет получить каждую каплю наслаждения от него. — Хочу тебя. Сейчас, — Джин, как всегда в такие моменты, безапелляционный, категоричный. Тянет Луканиса на себя, завлекает его поцелуем, разделяя с ним свой собственный вкус. Дрожащими пальцами Джин расстёгивает его жилет и рубашку. Нетерпеливо дёргает на себя шнуровку его штанов. Обнимает Луканиса, будто капкан свою жертву. Не даёт выпутаться из своих объятий. Ни шанса на спасение, ни на отречение. Они меняются местами. Теперь Джин ведёт их на пути к блаженству. Он седлает Луканиса, прижимается к его члену своим, двигается размеренно, хватается за его плечи крепко, до боли и побеления в костяшках пальцев. Дышит часто и рвано, пока Луканис поджигает его своими ласками. Он смазано и грубо целует Джина, делит с ним одно дыхание на двоих. Вбирает в себя каждый его стон и мольбу, по-хозяйски исследует его рот. — Луканис… Я не могу больше… — голос Джина, наполненный наслаждением, льётся в уши Луканиса подобно мёду. Он прижимает Джина к себе, утыкаясь ему в ключицы, пытается дотянуться до подбородка и шеи, чтобы отметить их поцелуями. — Давай вместе… — срываясь на шёпот, говорит Луканис. Он запускает руку в волосы Джина, когда тот опускает голову ему на плечо. Поцелуи Джина ощущаются на коже, как пощёчина, как удар, а бронзовая кожа горит в тех местах, где его губы оставляют свой след. Не размыкая своих объятий, двигаясь с Джином в едином темпе, Луканис чувствует, как напрягается тело Джина, а дыхание, будучи неровным, — затихает. Он и сам чувствует, будто время замедляется, прежде чем взорваться на миллионы осколков. Он рассыпается, перестаёт существовать, растворяется в Джине, сливается с его наслаждением. Они оба замедляются, сидят неподвижно, собирая себя по частям, пока дыхание не становится ровным, а сердцебиение размеренным. Их сердца бьются в унисон. Луканис чувствует это своим телом. Тепло тела Джина, его сладкий запах с терпкой нотой пота сводит его с ума. Демон в теле Луканиса довольно урчит. — Луканис… — Джин отстраняется от Луканиса и смотрит на его потерянное, расслабленное после оргазма лицо. Цепляется за его рубашку своими тонкими длинными пальцами, путается в его отросших тёмных волосах. Джин и сам кажется немного дезориентированным. Луканис молча смотрит на него в ответ, и его глаза говорят красноречивее слов. Он тянется к Джину, нежно заключает его лицо в свои ладони и целует. Долго и неторопливо. — Так что насчёт обоев? — невозмутимо интересуется Луканис, с трудом оторвавшись от губ Джина. Он пытается сдержать свой смех и осознаёт, насколько это бесчеловечно — пытаться прогнуть Джина после столь восхитительного секса, но обои сами себя не выберут и не поклеят. — Я так и знал, — утомлённо вздыхает Джин. Он легко улыбается Луканису и гладит его по волосам. — Ты же понимаешь, что, если я что-то сделаю не так, Тейя и Катарина от меня мокрого места не оставят? — Ты не можешь сделать что-то не так, — отвечает Луканис, заправляя Джину за ухо выбившуюся прядь волос. — Это же ты. — Перестань, — Джин кажется смущённым, но комплимент из уст Луканиса звучит прекрасно. — Ты забыл, что я ходячая катастрофа? — Это не так, — парирует Луканис. — Но даже если взять в расчёт твои импульсивные поступки и импровизацию, то ты всегда отлично справлялся. Мы убили богов под твоим началом. Уж обои-то в столовую нам под силу выбрать. — Поклейка обоев кажется страшнее убийства двух бессмертных богов, — смеётся Джин, будучи на грани того, чтобы сдаться. Полностью капитулировать. Доводы Луканиса кажутся ему логичными, и к тому же он умеет просить, как следует, так, чтобы Джин соглашался. — Ладно, Луканис, твоя взяла. Я посмотрю, что можно сделать. — Спасибо, Джин, — Луканис ликует, потому что он получил от этого дня всё, о чём только можно мечтать. — Я люблю тебя, и ты — моё самое большое сокровище. Без тебя я бы не справился со всем этим. — Ты говорил это и не один раз, — замечает Джин. — И я готов повторять это хоть каждый день, если тебя это сделает счастливым. Луканис ёрзает на своём месте, и Джин сползает с него, оказавшись рядом с ним на диване. Они оба выглядят помятыми, но счастливыми. Луканис — тем, что его головная боль прошла, и ему не нужно больше заботиться о вещах, в которых он ничего не смыслит. Джин — потому что сумел набить себе цену и получить от Луканиса не только ласку и прекрасный секс, но и лишнее подтверждение его безграничной любви. — У нас определённо какая-то особая тяга к занятию любовью на диванах, — отшучивается Джин, наблюдая за тем, как Луканис поднимается со своего места и пытается справиться со злосчастной одеждой. — Ты преувеличиваешь, — отвечает он и протягивает свою руку Джину. — Пойдём. Примем душ и выпьем кофе, а затем я сделаю тебе пиццу. — Звучит отлично, — Джин хватается за протянутую руку Луканиса и рывком поднимается с дивана. Его ноги до сих пор ощущаются ватными, он идёт вразвалку, обнимая одной рукой своего любимого. Эта их игра — без конца и края. Они играют в неё каждый день, словно ведут шахматную партию, где от тонкого филигранного расчёта хоть что-то зависит. На самом же деле в этой игре нет победителей и проигравших. Лишь два влюблённых друг в друга идиота, которые наслаждаются каждым мгновением рядом. Будь то сон, секс, еда или выбор обоев в столовую.