Моменты

Луканис открывает глаза и тяжело вздыхает. Глубокая ночь укрывает небеса пуховым одеялом, зажигая мириады звёзд на сапфировом полотне. Их мерное мерцание создаёт иллюзию спокойствия. Сияние бледной луны проникает в комнату через высокие окна, наполняя её холодным светом. Оглушительная тишина бьёт по ушам, забирается внутрь тела, сворачивается у сердца клубком. Её господство нарушается мерным дыханием Джина, крепко спящего рядом. Его голова тонет в мягких подушках, словно в облаках. Тиканье часов отзывается в мозгу Луканиса, словно ударами молота. Он не может уснуть. Снова. И дело вовсе не в тёмной сущности, дремлющей внутри его тела. Он больше не чувствует себя так, словно на него охотятся из тьмы, что день за днём от него почти ничего не остаётся. Он больше не боится оступиться и потерять себя. Демон — не причина его бессонницы. Он лишь побочный продукт пережитого им кошмара, который, несмотря на время, продолжает преследовать его день за днём. Воспоминания одолевают Луканиса: фантомные крики и удушливый запах крови, рычание демонов и скрежет их острых коготков о стены камер. Он смахивает с себя наваждение и садится в постели. Ему на мгновение кажется, будто он не дома с Джином, а снова в своей камере. Стены комнаты начинают смыкаться вокруг него. Ночная тьма кажется удушливой, и Луканис больше не может противиться этому чувству. Он свешивает ноги с кровати, касаясь ступнями пушистого ковра. Мягкий ворс кажется парадоксально незнакомым, будто Луканис ожидает почувствовать холодное прикосновение земли под своими ногами. Луканис поднимается с постели и тихо ступает в объятия ночи. Передвигается неторопливо, отмеряя каждый свой шаг. Ему не хочется разбудить Джина. Он не должен видеть его таким: измученным, одолеваемым своими страхами и старыми воспоминаниями. Он тихо выскальзывает за дверь спальни. Аккуратно, стараясь не создавать шума, делает несколько шагов по длинному, тускло освещённому коридору усадьбы и устало вздыхает. Теперь больше не нужно красться, притворяться, будто с ним всё в порядке. Он остаётся наедине со своей бессонницей, своей травмой. И всё же он не один. Луканис чувствует, как демон внутри недовольно шевелится, словно зверь приподнимает голову, навостряет свои уши, наблюдает за ним из темноты. Луканис игнорирует его незримое присутствие. Невесомо касается пальцами стен, гладких перил и створок дверей. Направляется на кухню, потому что это место встреч всех полуночников, бродящих во тьме. В кухне царит мягкий полумрак. Последнее полено, подброшенное за день слугами, тихо тлеет в камине. Лунный свет преследует Луканиса и здесь. Льётся волнами через окно, перетекает на пол, струится по навесным шкафам и кухонному острову. Луканис по привычке достаёт из шкафчика турку и ставит на кухонную тумбу. Смотрит на неё пару минут в раздумьях и убирает обратно. Очевидно, старая привычка заливать все свои проблемы кофе больше не работает. Нужно что-то другое. Он медлит, но всё-таки решается. Достаёт из серванта стакан с толстыми резными стенками и ставит на кухонный остров. Берёт в руки бутылку тевинтерского виски, подаренную им с Джином Нэв, и несколько секунд смотрит на неё, размышляя над тем, в какую очередную пропасть он скатывается, раз пытается бороться с бессонницей подобным образом. Как же сильно он устал, что вынужден теперь топить свою беспомощность в алкоголе. Это не в его стиле. Но Луканис теперь вообще не уверен в том, что от него прежнего хоть что-то осталось. Однако размышления и чувство вины не помогают ему справиться со своей проблемой. Думая об этом, Луканис одним быстрым движением откупоривает бутылку и наливает себе порцию виски. Небрежно отставляет бутылку в сторону и, опираясь руками о кухонный остров, тяжело вздыхает. «Ты. Не должен. Быть здесь», — голос Злости резонирует внутри черепа Луканиса. — «Ты обещал. Покинуть. Это место». — Я знаю, — отвечает Луканис и думает о том, как, должно быть, он выглядит со стороны, ведя сам с собой диалог. «Тогда уходи. Просто. Иди обратно. Вернись. Ты обещал. Заключил договор». — Я знаю! — восклицает Луканис и осекается. Вместо того чтобы оправдываться перед демоном в том, что он снова нарушает их негласный договор, Луканис припадает к стакану с виски и делает несколько глотков, почти не ощущая вкуса напитка. Крепкий алкоголь обжигает горло, туго связывает его в узел, и Луканис какое-то время просто глубоко дышит в попытке прийти в себя. «Ты обещал. Бежать. Отомстить. Жить». В отличие от Злости, Луканис не настроен спорить. Он игнорирует голос в своей голове. Низкий. Вибрирующий. Скрипучий. Правдивый. Он обещал. Думал, вернее, был уверен в том, что ему по силам выполнить часть договора. Луканис и вправду пытался. Но ему временами казалось, что он сходит с ума. Будто реальность распадается на части. Тогда, будучи пленником, он отринул все чувства, кроме одного. Он пытался сосредоточиться на мести, но иногда думал о том, что это единственно верное решение привело его к полному безумию. Теперь ему часто казалось, что он не может очнуться от этого кошмарного сна, потому что он продолжал непрерывно преследовать его. Не спать было проще. Тогда в реальность не закрадывались отголоски воспоминаний. Его кошмар не сливался с реальностью. Но он давно не был уверен. Быть может, это отголоски прекрасного сна врывались в его кошмар наяву. Всё смазывалось, смешивалось, не позволяя Луканису толком отделить зёрна от плевел. Это было мучительно — не знать наверняка, что правда, а что ложь. Вся его жизнь казалась сном, прекрасным и счастливым, но прошлое продолжало преследовать его. И потому Луканис не спал, слонялся по усадьбе словно сомнамбула. Коротал часы, прежде чем усталость возьмёт своё. Засыпал под утро и просыпался через пару часов, чтобы снова зацепиться за реальность. За то единственное, что удерживало его на грани здравомыслия. Джин был тем самым якорем, что не давал Луканису окончательно уплыть в море своих переживаний. Держась друг за друга, они нашли баланс, гармонию в том, как переживать тяжёлые времена. Джин залечивал его раны своей терпеливой любовью, в то время как спокойная уверенность Луканиса помогала другому в те тяжёлые часы, когда тот чувствовал тревогу или страх, вызванные его мятежной натурой. Луканис мог не знать этого, но Джин был прекрасно осведомлён о том, что тот продолжает страдать от депривации сна, и он помнил период, когда было особенно тяжело. Тогда Луканис почти перестал спать, и даже присутствие Джина рядом перестало оказывать на него благоприятный эффект. Лекарства и отвары трав так же не приносили никакой пользы, как и слова Джина, которые Луканис с присущим ему упорством старательно игнорировал. Ночь за ночью Джин просыпался один в холодной постели. Он выскальзывал из их спальни, садился у балюстрады в коридоре и едва дышал, прислушиваясь к звукам. Джин точно знал, что Луканис бродит где-то внизу. Бывало и так, что Луканис одевался и уходил из дома, чтобы погулять в одиночестве: в саду, спуститься к морю или подняться на гору. В то место, где в летний период, когда день длится непозволительно долго, а ночь — едва ли пару часов, полотно чернильного неба с холодным мерцанием миллиардов звёзд припадает максимально близко к земле. Тогда Джин принимался искать Луканиса, чтобы успокоить и утешить его, разделяя с ним его бессонницу. В конце концов это становится для Джина привычным ритуалом, одним из тысячи, которые он повторяет бесконечное множество раз изо дня в день. Спустя приличное количество таких ночей Джин не оставляет попыток обсудить с Луканисом его бессонницу, как и праздные разговоры, чтобы таким образом увлечь его, помогая забыть о проблемах. Иногда, когда ему особенно кажется, что разговоры бессмысленны и Луканису просто нужна компания, он находит его в доме или саду, садится рядом, поджимая колени, и молчит, ожидая момента, когда усталость окончательно одолеет его. Тогда парень берёт Луканиса за руку и уводит наверх, в их спальню, раздевает и укладывает его обратно в кровать. А затем, обнимая, слушает, как минута за минутой его дыхание выравнивается, и он погружается в глубокий, но недолгий сон. И так раз за разом, пока бессонница Луканиса не достигает своего апогея именно в этот день. В эту ночь Джину казалось, что он едва уснул, хотя на самом деле время близилось к утру. Привычным движением он откидывает от себя пуховое одеяло и поднимается с кровати, потягиваясь и сонно зевая. Оглядевшись, Джин замечает аккуратно висящую на спинке кресла рубашку Луканиса. Одно это означает, что он дома, а не ушёл бродить по округе. В последнее время Луканису пришлось прекратить свои ночные прогулки, потому что каждый раз, когда он уходил и возвращался домой, он обнаруживал Джина, ожидающего его на крыльце их дома. Джин надевает рубашку Луканиса, потому что это единственное, что он может разглядеть в темноте, и затем выскальзывает из спальни. Внизу, сквозь лестничную балюстраду, Джин замечает тусклый огонёк керосиновой лампы, освещающий гостиную. Схватившись за лестничные перила, Джин аккуратно спускается вниз и проходит в гостиную. Он устало вздыхает, увидев Луканиса. Он стоит, оперевшись рукой о высокое стеклянное окно, за которым открывается вид на сад. Луканис задумчиво смотрит на аккуратно подстриженную живую изгородь, ровные ряды садовых роз. Ночь светлая и ясная. Холодное сияние луны подсвечивает белые грозди цветов бузины и крупные, правильной формы цветы жасмина, растущих вдоль одной из стен усадьбы. Луканис оборачивается, заметив присутствие Джина, и отворачивается, продолжая созерцать вид за стеклом. Джин замечает, что во взгляде Луканиса едва мелькает искра недовольства, вызванная тем, что тот в очередной раз таскает его одежду. Луканис ничего не говорит по этому поводу, и Джин расценивает это как знак, что тот слишком измучен, чтобы начинать высказывать ему своё недовольство. Джин делает несколько шагов по направлению к Луканису, когда он наконец-то заговаривает с ним. — Джин, иди наверх. Ты же знаешь, что нет никакого смысла сидеть со мной всю ночь, — говорит Луканис и, оборачиваясь к Джину, стоит там в одних штанах и без рубашки, которая теперь была на Джине. — Заткнись, — Джин подходит к Луканису и прижимается к нему сзади, целуя основание шеи и крепко обнимая его. — Я просто хочу побыть с тобой, вот и всё. Несмотря на прохладную ночь, кожа Луканиса ощутимо горячая. Под ладонями Джина размеренно бьётся его сердце. Джин утыкается ему в плечо, ощущая, как Луканис глубоко вдыхает и берёт его за руку в попытке отстраниться, но Джин перехватывает инициативу на себя и сам берёт его за руку, тянет на себя, увлекая. — Пошли, — говорит Джин с лёгкой улыбкой и лишь сильнее тянет Луканиса на себя, когда тот отказывается просто так подчиняться. С ним никогда не бывает так просто, и Джину это нравится. Луканис заинтересован, и парень уже это считает своей победой. Тот не любит неопределённостей, но слишком измучен, чтобы сопротивляться. Джин усаживает Луканиса на диван, но не отпускает его руки. Вместо этого он смотрит на него внимательно, не скрывая изучающего взгляда. Джин хочет знать правду — ту, что Луканис предпочитает скрывать от него; вместо того чтобы высказаться о том, что мучает его этими ночами, он предпочитает слоняться по округе в одиночестве. — Не ровен час, кто-нибудь сочинит байку о призраке, бродящем по длинным пустым коридорам усадьбы Делламорте, — Джин пытается разрядить обстановку, но выходит у него так себе. — Может, даже имя ему придумают и легенду. Вроде той, где убитая жертва после смерти начинает преследовать своего убийцу. Луканис вымученно улыбается, и Джину кажется, что он немного оттаивает. Тогда он идёт в наступление. Это похоже больше не на шахматную партию, а на бег по льду. Нельзя быть на сто процентов уверенным, что от лишнего движения лёд не треснет, погружая тело в холодную воду. — Расскажи мне, — шепчет Джин. Он кажется уверенным в себе, и Луканис даже почти поддаётся, когда утомлённо вздыхает. От него разит выпивкой, и Джину это не нравится, но сейчас это ему на руку. Алкоголь отлично развязывает язык и обнажает истинные чувства. Джин выбирает подходящий момент, чтобы вскрыть этот нарыв. — Не могу уснуть из-за воспоминаний о Костнице, — тихо говорит Луканис. Его голос уставший, сонный или пьяный. Джину сложно понять. — Мне иногда кажется, что я всё ещё там, а иногда думаю, что твоя любовь и поддержка — это всё сон, который я сам себе выдумал, чтобы окончательно не сойти с ума. — Ох, amore mio. Мне так жаль, — говорит Джин и целует пальцы Луканиса, зажатые в своей руке. — Посмотри на меня, Луканис. Моя любовь не выдумка. Я реален. Твоя жизнь реальна. Тебе не нужно больше выживать. Ты дома, а не в Костнице. — Я всё время думаю об этом… — начинает говорить Луканис, но на полуслове умолкает. — Не знаю почему. Я думал, что смирился с тем, что случилось. Пережил заточение, предательство, одержимость. Принял титул Первого Когтя, хотя никогда этого не хотел. И мне казалось, что я всё делаю правильно, но почему-то я чувствую, будто что-то потерял. — Это нормально, — Джин больше не может сдерживаться и прижимается к Луканису. — Никто в здравом уме не смог бы пережить подобного без последствий. И ты потерял целый год своей жизни, члена семьи, свою прошлую жизнь. Но ты многое и приобрёл: полезные связи, верных друзей, любовь, титул. Да, ты не хотел становиться Первым Когтем, и я знаю, как порой тебе бывает тяжело, но твоё новое положение даёт тебе возможности. Тебе больше не нужно подчиняться правилам, бояться кого-то разочаровать. И, Луканис, послушай. У тебя хорошо получается. Ты довольно прагматичен и инициативен. Да, у тебя есть недостатки, но тебе повезло, что я рядом. — Возможно, ты прав, — кивает в ответ Луканис и опускает взгляд на их переплетённые руки. — Тебе нужно время, чтобы справиться со всем этим. Как следует примириться. Ты довольно упрям, знаешь ли. К тебе даже дух целеустремлённости привязался, — Джин легонько толкает Луканиса в плечо, и тот вымученно улыбается ему. — Я не знаю, под силу ли времени исцелить меня, Джин. Иногда я не уверен в том, что это вообще возможно. — Тогда давай уйдём. Оставим всё позади. Уверен, желающих занять наши места найдётся предостаточно. — Что? О чём ты говоришь? — Луканис кажется немного обескураженным предложением Джина, а тот как ни в чём не бывало продолжает визуализировать их совместное будущее. — Поедем в путешествие. Может, проведаем Нэв и поможем ей раскрыть какое-нибудь убийство или очередной культистский заговор? Или поедем на юг. Ввяжемся в какие-нибудь интриги в Орлее. Или, быть может, заведём мабари в Ферелдене. — Ты же не любишь холод, — замечает Луканис, сдерживая смешок. Ему кажется, что Джин шутит, но его выражение лица серьёзнее некуда. — Ради тебя я пожертвую всем, Луканис. Лишь бы ты был счастлив, — уверяет Джин и привлекает Луканиса к себе. Целует его нежно и неторопливо, пока Луканис не отстраняется. — Джин, это, конечно, заманчивое предложение, но я не хочу, чтобы ты жертвовал своим комфортом и жизнью ради меня. Здесь наш дом, наша семья. Мы не можем всё бросить. — Тогда я буду держать тебя за руку, пока тебе не станет спокойнее. Буду оберегать твой сон и гнать прочь твои кошмары до самого утра. Буду рядом, чтобы выслушать и помочь. Ты не один, Луканис. Мы справимся с этим вместе, — Джин убедителен, но Луканис слишком упрям, чтобы просто так поверить в то, что стратегия Джина сработает. Эта неуверенность явно отражается на его лице, и Джин утомлённо вздыхает, пытаясь собраться с силами. Убеждать в чём-либо Луканиса — всё равно что толкать огромную каменную глыбу. Так же тяжело и бессмысленно, но, к счастью, Джин не первый день знает Луканиса. Он подбирает к нему правильный ключик, и это срабатывает с ним. — Иди сюда, — Джин ложится на диван. Он узкий, и места хватает только для одного, но это обстоятельство ему только на руку. Джин тянет Луканиса на себя и заставляет его лечь тоже. Луканис наваливается на Джина и скатывается чуть в сторону, пытаясь втиснуться между ним и спинкой дивана. Луканис кладёт голову Джину на грудь, и он тут же обнимает его одной рукой, а второй с усилием тянет на себя сложенный плед, который лежит за его спиной. Джин разворачивает его и укрывает им Луканиса, чтобы утром он не замёрз. Какое-то время они ёрзают на узком диване в поисках удобного положения под тихое ворчание Луканиса, сетующего на то, что они вообще-то могли просто вернуться в свою постель, а не ютиться вдвоём на узком диване внизу. Джин молчит и лишь устало вздыхает, поглаживая Луканиса по голове. Запускает руку под плед и массирует его плечи, проходится подушечками пальцев вдоль каждого позвонка, до которого может дотянуться, а затем перебирает жёсткие пряди его волос, убирает от лица те, что падают ему на глаза. Гладит излом бровей и задерживается на том месте, где поселилась едва заметная морщинка от того, что он часто хмурится. Следует дальше лёгким движением вниз по переносице и до кончика носа, к тонкой линии губ, к скулам и подбородку. С закрытыми глазами Луканис слушает, как бьётся в груди сердце Джина. Его последовательные ласки оказывают на него седативный эффект. — Ладно, Джин, — говорит сонным голосом Луканис. — Твоя взяла. То, с какой нежностью Джин прижимает Луканиса к себе, даёт тому осознание того, что только в его объятиях он может расслабиться и почувствовать себя в безопасности, и неважно где они окажутся — в Тени, среди руин замка, деля одну тонкую лежанку на двоих, укрытые плащом Луканиса, или высоко в горах, где небо грозится в любое мгновение обрушиться на них с мерцанием бесконечных звёзд, или, как сегодня, лёжа на диване, в усадьбе Делламорте под пледом. Осознание этого мелькает яркой вспышкой в измученном разуме Луканиса, словно сгоревшая в атмосфере комета, и оседает где-то в глубине его сердца, заставив бессонницу отступить прочь, разгоняя мрак страха и тревоги мягким тёплым светом любви к юноше, что обнимал его, едва касаясь губами его виска.