За масками

— Том, ты сегодня рано! — продавщица небольшого магазинчика почти в центре улицы Мейн-Роуд обворожительно улыбнулась молодому человеку и ловко поставила на прилавок выученный наизусть заказ, который он делал уже несколько лет.       Две банки светлого пива «Miller», пачка сигарет «Winston» и небольшая буханка очерствевшего хлеба — Реддл всегда покупал одно и то же, а после шёл в небольшой ларёк неподалёку за свежими овощами. Мясо он никогда не брал — всем работникам мясокомбината перепадали обрезки. Мак-Кинли не ворчала по этому поводу, как все остальные, — милый Том всегда отдавал ей свою долю. Пусть мясо и было не совсем хорошим, уже слегка воняющим, но суп и небольшие котлеты получались из её рук просто божественными. Она с радостью кормила внуков и дочь, а также отдавала маленькую кастрюльку Реддлу — в благодарность.       Она вытерла потные ладони о застиранный фартук и пристальным взглядом осмотрела туловище мужчины — худощав, но руки сильны, — однако с советами не лезла. Всё-таки Том был сиротой, причём в том-самом-смысле, о котором упоминать не хотелось. Некому было о нём заботиться, да и сам мальчик быстро повзрослел. — Миссис Мак-Кинли, вы, как обычно, обворожительны, — Том улыбнулся с привычной мягкостью, поправил расслабившийся узел на галстуке и слегка склонил голову к плечу. Мак-Кинли всегда удивлялась, что он ходил на работу, да такую грязную, как на праздник — белая рубашка, выглаженные брюки и чёртов галстук. Ей было интересно, переодевался ли он там, на рабочем месте, или рубил говядину прямо так — в рубашке и брюках. Она никогда не замечала крови на одежде Реддла.       Энни не могла не заметить, каким красивым мужчиной он вырос. Она видела его почти с самого рождения и ненавязчиво присматривала за ним до сих пор. Он был не только красивым, с гладким, лишённым мимических морщин лицом, но и… совсем не таким, какими были обычные мужчины его возраста. В двадцать пять лет у него не было никаких интрижек, он исправно работал на благо города в мясокомбинате на Филд-Роуд маленького городка штата Огайо, почти на границе с Индианой. Он никогда не спорил, не ввязывался в драки, не смеялся над чужими бедами. Он был незаметной тенью города — присутствовал здесь всегда, но его никто не видел. Том Реддл казался пустым местом, при этом был наполнен знаниями о мире. И, может быть, именно его замкнутость заставляла её заботиться о нём, как о родном сыне. Она помнила трагедию его семьи, и это было первопричиной — она жалела, что не сделала тогда ничего. Мак-Кинли чувствовала: этот городок был не для него. Он просто не должен был родиться здесь. Это не то место для амбициозных молодых людей, переживших в детстве сущий кошмар. — Вы приобрели новую косметику? — тем временем продолжил Том, сверкая ровными белыми зубами. Вежливая улыбка была привычна его лицу, несмотря на очевидную усталость от наполняющей его работы. — Она отлично подчёркивает ваши черты, миссис Мак-Кинли. Вы буквально светитесь!       Ярко накрашенная женщина тут же покрылась румянцем. Она откладывала деньги на новые тени для век несколько месяцев кряду. Прятала их в старый комод, доверху забитый старыми сорочками. И Том — первый, кто заметил эти очаровательные маленькие блёстки. Первый, кто сделал комплимент. Энни расцвела на глазах, неловко размахивая ладонью с обручальным кольцом. Щёки её заалели пуще прежнего, ведь последним, кто делал ей нечто приятное, даже такое обыденное, как комплимент, был именно погибший муж. Она решилась сделать огромную для её бюджета скидку — отдала дорогие сигареты «Winston» почти задаром, а за пиво простила несколько центов.       Голос молодого человека был приятен, как и его внешность. Кудрявые волосы, которые он зачёсывал назад и лишь недавно начал собирать в высокий хвост, чтобы пряди не мешали работе; прямой нос, немного острые очертания челюсти и пухлые губы со слегка грустным изгибом вниз. И его глаза — чарующая бездна тёмно-синей озёрной глади. Несмотря на эту красоту, он не хотел быть с какой-нибудь миленькой мисс. Сколько бы раз к нему ни сватались, он мягко улыбался, но никогда не соглашался. Энни ни разу не видела его с девушкой: не была уверена, нравились ли ему местные вообще. — Как твоя работа, дорогой? Не сильно устал? — участливо спросила женщина, добавляя в голос намёк на материнское тепло. Она протянула ему небольшой бумажный коричневый пакет без ручек. Том замер на несколько секунд и опустил голову. Непокорная прядь тут же упала ему на лоб, скрывая грустный взгляд, направленный в пол.       Мак-Кинли почувствовала вину за вопрос и тут же взволнованно завозилась под прилавком, залезла в потайной отсек, порылась среди хлама, сдвинула в сторону пистолет и достала тарелку со слегка подгоревшим пирогом на ней. Конечно же, он будет уставать, глупая! Главное, что торт был хорошим. Она гордилась тем, что впервые решила приготовить морковный пирог по рецепту Сьюзан, которая только неделю назад вернулась из Канзаса. Такой необычный, но при этом не сильно сладкий — Тому он обязан понравиться. — Том, этот пирог я приготовила сегодня ночью… — шёпотом, словно раскрывая тайну мироздания, поделилась она, поставив тарелку с громким стуком. Звук тут же вывел Реддла из задумчивости, и он слегка вяло ей улыбнулся, но тут же собрался, с интересом взглянув на торт. — По рецепту Сьюзан с Ред-Стрит. Старуха из Канзаса с новым выводком телят вернулась и растрепала о них всем вокруг. Как бы твой директор их на стейки не пустил!       Они переглянулись и одновременно фыркнули. Разговаривать внезапно стало легче. Мак-Кинли была горда, что сумела вывести мальчика из такого неприятного состояния. Она слегка потрепала его по плечу и задумалась на мгновение, щёлкнула пальцами и снова пристально посмотрела на Тома. — Сынок, к нам в город на днях приедет какой-то мальчишка. Говорят, авторствует. Что-то насчёт… того, Неназываемого, — голос Энни наполнился страхом, и она прикусила губу. Говорить о маньяке, что орудовал в городе и окрестностях, было слишком неприятно. Липкий страх заставил её вздрогнуть и непроизвольно потянуться за пистолетом, чтобы хотя бы на секунду почувствовать безопасность. Она одолела этот порыв. — В… В общем, этот малец будет жить по соседству с тобой — Эллиот обрадовался, что кто-то захотел снять квартиру в доме. Дополнительный заработок, увы, редкость. Ты там это… За ним приглядывай чуток — глупый же совсем. Кровь играет, молодость. Глядишь, и в беду не попадёт.       Том явно задумался и медленно кивнул. Он осторожно собрал в пакет пиво и хлеб — сигареты он под пристальным взглядом Мак-Кинли положил в карман. Тарелку Реддл поставил сбоку, чтобы не помять угощение. Её выпечку он обожал. По крайней мере, она хотела так думать. Не будет же милый Том обманывать её? — Конечно, миссис Мак-Кинли. Только удивительно, что писака решил приехать в такое неспокойное время… Может, журналист какой? — медленно спросил Реддл, доставая деньги из портмоне, чтобы положить перед ней. Она даже не считала — верила ему всей душой — аккуратно убрала купюры и монеты в небольшой шкафчик и закрыла на крошечный ключ. — Может, и журналист. Только вот даже ублюдки в форме за эти месяцы не обнаружили никакого следа! Как же отвратительно они работают! А Сьюзан — бедняжку Сьюзан, представляешь? — даже попытались задержать, только потому что цвет кожи у неё не тот! «А вдруг она наркоту продаёт!» Ублюдки и грязные свиньи! — Энни и сама не заметила, как болезненная тема отозвалась в её лёгких неприятным комом. Она вцепилась в фартук, стиснув зубы, чтобы удержаться от порыва всплеснуть руками, словно ревнивая девица перед неверным супругом.       Она не понимала, как кто-то настолько чёрствый может желать работать там, где нужно сердце. И дело было даже не в деньгах — в их округе копы получали сущие центы, а шли туда с огромными амбициями. Видимо, чтобы стрелять в убегающих чёрных. Она не удивилась бы, окажись, что убийцей являлся кто-то из них. — Миссис Мак-Кинли, я, как и многие другие, думаю, что от него толку не больше, чем от витрины в магазине. Стоит для вида. Бросьте это дело — волнение не для вашего возраста. Глядишь, и убийцу поймают, если им повезёт. Если кого-то из патрульных найдут мёртвым, то они, очевидно, начнут работать… — голос Тома был участливым, ласковым, даже несколько взволнованным. Намёк был откровенно отвратительным, но и сама Энни часто думала о таком — об убийстве кого-то из этих свиней.       Пусть и многие здесь хотели лично истратить парочку-другую обойм, выпустив патроны в головы ленивых копов, но человечность ещё не угасла в сердцах граждан. Никто не хотел помирать, и все об этом знали. Поэтому офицеры не лезли в дела местных, а те, в свою очередь, грубили им, но никогда не лезли на рожон.       Мак-Кинли слабо вздохнула и потянулась за недокуренной сигариллой. Чертовски устала. Мысли о больной дочери снова завладели ей — скоро нужно будет собирать продукты и везти в лечебницу для душевнобольных… Может ли она попросить Тома посидеть с внуками? Она привычным жестом смахнула с сигариллы пепел прямо на грязный пол, закатила глаза и вдохнула в лёгкие часть дыма, тут же выпустив в сторону. — Следи за этим писакой, сынок. Не хотелось бы, чтобы городской мальчик пропал у нас… Да его и искать-то никто не станет, если семья не богатая, — ну пропал и пропал… Копам плевать будет, если появится ещё один труп. А ведь он молоденький, говорят, — едва ли за двадцатник перевалило. Таким только жить и жить. Вот и мне бы помирать не хотелось… — женщина устало привалилась к прилавку, но взгляда от лица Тома не отвела. Мальчик перед ней подсобрался, кивнул, готовый выполнить просьбу Энни. — Вы же знаете, миссис Мак-Кинли, я не всегда смогу быть дома — работа. Да и он должен понимать, что здесь опасно. В газетах писали, что авторы статей и книг всегда взбалмошные и сумасшедшие — а то и хуже психов. Да и Лавкрафт тому подтверждение. — Том крепче сжал пакет, оставляя небрежную помятость. — Лавкрафт? — женщина удивлённо приподняла брови. Вроде бы у покойного мужа видела небольшой томик с такой фамилией, но она уже не помнила точно. Отдала все его вещи и вещи зятя в Церковь — на нужды ещё более бедным. — Припоминаю чутка… Он романы писал? — Кошмарный реализм в его книгах переживается настолько естественно, что идёт ощущение реальности происходящего. Он такие вещи писал для своего времени, что многие думали — у него не все дома. Некоторые современные книголюбы называют его прародителем психологического ужаса, — заботливо подсказал ей Реддл, и она, наконец, вспомнила, с кем говорит. — Ещё… Стивен Кинг. Он молодой писатель, только в журналах публиковался. Но говорят, первую книгу скоро выпустит — вроде уже хвалят.       Голос Тома был удивительно взволнованным. Не сказать, что Энни видела его таким часто, но когда он говорил о чём-то интересном для него, то тараторил без умолку. Ей нравилось, как начинали блестеть его глаза, делая из живой куклы настоящего человека.       Том Реддл начитан, не по годам умён и опытен — ей, почти пятидесятилетней женщине, всегда было стыдно разговаривать с ним. Ей казалось, что, несмотря на возраст, она была глупой и необразованной — хотя окончила семь классов с отличием, но в дальнейшем не свезло. Да и замуж она выскочила рано — лишь бы уехать, сбежать от нелюбимой семьи подальше. А Том… Ох, бедняжка Том… Он всегда вызывал у неё гордость, наравне с родной дочерью. Вспоминая об его несчастном детстве, она действительно жалела, что такие хорошие люди могли стать закрытыми после непосильных испытаний судьбы. — Я… Понимаю, Том. Правда, — мягче, чем нужно было, прошептала Энни. Том заметно вздрогнул и сцепил зубы. Женщина ощутила вязкое напряжение, сжимающее горло. Она почувствовала едкий страх, пронзающий лёгкие, опускающийся вниз вместе с дымом от сигариллы. — Прости, сынок. Я не хотела говорить таким… — Всё в порядке, миссис Мак-Кинли, — Реддл улыбнулся слишком вежливо, слишком неестественно.       Дрожь пронзила её позвоночник. Энни говорила с ним как с душевнобольным. Она знала, что Том обходил стороной психиатрическую больницу в десяти километрах от их города. До сих пор избегал и будет — не желал быть связанным с женщиной, что подарила ему жизнь. Хотя прошло чуть больше двадцати лет после того, как его мать судили и признали невменяемой… Мак-Кинли слышала, как некоторые медсёстры говорили с такими людьми, — мягко, нежно. А после оставляли грубые следы на коже от верёвок и пощёчин. Вина душила её, заставила отвести взгляд в сторону. — Хорошего вечера, миссис Мак-Кинли. — Он подхватил на руки пакет, посмотрел ей в лицо холодными глазами — скованное льдом озеро в них снова покрылось коркой. Энни до крови прикусила губу, зашипев, когда кровь попала ей на язык. — Да, Том. Хорошего… — она не хотела смотреть на Реддла. Странный, неприятный ужас сковывал её — она должна была стать для него опорой и поддержкой, она обязана была быть таковой. Но порой она забывала, что не являлась для него родной матерью. Что он сам не чувствовал в ней потребности. Бедный, бедный Томми…       Миссис Мак-Кинли, в девичестве Браун, знала о его семье не понаслышке. В пятидесятые семья Реддл переехала сюда, в забытый богами Грейхилл. Они купили за бесценок небольшую квартирку на третьем этаже напротив магазинчика семьи Мак-Кинли. Уродливость молодой мамаши сразу же бросалась в глаза: вечные синяки по всему телу, раскосые глаза, слишком тупое лицо, лишённое интеллекта. Было странным ещё и то, что писаный красавчик Томас Реддл-старший жил с ней, а не выкинул девчушку за порог вместе с младенцем. Все считали Томаса хорошим, героем — приютил глупую Меропу вместе с сыном. Пока все не увидели его пьяным.       Спустя неделю Энни, наконец, поняла, почему они жили вместе. Пока Меропа пыталась работать, зарабатывая гроши в цехе мясокомбината, потому что устроилась неофициально, Реддл бездельничал. Он кричал на жену, избивал отпрыска — ещё почти младенца, и постоянно — постоянно — прикладывался к бутылке. Мужик всегда жил только для себя — грубый, мерзкий; и этот его пьяный оскал заставлял всех держаться подальше от психованной семейки. Они жалели — но где-то далеко, за дверями квартир. Никто не хотел вмешиваться, даже копы. Это было дело семьи, даже когда это дело касалось ребёнка с умными глазами и почти идентичной копией лица Томаса. Только моложе и намного адекватнее.       Мак-Кинли было откровенно жаль ребёнка, совсем немного жалости оставалось на женщину, и она всей душой ненавидела Реддла, который всё меньше напоминал человека. Она и представить не могла, что бывают такие уродцы, как Реддл. У неё самой родители не были хорошими, но чтобы спиваться и быть отвратительными для других — она этого не помнила. Её собственный муж и сам не был прочь поднять на неё руку, но она понимала его — после войны тот вернулся контуженным, страшно испуганным и жался лицом в её мягкие груди по ночам, чтобы не слышать взрывов, криков товарищей. Она позволяла ему вдыхать её нежный, женский аромат, забывать о крови и порохе. Они не были счастливы в прямом смысле этого слова, но поддержка и извинения были лучше любого счастья.       Энни смутно помнила зиму 51-го. Она проснулась от очередных криков соседей — её окна выходили на окна семьи Реддл. Но, как это было всегда, лишь повернулась на бок и уткнулась в широкую грудь мужа. Когда крик Меропы стал яростным, диким, а плач ребёнка — невыносимым, она лишь зажмурилась, схватилась за ночную рубашку Карла и еле слышно всхлипнула. — Я клянусь, если эти уродцы не прекратят — я возьму ружьё и расстреляю их, — голос мужа был хриплым после сна. Глубоким. Красивым. Он провёл пальцами по её спине, слегка сжал шею — пытался избавить жену от начинающейся мигрени. — Не нужно так резко, дорогой. Они и так совсем несчастны. — Энни с лаской потёрлась об него и только хотела сказать что-то ещё, как всё прекратилось. Внезапно.       Не было никаких предпосылок, что такое произойдёт, не было ничего, что могло бы дать понять — помогите или она сорвётся.       Раннее утро стало морозным. Ледяной ветер нёс по улицам тишину и покой, но что-то было не так. Жители начали медленно выходить из квартир, испуганные такой переменой. Женщины заворачивались в старые шали, надевали тапочки. Шли прямо по снегу до дома, где на третьем этаже жила семья алкоголиков и ненормальных уродцев. Мужчины на всякий случай брали заточки и ружья. Страх был липким. Странная тишина пугала, заставляла воображать неприятные картины расправы и то, что Реддл попросту выкинул женщину с маленьким ребёнком на холодную улицу. Но ни ребёнка, ни женщины на улицах не было.       Мужики взломали дверь обычным ломом — выбили замок. Неприятный скрип пронзил густую тишину. Люди вокруг поморщились, и кто-то даже закрыл уши ладонями. Яркий запах металла ударил в головы. Уолтер — будущий директор мясокомбината, упрямо не отступая от желанного повышения, — сразу же прикрикнул на всех: — Заткнулись, бля! Баб уведите вниз, и некоторых мужиков тоже — чтоб не толпились! — он нахмурился и сплюнул. Во рту так и остался неприятный привкус крови.       Первый шаг в квартиру — оглушительный скрип половиц. Мужчина ругнулся, покрепче схватился за лом и уже без страха вошёл внутрь.       Следы крови и борьбы пропитали воздух. Уолтер хорошо знал запах крови и мочи — когда скотину забивали, а она на инстинктах пыталась драться, убегать. Пыталась жить, даже несмотря на пробитую голову или полное её отсутствие.       Он громко сглотнул вязкую слюну, образовавшуюся от запаха. Шаг, другой и он осторожно выглянул из-за угла. Давление закладывало уши, но он отчётливо услышал женский всхлип. — Тихо, мой дорогой… Всё теперь будет хорошо… Я рядом…       Уолтер видел многочисленные пивные банки, бутылки с водкой, пристально смотря себе под ноги. Он сжал зубы, пока его желудок дрожал, — узнаваемый запах спирта, желчи и крови. Его мутило, но он шёл дальше. Медленно, с паузами, будто боялся узнать правду.       Он поднял голову и заметил разбитую рамку с картиной — стёкла пропитывались кровью, явная дыра в стене от удара чьей-то головой. — Блядь… Матерь Божья… — он зажал руками рот и выбежал из квартиры под напряжёнными и несколько испуганными взглядами мужчин.       Упоминание окровавленного трупа Томаса Реддла с многочисленными колотыми ранами в черепе всегда заставляло Уолтера замирать и пить дополнительный стакан пива, смешанный с чистым спиртом. Он признался, что не тело с отсутствием лица его испугало. Что не кровавые ошмётки, не разорванный в клочья мозг, разбрызганный по комнате, заставили его сбежать. Что не глазное яблоко, потопленное в луже крови своего хозяина, приходило к нему вместе с кошмарами.       Именно уродливая мамаша-Меропа, вся грязная, со сломанным носом и счастливой, безумной улыбкой, заставила его выбежать. Она была в крови, с её волос — грязных, словно старая занавеска, — свисали куски плоти. Двухлетний маленький Томми, что жался к её материнскому теплу, улыбался также, сжимая в руках подаренный осколок стеклянный бутылки.       Маленький Томми вмиг стал сиротой. Мамашу поместили в психушку не так уж и далеко, а сам он никому не был нужен. Не был он нужен ни с тысячами долларов в заначке под детской подушкой, ни со своей квартирой, в которой лежал весёлый жёлтый коврик с жуткими кровавыми пятнами-воспоминаниями. Меропа явно собиралась бежать, но не успела, сорвалась, убила — лишь бы защитить сына.       Дикость убийства ещё многие месяцы не сходила с полос журнала их города. Кто-то сочувствовал Меропе, примерно работающей в мясокомбинате; кто-то желал здоровья Томми. Но никто — никто — не хотел ничего делать. Убийство потрясло своей жестокостью, но никто не осуждал. Просто молча сочувствовали или обсуждали за закрытой дверью. Как и всегда. В их городе почему-то все боялись перемен.       Но что волновало саму молодую миссис Мак-Кинли — это безопасность малыша. О нём ничего не было слышно даже в новых выпусках журнала. Сплетни были разными. Кто-то говорил, что его упекли в психушку к матери, кто-то — что в один из детских домов штата Индиана. Но она не верила. Детские дома были переполнены, так что было легче насильно навязать ребёнка оставшимся в живых родственникам, либо… отправить его жить в ту самую квартиру, где случилось убийство. Разбираться с бумагами, расследованиями им было слишком лень — власть менялась по щелчку пальцев, никто не знал, что будет завтра. Забота о маленьком двухлетнем мальчике не входила даже в эфемерное «завтра».       Она не знала как, но спустя пять лет Том вернулся. Он выглядел намного взрослее, пусть и был слишком маленьким и худым. Глаза его всегда были тяжёлыми, в них таилась странная пустота. Мак-Кинли сразу же попыталась взять опеку над ним — не желала смотреть на потухающую дочь, чей муж отправился во Вьетнам. Она успокаивала и себя тоже, что их мужья — её муж и зять — вернутся. «Нужно потерпеть и всё будет отлично, Кэтрин!»       Не желала смотреть на то, как дети вызывали отвращение в глазах у собственной дочери. Было жутко.       Ей отказали почти сразу же. Сказали лишь, что Тому будет выделен какой-то работник из церкви, что будет присматривать за ним. Она почти никогда не встречала этого призрачного «работника» Джона с вечным перегаром, но когда увидела, то стало страшно за самого Реддла. Через несколько месяцев о Джоне все забыли. Даже и не думали о неотёсанном мужчине, пока не нашли его повешенным в сарае мясокомбината. Шея его была свёрнута, язык выпал, а фиолетовая, разлагающаяся плоть вызывала новые приступы тошноты. Никто больше ничего не говорил. Но Том остался один — о нём больше никто не хотел заботиться. Только лишь местные подкармливали слишком умного и проницательного сироту до его шестнадцатилетия. А потом он начал заботиться о себе со всей отдачей.       Энни было его, откровенно говоря, жалко. Но она и гордилась им. У таких отвратительных родителей вырос самый настоящий мужчина — заботливый, уважающий женщин, умный, работящий, а что самое главное — он мало пил. Она всегда восхищалась им, восхищались и все вокруг, редко вспоминая о том, что произошло в аккуратной, убранной квартирке на третьем этаже. Словно бы и забыли, что Том Реддл работает там же, где работала и его психически нездоровая мать.       Мак-Кинли, в девичестве Браун, слегка вздрогнула. Улыбка с её лица стекла подобно грязи с асфальта в водосток во время дождя. Реддл перестал улыбаться, напоминая ей посмертную маску своих мёртвых мужа и зятя, которых безжалостно сожрала вьетнамская война. Мороз прошёлся по коже, но Энни понимала Тома. Он был славным парнем — она не должна была осуждать его за тараканов в голове, пока сама не была искренней, чистой. Он был слишком одинок, замкнут и по-настоящему изолирован. Она его не понимала, но знала — его мысли всю жизнь будут преследовать его. Она даже не хотела знать, помнил ли Том, как его собственная мать зарезала его отца у него на глазах.       Когда Реддл вышел из магазинчика, она приуныла. — Пятьдесят восемь ножевых, — с грустью пробормотала она и запустила руку в волосы, задержав её там. — Бедная женщина…       Но Том сильный. Жизнь старалась сломить его так много раз, но он не поддался. Возможно, Эмми никогда и не сможет найти в себе силы понять его.       Мак-Кинли мягко провела пальцами по неработающему радио. Промычала что-то непонятное и мягко запела. Фальшиво — её муж никогда не любил, когда она пела любимые песни. Поэтому она просто мычала в ожидании следующих клиентов.       «Have You Ever Seen the Rain»…       Она жалела, что муж больше не услышит звуки радио вместе с ней.       Реддл уходил, не оглядываясь. Пусть его дом и находился напротив небольшого магазинчика, он решил прогуляться. В родных улочках, где дым сигарет и запах выгоревшей на солнце резины переплетались с неоном дешёвого бара «для своих», он чувствовал, как гнев наконец отпускает.       Женщина, считавшая его своим сыном, вызывала лишь раздражение и жгучее желание бить. Бить. Бить. Он мог представить, как голова её крошится под его пальцами, как удары сыпятся на неё с каждым разом всё сильнее. Как её лицо перестаёт существовать, оголяя безмозглую сущность. Женщин он не любил. Считал грязными шлюхами, для которых работающий муж был пределом мечтаний. Он искренне понимал все эти мерзкие шутки про них, но никогда бы не открыл рот, чтобы повторить.       Его шаг был неспешным, прогулочным, когда он свернул с Мейн-Роуд, направляясь вглубь. В узкие подворотни, где жизнь замирала, оголяя непотребства и грязь. Там, где на стенах в облупленной краске зияли следы чужих несдержанных ударов. Там, где пахло дешёвым виски, грязным насильственным актом и раздавленными сигаретами, затоптанными в асфальт, словно чужие мечты.       Реддл вдыхал свежий воздух, свободный от пота и железа. Цех мясокомбината пах отвратительно — лишние запахи мужского мускуса смешивались с вонью старой говядины и навоза. Здесь он мог дышать. Работники в цеху обменивались недовольными взглядами, но молчали. Тоскливые и дикие шутки о проститутках, хреновом президенте, о белых и чёрных зависали в воздухе, как несмываемая гарь. Их всегда затыкал Уолтер — он ненавидел, когда Никсона поливали откровенной грязью. И никто из них, тех, кто «борется» с режимом посредством грязных разговоров, не догадывался, что за молчаливой и умелой маской Тома скрывалась ненасытная жажда.       Внутренний пожар разгорался лишь сильнее, когда он мечтал, как выпотрошит своих коллег, создаст из них алтарь. Искривлённая реальность не привлекала. Пробуждала в нём желание разрушать, разжигала ярость от бездействия остальных. Но никто не хотел. Легче говорить о несправедливости и страхах за закрытыми дверями, чем делать что-то действительно важное.       «Чёртовы грязные ублюдки. Мерзкий скот. Это ваше место — на крюках».       Для случайного прохожего Том был просто вежливым молодым человеком — может, даже чересчур правильным. Но те, кто знал историю семьи Реддл, искали в нём тень безумия. Внешностью пошёл в отца, только глаза — синие, пристальные — он получил от матери. Кто-то терялся в них, кто-то радовался, что сумасшедшая Меропа не смотрит на них с лица сына раскосым взглядом. Том был одиноким, но спокойным, пил редко — только в выходные дни. Ничем не напоминал алкоголика-папашу, сумасшедшую мамашу. — Той дуре только ледоруб в помощь, — качали головами, словно болванки, женщины, выпивая очередную порцию водки. Жажда забвения была у многих в Грейхилле.       Он чувствовал, как под ногами мягко хрустели осколки разбитой бутылки. Слышал, как из ближайшей подворотни доносился кашель: сдавленный, надсадный, будто лёгкие выворачивали наизнанку. Пьяница, что пытался выкашлять себе новую жизнь, оставленный на произвол судьбы с пневмонией. Наверняка бывший солдат. Здесь таких было много.       Ворон лениво переступил с лапы на лапу на крышке мусорного бака, выжидающе глядя на тело разлагающегося кота. Внутренности вывалились наружу, и Том изучающим взглядом учёного посмотрел на тельце. Блики неона играли на лужах, расплываясь тошнотворной радугой бензиновых разводов.       Реддл перешагнул через мёртвую тушку, забитую кем-то безразличным. Здесь улицы жрали слабых. Здесь не оставалось места тому, кто замедлил шаг.       Ржавый «Кадиллак» стоял как ни в чём бывало — уже который год. Колёс не было, их растащили и продали, краска совсем слетела, оголяя ржавый металлический каркас. Здесь редко кто держал машины — только шерифы да кто-то побогаче. Рабочий класс здесь жил как крысы: жрали, что дали улицы, копили гроши и мечтали о побеге.       Музыки здесь не было слышно — лишь пьяное бормотание, громкий смех подростков, употребляющих траву.       Том прошёл между домами с покатыми крышами, случайно врезавшись в мужчину. Бутылка отлетела в стену и разбилась, вызвав недовольный крик пьяницы. — Ты чё… сучий сын, тв… твор-ришь?! — язык у неизвестного заплетался, речь была едва ли ясна. Реддл не сделал ничего. Он лишь улыбнулся.       Пьяница тут же попятился и, оступившись, рухнул в грязную лужу, оставшуюся после дождя. Он дрожал, отползая. — П-прост-тите…       Том ничего не сказал. Лишь прошёл мимо, оставляя после себя запах горьких сигарет и ощущение ледяной, страшной смерти.       Под покровом серых улиц семидесятых годов, среди треска неоновых вывесок и дымящихся сигаретных окурков Том прятал свою истинную натуру. Он думал над тем, какой подарок преподнести маленькому писателю в их большом, страшном городе.