За масками

      Гарри Поттер, скрывающийся под именем Джейсон Эванс, наконец ступил на твёрдую поверхность платформы.       Имя, предложенное в Департаменте, ему сразу понравилось — таких тысячи, а фамилия матери не давала ему забывать. Оно скользило по слуху, исчезало за другими, более важными мыслями, не оставляя следа. Имя-призрак. Оно растворялось в воздухе, подобно дождевым каплям на асфальте.       Он провёл почти сутки в поезде, запутывая возможные следы. Пенсильвания, Огайо, Индиана — он переезжал из штата в штат. Прошлая остановка была в Спрингфилде, но он даже не вылез из вагона, чтобы сходить и купить чего-нибудь поесть — сил не было даже на то, чтобы подняться.       Он окончательно вымотался за бессонные сутки. Чувствовал отвращение к потной одежде, к пыльным туфлям, к тяжёлому чемодану, в котором скрывалась печатная машинка — его прикрытие. Он уже почти не помнил, как утыкался лицом в затхлый подоконник, как считал бесконечно пролетающие мимо столбы. Сон был клочковатым, бесцветным, как кадры, снятые на трясущуюся видеокамеру. Звук колёс, выстукивающих по рельсам ритм, напоминал ему слабый стук умирающего сердца. Чувствовал себя разбитым, а разум — расплывался под его неприятными мыслями. Его личность будто бы растекалась по вагонным окнам, оставляя вместо себя лишь измученную оболочку. Он терял свою идентичность в усталости и глубокой панике. Он был один.       Жажда справедливости всегда была сильнее. Он вспомнил четырнадцать тел — искалеченных, уродливых, изувеченных настоящим зверьём. Настолько грубых и страшных убийств он ещё не видел. «Неназываемый» был мастером своего дела — заставлял держаться подальше от любого упоминания мертвецов. Их было жаль. Жизнь всё же ценилась сильнее, чем глупые радости. Алкоголь, трава — тем более презирались, но безбожно бухали и курили многие.       Никто не следил за живыми, уж тем более за мёртвыми. Снимки трупов были лишь для отчётов. Их делали лениво, несколько небрежно — остались в Колумбусе, похороненные под ворохом других бумаг на его столе. Поттеру сразу сказали — никто не будет заниматься этим делом. Полицейские в Грейхилле давно забыли, что значит быть блюстителями закона. Их можно понять — если бы он сам родился здесь, почти на окраинах, где не хватало жизни, давно бы утонул в безразличии. Но он не рождался в равнодушии, не был воспитан таким. И потому уговорил шерифа дать ему задание.       Заверил, что не будет вмешиваться в политические дебаты, не будет говорить своё мнение — будет пустым и неинтересным. Так легче. Безопаснее.       Найти серийного убийцу, которому нравилось разрушать по частицам чужую плоть, было не просто интересно — это было безумием. Здесь нет никого, кто мог бы спасти его: он был сам за себя. Первое большое дело, первый груз ответственности — Гарри не хотел предавать доверие капитана Андерсона. Не хотел казаться наглым, «звёздным» мальчишкой, которого взяли в Департамент только из-за мёртвого отца, двенадцать лет назад работавшего там же.       Отзвук клаксона смёл остатки сна с измученных лиц пассажиров. Встречающие, прощающиеся — рыдания, торопливые объятия, пустые разговоры. Шумно. Невесёлая усмешка. Липкое чувство одиночества заставило его ускорить шаг. Внезапно в Гарри врезался спешащий старый джентльмен. Мужчина искренне извинился, вытер потный лоб платком и забежал в вагон. Недовольный кондуктор быстро просмотрел билет, уныло кивнул куда-то в сторону пассажирских мест. Протяжный скрежет закрывающихся дверей отозвался неприятной вязкой дрожью.       Поезд тронулся, утаскивая за собой судьбы, часть из которых никогда более не свяжутся с этим городом. Медленно, а потом всё быстрее он уползал за поворот, рассекая серую дымку утреннего смога, оставляя на языке терпкий привкус угля и масла. Здесь совсем недавно прощались, прекрасно понимая, что это могло быть навсегда. Плакали до неприятной икоты в горле. Замечали друг друга, как воинов, вернувшихся из Вьетнама, а теперь лишь проходили мимо, отводя глаза. Словно бы события были слишком давно.       Дейтон встречал его, как и встречает любого другого, — чуждо. Люди, мечты, надежды — всё катилось по рельсам прочь. Мало кто возвращался. Все стремились в большие города за большими возможностями, а после спокойно исчезали в переулках в очередном наркоманском бреду. Чужаков не любили нигде. Абсолютное равнодушие к чужим судьбам.       Город гудел как перегретый мотор.       В этом гуле можно было разобрать всё: по-детски высокие, звучные голоса мальчишек-газетчиков, выкрикивающих заголовки о войне и насилии; скрип ржавых тележек, в которых продавцы катили пыльную сдобу, пахнущую дрожжами и тряпьём; ворчание таксистов, склонившихся над капотами старых «Бьюиков», что уже не заводились с первого раза. В карманах людей звенела мелочь, пожилые люди в шляпах листали газеты, купленные тут же, и даже юные парни, что сидели на длинных скамьях, выглядели так, будто устали от жизни, превратившись в семидесятилетних стариков.       Воздух был густым. Давил. Пах отчаянием. Пропитывал кожу, въедался в поры, делая Гарри своим. Заставляя его чувствовать родство. Уныние перебивалось запахом свежих чернил на новой бумаге. Воспоминания об очередных безрадостных новостях, прочитанных в обеденный перерыв, возвысились у него в голове, развернувшись жирными чёрными заголовками. Ему дали три месяца. Внезапно стало тяжело дышать.       Поттер небрежно протянул несколько долларов маленькому мальчику в смешной, явно отцовской шапке и взял газету. Белые, пока ещё ровные страницы пестрели свежим чёрным. - «Правда ли господин Никсон, 37-й президент Соединённых Штатов, обвинён в коррупционных действиях? Подслушивающие устройства и жадные до денег агенты! Вы…»       Гарри стало смешно. Для него главное — это служить народу, а не следить за президентом и его властью. Пока дела не касались лично его — он бездействовал, как и большинство, кто жил более или менее стабильной жизнью, без угроз проснуться с перерезанной глоткой из-за политических распрей. Он держал язык за зубами по просьбе Андерсона. Не считал это верным. Так было легче.       Запечённый под солнцем асфальт оставлял на подошвах грязные разводы. Бензин, кислый пот рабочих, спешивших на промзоны, — Дейтон не знал свежести, даже после дождя. Здесь всё пахло грязными надеждами и дешёвыми сигаретами. Жизнь была тяжёлой и нетерпимой. К такой вони Гарри начал привыкать не так уж и давно. Как впервые появился в глубинах многочисленных переулков, охотясь за нарушителями.       Под ногами скрипел песок, подмигивали лужи масла, расползавшиеся пятнами на бетонной платформе. В них отражалось едва ли посиневшее небо раннего утра. Асфальт трескался, образуя сеть разломов под ногами. Гарри обратил внимание на несколько сочно-зелёных ростков, что пробивали себе место в жизнь. Живые. Единственные живые здесь.       Земля была сырой, но скоро солнце встанет в зенит. Воздух станет тяжёлым, плотным, липким. Железо в салоне автомобиля раскалится, и будет невозможно дышать. Он решил поторопиться.       Гарри перехватил чемодан поудобнее и шагнул дальше по улице. Вглубь начинающейся городской суматохи.       Его путь был проложен до обшарпанной стоянки недалеко отсюда — всего в нескольких метрах. Тут, как и в любом другом уголке Америки, пахло несвежим кофе в бумажных стаканчиках, по углам слышались урчащие автоматы с газировкой. Привычно, а оттого тоскливо — в Колумбусе было лучше. Там грязь прикрывали тонкой плёнкой приличия, а преступность не давала скучать. Колумбус хотя бы делал вид, что не прогнил, стараясь замаскировать гниль под слоем дешёвого глянца. Дейтон даже не пытался.       Задерживаться Поттер не планировал. Грейхилл ждал его впереди, покрытый неясными, а оттого пугающими образами бессилия. Без наставников было непривычно страшно. Поттер представлялся сам себе самостоятельным, но не настолько, чтобы в двадцать один год уезжать в другой город, пусть и находясь в родном штате. Он боялся. У него не имелось никакой поддержки. Отчаяние, казалось, входило в его поры вместе с дымом, заставляя быть не таким уж и чуждым этому месту. Пристрастно родным.       В лёгких застряло машинное масло. В карманах — только документы на новое имя, деньги и гильзы воспоминаний, которые ему нужно будет скрыть. Пусть пистолет и не был вовлечён в полицейскую деятельность, но новизна и блеск чёрного металла давали понять — он либо богат, либо купил новый только что, для отвода глаз. Пистолет не спасёт. Он знал.       Уныние вползало в его кровь. Мнимая безопасность не помогала. Он не знал, кем выйдет из этой истории: охотником или добычей. Выбрал ли верный путь или уже встал на тропу жертвенного агнца?       Руки холодели, покрывались потом, оставляя на ручке чемодана неприятные разводы. Он знал, что неопытен. А оттого и выдать себя будет легко — Андерсон читал лекции на тему безумия психов и того, как некоторых из них отправляли в психиатрические больницы. Лоботомию таким уродам делали без очереди. Только вот изучение людей с нарушениями никак не начиналось — они мёрли как мухи на электрических стульях или от жаждущих справедливости гражданских.       На краю парковки, в стороне от жёлтых, слишком аляпистых в своей весёлости такси, стояли старенькие «Форды». Для тех, кто хотел подешевле. На одном из автомобилей краска облезла пятнами, словно кто-то небрежно сдирал её ногтями. Второй — лишь ржавая масса металла. Гарри показалось, что кто-то притащил бедняжку со свалки, отремонтировал кое-как и подался таксовать, надеясь сорвать куш. Или обокрасть кого-то, кто слишком сильно хочет сэкономить.       Колёсики его чемодана шумели, проваливаясь в небольшие неровности дороги. Шум успокаивал монотонностью.       Поттер неспешно подошёл к одному из них. Бампер помялся так, будто машина не раз целовалась с бетонными стенами, а капот был покрыт паутинкой трещин, как стекло, в которое кто-то врезался головой. Он мог почувствовать неприятный запах металла, надеясь, что тот не был запахом крови. На окне отпечатались следы ладоней — старых, запылённых, потных, — кто-то опирался, ожидая, пока двигатель вновь начнёт урчать. Совсем недавно. Возможно, когда на стоянке был лёгкий налёт темноты.       Гарри подошёл ближе, а горячий воздух тут же прижался к коже липким покрывалом. Дверная ручка была разогрета солнцем до такой степени, что пальцы обожгло. Теперь он понял, почему здесь находились старые автомобили: пока новенькие такси блестели чёрно-белыми шашечками из тени, эти, устаревшие, прожившие не одно десятилетие, но всё ещё верные, стояли в отдалении. Большинство водителей были чёрными. Он чуть не выругался. Понимал, к чему всё шло.       За рулём сидел мужчина с жёсткими, будто вырезанными из дерева чертами лица. Чёрный. Типичный чёрный с жёсткими кудрями, большим носом и ненавистью к жизни в глазах. Он выглядел старше Гарри лет на десять, может, пятнадцать, с широкими плечами и грубыми руками. Потный воротник его рубашки осел на шее, оставляя мокрые пятна, а воздух в машине был застоявшимся, тяжёлым, с запахом дешёвого одеколона и старого табака. Окна были приоткрыты настежь, но это не спасало от вони — сам автомобиль был пропитан старостью.       Гарри сел внутрь, ощущая тяжесть воздуха. Захотелось нервно рассмеяться — гиря в груди убивала, ломала рёбра, пытаясь раздавить нежное сердце. Затащил внутрь чемодан, ласково провёл по потрескавшейся искусственной коже.       В зеркале заднего вида вспыхнули чёрные глаза с напряжённым блеском. Поттер чувствовал себя рядом с мужчиной птичкой — худой, несмотря на поджарые мышцы, жалкий, несмотря на полицейский значок, спрятанный в вещах. Здесь он понял, что не является словом закона. Его с лёгкостью могли уничтожить, втоптать в грязь. Сделать частью грязного Дейтона. Но сейчас он был лишь обычным мальчишкой — приезжим. Копа в нём никто не видел. — И как это понимать? — голос был низкий, срывающийся, будто мотор, который долго не заводили. Мужчина перед ним и сам напоминал свою машину — грязный, избитый жизнью и судьбой.       Гарри откинулся на спинку сиденья, чувствуя, как рубашка прилипла к коже. Вмиг пот пропитал его подмышки, а сам он нервно заозирался, прижимаясь плотнее к старому чехлу. Его сердце всё ещё билось где-то в глотке, лицо хранило следы усталости. Он провёл слишком много времени в поезде, среди пыльных пустошей, скрипучих окон и запаха чужих тел, — он хотел только одного: лечь хоть куда-нибудь, задремать или вырубиться часов эдак на двадцать. И теперь этот разговор — неожиданно резкий, как сигаретный дым в лёгких, — вызвал в нём раздражение вперемешку со страхом. — Что именно?       Таксист не обернулся. Его пальцы сжали руль, костяшки побелели, а из зеркала на Гарри смотрели угрожающе, до странного противно, словно бы Гарри тот, кому суждено стать тем самым алкоголиком или бездомным. — Ты белый, — слова звучали с металлическим привкусом — словно набат по пустому городу. Как шаги по мостовой, ведущие в никуда. Голос у мужчины грубый, с особым горловым звуком — довольно приятный, если не вдаваться в подробности его лексики.       Гарри вдруг почувствовал, как воздух стал гуще. Туманный смог окутал их, заставляя вжиматься глубже. Как будто бетонные белые стены вокруг давили, смыкались, мешая дышать. Он и раньше сталкивался с подобным. Ощущал давящую неприязнь в полицейском участке, видел в глазах коллег, чувствовал на улицах Колумбуса, в магазинах, где продавцы украдкой следили за чёрными подростками, будто те могли что-то украсть. Сам Поттер был из более «позднего» поколения — когда чёрные совершали преступления наравне с белыми. Он не видел чего-то зазорного в общении с такими людьми. С ними тоже можно было интересно поговорить. Об оружии, например. — Белые не садятся к таким, как мы, если только не хотят сказать что-нибудь… мерзкое.       Последнее слово было выброшено на воздух вместе с окурком из окна. Слишком яркое, слишком резкое, слишком запавшее в грудь. Явно личное. Пульсирующее незаживающим волдырём. Гарри было жаль ему подобных — они тоже были людьми.       Гарри перевёл взгляд на окно, на город, который дышал угарным газом и отчаянием. Сердце без остановки колотилось, словно застрявшая между рёбер бабочка, а во рту горчил стыд — за кого-то, кого он даже не знал, но за кого приходилось краснеть. Он сжал пальцы, чувствуя, как под ногтями остаётся влажная кожа. Ранки тут же начало пощипывать от пота. Хотелось закурить. До дрожи. Но он знал, что в этом разговоре сигарета не станет спасением.       Поэтому он поднял голову и, невзирая на лёгкий испуг, прячущийся в зрачках, посмотрел прямо чёрному в глаза. Говорил на равных. — Если хотите, сэр, я могу выйти, — его голос был ровным, но губы не слушались. Задеревенели, стали бесполезным украшением лица.       Таксист постучал пальцами по рулю, раздумывая. Вряд ли он часто видел таких, как Гарри. Бледного, в измятой рубашке, с потускневшим взглядом человека, который уже сам не понимал, кто он и куда едет. Зачем живёт. Наверное, считал его беглецом или наркоманом. Может, кем-то похуже. Взгляд в зеркале немного смягчился, оголяя до странного отцовскую заботу. Как мало нужно для таких людей: прояви уважение, назови сэром или мэм — и они сразу же становятся мягкими и пластичными, словно податливая карамель. — Нет уж. Сиди. Ты вроде бы нормальный тип и драться не собираешься.       Гарри хотел было сказать, что насилие случалось в Колумбусе со всеми одинаково — что там неважно, какого ты цвета. Но слова застряли в горле, потому что это была ложь. Там никто не был в безопасности, но для кого-то улицы всегда были немного опаснее. Он знал это. Он видел своими глазами, как убивали чёрных подростков, из-за чего они собирались в банды, чтобы почувствовать себя дома. С теми, кто может понять, защитить в случае чего. Даже если своя шкура всегда была приоритетом.       Ключ провернулся в замке зажигания, и двигатель закашлялся, словно старик, выхаркивающий в мокрый платок куски прожитой жизни. Машина содрогнулась, жалобно взвизгнула, словно сама не хотела начинать этот путь. — Куда? — Грейхилл. Мейн-Роуд. — Грейхилл, да? — протянул он, не мигая. — Ты там не жил. — Не жил, — согласился Гарри, ощущая, как в салоне медленно собиралась духота. — Там тебе не обрадуются, — бросил на него короткий взгляд, потянувшись за новой сигаретой. — Это для тебя что, туристическая поездка? — Писать об убийствах люблю, — коротко ответил Поттер. Он прокашлялся и слегка покраснел. Пусть этот румянец и не имел ничего общего со смущением от описания собственной «работы», желудок его предательски прижался к позвоночнику и заурчал, перебиваемый едва слышимой радиопередачей. — Планирую выпустить книгу по «Неназываемому». Он… Очень интересен. — Журналист? — Нет, обычный любитель. Как Стивен Кинг. — Кто-кто? — непонимание сквозило в лице и жестах таксиста, но Гарри не пугался более — мужчина казался ему верхом адекватности. Видимо, тому редко перепадало пообщаться с кем-то на равных, кроме как с другими чёрными или с семьёй. — Да так… Начинает писать только. Скоро планируют выпустить его первую книгу и уже говорят, что отлично получается. — Ты прямо-таки такой городской, что ли? Начитанный сукин сын! — слепое восхищение сквозило из голоса мужчины и Гарри почувствовал себя не в своей тарелке. Он не привык, чтобы им восхищались. Стивена Кинга мало кто знал, но ему уже пророчили великое будущее. Гарри не хотел раскрывать свою душу, вывернутую наизнанку.       «Форд» с глухим урчанием выехал на дорогу. Город растворялся за окнами, исчезал в сером тумане выхлопов, в неоновых вспышках дешёвых табличек, в пыльных витринах с облупленными манекенами, одетыми по моде, которой уже пять лет как нет. Гарри смотрел на вывески магазинов, где продавали свежие газеты с заголовками про междоусобные войны и рост преступности. Видел стариков на порогах своих домов, смотрящих на проезжающие машины пустыми взглядами, будто провожали что-то, что уже никогда не вернётся. Видел женщин, закуривающих дешёвые сигареты у дверей парикмахерских, где ещё можно было услышать новости обо всех в округе. Он чувствовал, как купленная газета мнётся у него в руках. Не видел в ней смысла, но не выбрасывал. — Просто читать люблю. И немного писать. — Его рука по-хозяйски легла на чемодан, поглаживая потрескавшуюся кожу. Он словно чувствовал, как за тяжёлым каркасом пульсировало что-то, отдалённо напоминающее сердечный ритм. Его надежда, его прошлое.       Дейтон исчезал. Пыльное шоссе, усыпанное жестяными банками и обрывками газет, тянулось в никуда. Машина покачивалась, когда «Форд» врезался в выбоины, цепляя их, как шрамы на теле старого бойца. Медленно, а потом быстрее. В зеркале заднего вида город гас, оставляя после себя только запах городских трудяг. Гарри уткнулся лбом в холодную ладонь и прикрыл глаза. Вперёд, только вперёд. Назад пути не было. — Будь осторожен, мальчик. В Грейхилле новеньких копы не жалуют. А начнёшь копать под кого — сам в могиле окажешься. — Меня зовут Х… Эванс. Джейсон Эванс. И не волнуйтесь, я не боюсь каких-то там маньяков! — юношеская уверенность жгла язык. Хотелось доказать, что он умелый — так просто не помрёт. Но стальная выдержка завязала на губах бант — устал, и похрен. Держи язык за зубами, если не хочешь его лишиться. — Эх, молодёжь! — мужчина громко заржал, перебивая радио грубым смехом. В глазах у него тонуло странное тепло, и Гарри неумело улыбнулся в ответ, неловко щурясь за стёклами толстых линз. — Зови меня просто. Джеймс.       Гарри резко вздрогнул и еле слышно ругнулся, делая вид, что его подбросило на кочке. Он умело скрыл то, что в зеркале заднего вида увидел труп своего отца с пробитой головой. Он закрыл глаза, глубоко вздохнул, попытавшись избавиться от неприятного, липкого страха. Его пальцы сжали рубашку на локте, помяв её ещё сильнее. Поттер понимал — его бы вырвало, если бы он не был настолько голоден. Пальцы ног до неприятной тесноты сжались в туфлях. Дышать получалось, откровенно говоря, паршиво.       Мертвенная бледность вызвала у таксиста непонимание, но потом он усмехнулся. Наверняка подумал что-то о городских маменьких сыночках, которые никогда не ездили по таким отвратительным дорогам. - «Небезопасно. Небезопасно. Включи свет».       Монотонный голос женщины убаюкивал, заставив привалиться к двери и сжаться в клубок, чтобы хоть как-то спастись от мерзкого зноя. Над редкими заправками и деревьями поднималось солнце.

***

      Гарри вынырнул из сна, как утопающий, которого вытолкнула на поверхность ледяная волна. Всё вокруг было размытым. Глухо ударившись лбом о переднее кресло, он застонал — пробуждение было неприятным.       В ушах ещё гудел отголосок кошмара, но память, как старая киноплёнка, зажёванная в проекционном аппарате, память скрадывала детали. Было ощущение тревоги, липкой и глухой. Сердце билось в груди, и паника накатывала волнами. Почему-то было страшно. Он дрожал, заворачиваясь в неприятно пахнущую рубашку, чтобы согреться. Глаза и рот были наполнены песком дорог, а жажда была такой сильной, что и смерть уже не пугала.       Он моргнул, фокусируя взгляд на пейзаже за окном. Город не спал, но бодрствование не было похоже на улей рабочих пчёл — утро у многих начиналось с сигареты, ленивой попойки в компании возле чьего-то дома. Кто-то медленно шёл на работу, а некоторые терялись в подворотнях, угасая в бреду травяного дурмана. Здесь всё было тяжёлым, вымученным. Дома стояли стена к стене, покосившийся фундамент проваливался в землю, а фасады засыпало мелкой серой пылью, словно само время здесь останавливалось, стекая безликими цифрами с крыш одноэтажных зданий.       Повеяло дневной жарой. Раскрытые окна не спасали, а прохладный воздух безжалостно превращался в горячие вихри, гоняющие пыль. Холодный пот на коже мгновенно высох, оставляя после себя удушающую жару.       Вдалеке, за едва ли покатыми крышами, на горизонте вздымалась громадина какого-то промышленного завода. Гигантский, он возвышался над улицами, как чёртов храм, посвящённый крови и стали. По утрам стоял запах металла, сырого мяса и горячего масла, въедающийся в кожу, как никотин в пальцы. Курили здесь все — никого не учили, как справляться со страхами.       Гарри помнилось, что это мясокомбинат — единственное место здесь, созданное для торговли с другими городами. Мясное производство было похуже, чем в том же Чикаго. Свободные места, явно оставшиеся во время и после войны, не решали проблем с безработицей — выжившие едва ли справлялись с агрессией, пили много, так что работать приходилось женщинам. Гарри ещё не видел людей, которые вернулись после Вьетнама, но капитан Андерсон ясно дал ему понять — ничего хорошего там не было. В Колумбусе почти никого не забрали тогда — людей, работающих в высотных зданиях, было много. Почёт ничего не стоил, если ветераны умирали уже дома от своей же руки. Война убивала, и Поттер боялся, что когда-нибудь его тоже призовут.       В такси пахло старой тканью сидений. Подвеска поскрипывала, колёса едва ли справлялись с нагрузкой — дорога была неровная, вся во влажной грязи, которая неспешно подсыхала, поднимая в воздух тяжёлые клубы. Водитель тихо подпевал под нос, пальцами выбивая ритм по рулю. Из динамиков тихо лился блюз, в котором тонули редкие помехи. Лёгкие помехи, не пугали — небольшая дисковая панель блестела старостью. — Тяжёлый день? — спросил мужчина, перехватывая взгляд Поттера в зеркале заднего вида. Будто бы почувствовал, как вязкость кошмара неспешно отходит, заполняя голову другими, более важными мыслями.       Гарри покачал головой, сглотнув. Он стянул с переносицы очки, пальцами прошёлся по ресницам и зевнул, повернув голову в сторону. Он чертовски устал, но странная безопасность здесь позволила ему поспать в относительном комфорте. За последние двое суток — это первая его передышка. Водитель напрягал, но казался добрым. Имя, которое нельзя произносить, всё ещё пульсировало на задворках сознания, но он не показывал дискомфорт. — Тяжёлый сон.       Таксист понимающе кивнул, делая плавный поворот направо, проезжая через небольшую, кое-как прибитую к земле табличку «Добро пожаловать в Грейхилл». Та выцвела, покрылась грязью, но слова заботливо подведены чёрным. Гарри не видел точно, но почти чувствовал запах гниющего дерева и облезлой краски. Жители с каждым разом всё чётче обводили буквы. Словно бы пытались показать красоту города каллиграфическим почерком библиотекаря. Словно бы гордиться здесь можно было только названием. — Не знал, что белые тоже могут переживать кошмары, — под пристальным, несколько непонимающим взглядом Гарри таксист продолжил, затягиваясь сигаретой. — Ты стонал во сне. Звал кого-то… У вас всегда было больше прав. У городских — тем более. Наверное, я ошибался насчёт того, что все вы одинаковые. Ну, белые.       Гарри не был уверен, что ему хотелось узнать, какие сны он видел. Кого звал в моменты слабости едва ли слышимым шёпотом. Кого не хотел потерять в этой бездне. Поэтому он молчал. — Слушай, — водитель чуть прищурился, словно решая, стоит ли продолжать. — Раз уж ты здесь — копы тут не за тем, чтобы защищать людей вроде меня и тебя. Я чёрный, а ты новенький. Лишь местных не трогают, потому что боятся. Найдут тебя с перерезанной глоткой, и плевать всем будет — похоронят в общей могиле.       Щёлкнул языком, коротко улыбнулся, склонив голову, словно не говорил только что о смерти. Лёгкость слов поражала не так сильно, как жестокость голоса. Стало страшно. Гарри снова громко сглотнул и вытер потные ладони о брюки. Голова кружилась. Он был уверен, что это не единственное предупреждение о местных хранителей порядка.       Ему стоило присмотреться к мужчине до того, как он сел к нему. Такие обычно убивают в безлюдной местности пустой дороги. Убивают с безжалостной силой, наказывая за собственную боль. По спине прошлись мурашки. Он представил, как очередной хиппи лежит в подлеске, подкармливая местную живность обнажённым телом. Он не любил слушать про «голосовавших». Автостоп он не любил. Но и такие такси не вызывали доверия. — Спасибо за совет, — тихо пробормотал он, непроизвольно нащупывая кобуру на бедре. Ни пистолета, ни самой кобуры там не было. Лишь зияющая пустота, дающая начало из сердца. Он сжал руку на кармане, подмечая знакомую твёрдость. Пистолет. Но безопасность так и не пришла. — Всегда пожалуйста, парень. — Таксист выбил пепел сигареты через окно, плавно замедлившись. Видимо, подъезжали.       Мейн-Роуд встретил Гарри тишиной.       Многоквартирный дом посредине выглядел так, словно последние годы провёл в наркотических ломках. Краска облупилась, балконы заросли ржавчиной, а лестничные пролёты источали запах гнили, мёртвых крыс и по-человечески слепого безразличия. Дом дышал сыростью. Он стоял на этой улице как старый нищий, безнадёжно вытянувший ладонь в поисках монеты — но так и не дождавшийся милости. Гарри не удивился бы, узнав, что дому больше сотни лет.       Автомобиль остановился.       Поттер понял, что за три месяца ему нужно будет сделать слишком многое: найти убийцу, выжить в этом городе, где даже воздух казался ядом. Лёгкие сжало от противного страха — словно кто-то стянул их петлёй. Он втянул воздух через стиснутые зубы и вытер ладонью лоб, смазав пот с дорожной пылью. — С вас три доллара, — буркнул водитель, даже не сдвинувшись с места. Он не спешил требовать оплату, будто доверял Гарри. Это льстило. Люди его профессии редко проявляли доверие.       Три доллара. Дёшево по меркам семидесятых. Настолько дёшево, что даже в цене чувствовалась безысходность. В таких такси можно было найти не только дешевизну, но и тех, кого богатство обходило стороной. Немногие решались сесть в машину, управляемую чёрным, — боялись ножа под рёбрами и исчезновения в безымянной канаве.       Был ли он глупым или совсем расслабился из-за усталости, но Гарри было всё равно.       Он сунул мужчине десятку. Тот дёрнул бровью, пристально следя за Гарри. Десятка для богатого такси — норма в Колумбусе. Здесь же это было слишком много. Поттер платил не только за поездку, но и за свою безопасность. — На личные нужды, — неловко бросил он, забирая чемодан.       Водитель сжал купюру в кулаке, будто боялся, что она исчезнет. В его взгляде промелькнула удивлённая благодарность, и от этого Гарри стало ещё неуютнее. Белые американцы не раздавали деньги просто так. Деньги здесь текли в обратном направлении: от тех, кто не мог позволить себе отказ, к тем, кто плевал на чужие проблемы.       Гарри тяжело вздохнул, осторожно вытащил из машины чемодан и поставил его на потрескавшийся асфальт. Внутри глухо дрогнула печатная машинка.       Резкий аромат свежих булочек ударил в нос. Желудок сжался, от голода потемнело в глазах. Хотелось сожрать что угодно, хоть картонную коробку из-под обуви. Хотелось в душ. Хотелось капли цивилизации. Но сильнее всего хотелось вырубиться на сутки и не слышать ни-че-го.       Он выудил из кармана блокнот с адресами. Нужно было найти хозяина квартиры, который согласился на съём. Гарри был примерным жильцом, чистоплотным. Надеялся, что этого окажется достаточно, чтобы не остаться на улице.       Четырёхэтажное здание напротив выглядело не просто пугающе — оно внушало первобытный страх. В нём жило что-то, что давно потеряло человеческий облик. Гарри чувствовал, как внутри зарождалась тихая паника, змеёй обвивающая позвоночник. Такие здания скрывали притоны, рабство, насильников и убийц — всех тех, кого общество не желало замечать.       Он не стал разглядывать окрестности. Глаза жгло от усталости, а мигрень разрасталась в голове, как сорняки. Череп долбило кувалдой, глазницу ковыряло отвёрткой, а сломанная в далёком детстве рука пульсировала отвратной болью. Два дня назад он даже представить не мог, что Андерсон так легко его отпустит. Старик обычно держался жёстко, но на этот раз уступил. Может, он видел в глазах Гарри что-то, что нельзя было игнорировать. Или просто не хотел, чтобы Поттер был рядом, когда начнётся предвыборный хаос, митинги за жажду лучшей жизни. В центрах по всей Америке они вспыхивали сотнями. Что чёрные, что белые — все хотели жить свободно. Все хотели просто жить, а не выживать, находясь под пристальным наблюдением правительства.       Оно так и говорило: «Живи по правилам. Или умри в случайной перестрелке за лживость свободы».       Города не любили чужаков. А департамент города Колумбуса не любил шума.       В Грейхилле было слишком тихо. Не потому, что здесь не случались преступления. Просто никто не хотел их замечать.       Гарри перевёл взгляд на небольшую лавку за спиной. «Торговля у Мак-Кинли» выглядела старой, но… слишком уютной для этого места. На подоконниках за грязноватыми стёклами окон стояли аккуратные горшки с плющом и маргаритками. Под стенами ютились небольшие кустарники, за которыми явно ухаживали. Любовно.       Это был живой уголок среди руин. Здесь не чувствовалось отчаяния. Только тепло, которое странно било по нервам. Гарри насторожился. Его позвонки покрылись лёгким холодком. Он не знал, чему доверять сложнее: грязи, к которой привык, или редким островкам уюта в этом проклятом городе.       Голова заболела лишь сильнее: он услышал резкий гудок клаксона. — Эванс! Береги себя! — таксист снял небольшую шляпу, сжал белоснежными зубами очередную сигарету и махнул ему рукой. В груди приятно потеплело. Несмотря на страх, он благодарен.       Гарри задержался у края тротуара, глядя на удаляющийся автомобиль. Водитель в последний раз помахал ему, прежде чем скрыться за поворотом, оставив после себя лишь пыль, нагретую солнцем. Поттер не двинулся с места, прислушиваясь к гулу в висках. Имя таксиста пульсировало в голове, сливаясь с шёпотом памяти, но он не позволил себе произнести его вслух. Имя родного отца отзывалось гарью в лёгких, запахом крови и разложившегося мозга в морге.       Он стиснул зубы, поднял чемодан и направился к магазину. Образ призрачной булочки заставлял его рот наполняться слюной.       Колокольчик на двери зазвенел, когда он вошёл. Внутри пахло мукой, ванильным сахаром и чем-то маслянисто-жирным. Воздух был тёплым, пропитанным ароматами специй, и казался свежее, чем снаружи, несмотря на многообразие запахов. Гарри чувствовал, как терялся его разум в голоде, как глаза беззастенчиво скользили по редкой выпечке на витрине, — много кто успел купить перед новой сменой.       Деревянные полки были заставлены жестяными банками с кофе, стеклянными бутылками с газировкой и картонными коробками с хлопьями. Он даже разглядел банки дешёвого алкоголя, похожего на виски, редкие пачки сигарет — видимо, раскупали быстро. Магазинчик не пестрел чем-то редким, лишь самое необходимое, что раскупалось за пару-тройку дней. Рядом с небольшим прилавком стоял холодильник с пепси и «Доктором Пеппером», а за кассой висел календарь с рекламой Marlboro — на нём ухмылялся загорелый ковбой с сигаретой в зубах. Гарри слегка улыбнулся — повеяло временем его младенчества или сороковых, когда жизнь была слишком тяжела, чтобы думать о чём-то, помимо необходимого. В Колумбусе уже давно не веяло чем-то старым, уютным.       Женщина за прилавком подняла голову от новой газеты. Знакомый заголовок пестрел на первой странице, и Гарри, недолго помедлив перед урной, выбросил туда свою собственную. Та уже была помятой, порванной и влажной — от кошмара у него вспотели ладони.       У продавщицы были каштановые волосы, убранные в небрежный пучок, и полноватые щёки, из-за чего она выглядела добродушной, но в её взгляде скользнули лёгкое подозрение, тяжесть и глубокая усталость. Гарри почувствовал опасность. Так смотрели копы на тех, кого считали угрозой, — ударить или пропустить мимо. Подозрительных людей всегда было много, но чаще всего — не желали бороться с преступностью. — Могу чем-то помочь? — голос её был негромким, но твёрдым. В этой женщине чувствовался стержень и опыт.       Гарри молча кивнул, сжимая ручку чемодана крепче. Потные ладони скользили по ручке. Женщина перевела взгляд на его лицо, затем на чемодан. Что-то в ней сразу же поменялось: взгляд смягчился, а на губах появилась лёгкая полуулыбка. Тусклые глаза весело сверкнули. — Так вот ты какой, мистер Эванс, — протянула она с лёгким смешком. — Двое суток назад Эллиот говорил, что кое-кто приедет. Новенький. Думала, он опять наплетёт с три короба, чтобы внимание привлечь. Ну, проходи. И чего ж ты сразу не сказал, что только что приехал?       Она осторожно повернула старый вентилятор, дующий прямо на Гарри, куда-то в сторону. Непонятная забота кольнула глаза. Пусть тот и работал едва-едва, на какой-то магии, лениво разгоняя тёплый воздух, но заболеть ангиной летом не хотелось. Поттер почувствовал, как спало напряжение. Будто само место здесь было не таким жестоким, как улицы снаружи. Желание сна уступило место любопытству следователя. Быстрый осмотр показал, что всё здесь продавалось легально. Даже небольшая кухонька, стоящая за прилавком не вызывала вопросов. — Джейсон Эванс, — он слегка кивнул, используя фальшивое имя, к которому ещё не совсем привык. Каждая его интонация была выверена до полутона, каждое слово быстро проносилось в голове несколькими вариантами. Он ещё не казался себе опытным, нет. Но страх быть забитым насмерть сильнее — он не мог сказать точно, контролировал ли реакцию тела, мог ли не моргать во время лжи. Но сейчас было настолько всё равно, что создавалось ощущение отсутствия любого опыта. Он просто был писателем. Уставшим после длинной дороги. Ну и пусть — главное, чтобы не сдохнуть от голода или от запаха собственного пота. Отвращение было Гарри, а сам он — пустотой. Вопрос о том, как жить, не имел для него ответа.       Если в нём узнают «столичного» представителя закона — его убьют. Местные копы ненавидели, когда в их дела вмешивались чужие, а жители могли воспринять его как угрозу — нарушение устоев, что были построены десятилетиями. Стабильность помогала вставать каждое утро. Её разрушенная часть вела только в сарай — к верёвке и старому деревянному табурету. — Знаю-знаю, — махнула рукой Энни, явно радуясь, что в городе появился новый объект для обсуждения. Сплетни все любили, но в Колумбусе на это попросту не было времени — каждый следил за своей жизнью. Мысли о чужой всегда сопровождались стрессом и ненавистью. — Говорили, что ты пишешь… Из-за «Неназываемого» приехал? Не боишься?       Вопросы забрасывали крючки возможным сплетням. Он понимал её интерес. Он тяжело вздохнул, переживая приступ агрессии, — он отвратительно пах, почти не пил и не ел, он хотел спать. Почему именно сейчас? Глухое раздражение нарушало работу организма. — Можно и так сказать, — Гарри не стал вдаваться в подробности. Лишь слабо улыбнулся. Зелень его глаз пристально скользнула по аппетитным булочкам, выглядывающим из-за толстых стёкол прилавка. Он готов был разбить прилавок и отобрать аппетитный, слегка зарумянившийся хлеб прямо с острыми осколками. Желудок важно заворчал — подтвердил, что сожрёт самого себя в ином случае. Мышцы слегка напряглись под одеждой. Он чувствовал себя безумным зверьём, что вот-вот нападёт на слабого, — настолько он был голоден. — Хм… — женщина задумалась.       Её глаза странно проследили за ним. Она внезапно улыбнулась и потянулась за тарелкой — обычной, белой, с едва заметным сколом с угла и небольшой трещинкой посередине. Она с заботой положила на неё две булочки, небольшой пирог. Гарри громко сглотнул и посмотрел на неё. Он поставил чемодан сбоку, сделал нетвёрдый шаг вперёд и дрожащими руками потянулся за тарелкой. — У нас давно не было новеньких. Тем более ты писака — а из таких у нас только Терри: нихрена не выходит, но бухает безбожно, продавая местной газете свои бессмысленные тексты за доллар. — Она неспешно подошла к маленькой угловой кухне и поставила чайник на газовую конфорку. Чайник был облезлый, с узнаваемыми разноцветными розами. Запахло газом. У Гарри закружилась голова.       Он с жадностью впился зубами в тесто булочки, отрывая большой кусок, — лёгкий привкус корицы и каких-то орехов сразу же наполнил рот. Слюна едва ли не закапала на тарелку под лёгкий смех женщины. — Милый, ты хотя бы подожди, пока чайник закипит! Сейчас тебе кофе заварю. Потерпи минутку. — Она снова посмотрела на него, словно оценивала. Жалость в её глазах горела материнской заботой. Это заставило его остановиться на секунду, смахнуть с губ крошки. В небольших городках блуждало много сплетен, много звуков о чужих судьбах. Люди не были добрее, нет. Но они умели сопереживать, потому что все находились в одной тарелке. — Эллиот сказал, ты квартиру снимешь у него? — Угу, — сдавленно пробормотал Гарри и громко сглотнул огромный кусок печёного теста. Захотелось икнуть, но он задержал дыхание. Пронесло. — Вы не знаете, где его можно найти? — Отчего же не знаю? Знаю! В баре нашем, глядишь, засиживается — тебя ждёт. Не волнуйся, милый. Поешь сначала, а то в обморок свалишься. — Женщина достала чистую кружку, насыпала туда ложку быстрорастворимого кофе, ложку сахара и приготовила немного молока. Запах открытой банки с кофе наполнил магазинчик, развеянный вентилятором по помещению.       Гарри чувствовал, как за окном медленно таял полдень, а вместе с ним и его способность здраво мыслить. Время летело слишком быстро, чтобы за ним можно было угнаться. Голова всё так же болела, но теперь добавилась ещё и усталость. Ему отчаянно нужен был отдых. Желудок больше не болел настолько сильно. Гарри был рад, что решил хоть одну из своих проблем. — Хорошо, что зашёл. Давай-ка я тебе расскажу, как тут всё устроено. — Женщина вышла из-за прилавка, поправляя фартук. — Зови меня Энни — не люблю эту хрень с «миссис Мак-Кинли»! — она раздражённо фыркнула. Притворялась таковой, сохраняя добрый взгляд. — Есть у меня уже один такой…       Энни поставила перед ним кружку с кофе. Он видел, как лёгкий налёт пара кружит над коричневой гущей. Кофе он не слишком любил. Тот напоминал ему ночи без сна, когда Гарри склонялся над очередными бумагами, потому что дома его никто не ждал. Кофе завязывало узлы воспоминаний его одиночества — лишь бы не идти в пустую тьму улиц. В родной дом, где нет будущего.       Горячий кофе согревал, но не давал и шанса расслабиться. Он сжал горячую кружку — смотрел, как женщина, до странного добрая к нему, говорила. Обыденное, простое. Как её соседа поймали за выращиванием конопли на этой неделе. Как её внуки сбегают от школьных будней, помогая ей печь булочки и пироги на продажу.       Гарри не слушал. Голос вокруг приглушался, становился фоном. Он смотрел ей в глаза. Растворялся. Исчезал.