За масками

      Горечь чужих ожиданий сдавливала горло. Иногда ему казалось, что решения проблем приходили в его голову не тогда, когда должны были, когда предпосылки к ним сваливались с небес прямо под ноги… А прямо в тот момент, когда организм прекращал выдерживать собственную тишину, утопив его в разочаровании. Будто внутренний голос, устав от распрей собственного «я», о существовании которого Гарри благополучно забывал, просто кричал до разорванных связок в глотке. И тогда он понимал, что действительно хватит. Теперь хватит. Хватит насиловать недостижимыми целями, быть для себя же обузой. Просто так. Потому что он может хоть иногда заботиться о себе. Хватит.       Но никогда не мог сказать себе таких слов, потому что пожертвовать собой было для него нормальным.       В мыслях загорались и гасли целые миры. Были раздразнены вековой вечностью. Он чувствовал, как мозг превращался в ветхую книгу по истории, где будущее и прошлое были неразрывно связаны.       В этот самый момент он не хотел открывать глаз. Был глубоко внутри себя, решал непосильные задачки, рассуждал о бытие и просто… просто пытался жить. Причинно-следственные связи всё чаще возникали на импровизированной доске доказательств, и он действительно пытался не существовать внутри них. Глас разума всё чаще шептал ему в голове о везении, о том, насколько он значим, раз сумел найти за такое короткое время убийцу. Он не видел смысла в собственных рассуждениях, но и пытался убедить себя в обратном.       Простое счастье, которое должно было вырасти из свободы, не приходило. Лишь гасло. Уничтожалось пустырём, где когда-то давно он играл в футбол вместе с Драко. Впервые в жизни. Ведь отцу до него не было никакого… дела. А он с Драко были всего лишь детьми с будущим, которое Гарри благополучно потопил, словно лично созданный Титаник айсбергом из горестей.       В реальности тяжкий вздох вырвался из груди, заставив Тома оторваться от изучения прозы и стихов, написанных за несколько недель в этом душном месте. Ни капли им двоим не было легко. Ни капли. Особенно, когда они думали друг о друге, забывая о собственной незавидной судьбе.       …Гарри проснулся уже после рассвета. Лучи солнца лениво пробивались сквозь пыльное окно, падали на пол скелетом оконной рамы. Вынырнул из тугой, вязкой дремоты, в которой барахтался, не находя опоры. Странные всплески сновидений приходили к нему, тёмные руки обнимали его, пока он сам сжимался в кровати клубком и плакал. Может то был Том или его личные призраки, живущие внутри головы. Больше он ничего не мог найти там. Только горечь, отсутствие чего-то очень важного и тёмные глаза, похожие на речную пучину. Он медленно приоткрыл глаза и уставился в потолок. Очи его были пусты, пока он пытался выкарабкаться из клубка собственных мыслей о расследовании.       Что же делать?       Он не мог ответить на этот вопрос. А другие медленно всплывали, но тут же тонули под тяжестью именно этого. Внутри него была чёрная дыра, пожирающая всё остальное. — Том… ну и задачку ты мне подкинул… Я… сделаю всё, что должен.              Ни сна, ни бодрствования, лишь гадкое чувство, что он, всё же, не смог выспаться. Гарри и спал-то только благодаря таблеткам, что Том насильно вручил ему перед дрёмой, да по «божескому» разрешению.       В голове внезапно возникла вспышка воспоминаний, когда Том резко втянул воздух в лёгкие, стоило Гарри дёрнуть его за волосы. Хлёсткий отзвук. Взгляд, который Реддл бросил на него тогда — озадаченный, немного обиженный, — несомненно, почти жаждущий продолжения. Щёки залились румянцем. И он ненавидел Тома за эту позорную реакцию больше, чем самого себя. Ненавидел больше, чем за кровь на полу, которую ему лично пришлось стирать. Ненавидел больше, чем за мёртвых людей, за кости, пожираемые воронами, пока кто-то не найдёт чей-то, обглоданный животными и насекомыми, труп.       Ему казалось, что комната пахла чужим присутствием. Дом пах по-другому, нежели раньше — внутри него пробился росток страха, что Том наблюдал за ним, пока он спал. Словно по привычке из того подвала, из которого никому не было позволено выбраться. Только ему, и то, — едва ли живому, едва ли дышащему. Том спал в другой комнате, но терпкий аромат его тела всё равно вбивался в носоглотку. Так пахла и ночь, — страхом собственного будущего, что впитался в стены. — Я сделаю то, что должен… — выдохнул Гарри и впился в кудри до боли. Но прийти в себя так и не смог.       Он сел. Провёл ладонью по лицу, чувствуя подсохшие дорожки слёз, на секунду подумав о том, что можно было и не вставать вовсе. Можно было притворится, что ничего не произошло, что они с Реддлом всего лишь закадычные друзья, которых никто не может разлучить. Он сдавленно простонал и понял, что впереди длинные разговоры, дурацкие подарки Реддла, его прикосновения, которые Гарри должен был ненавидеть… Но тело, да и разум, почему-то, сопротивлялись. Ему было и правда хорошо с Томом, как бы он не убеждал себя в другом. Сердце продолжало гулко биться в груди, пока он думал о том, насколько прелестные губы у его похитителя. Он тряхнул головой и сжался, в ужасе принимаясь тереть собственные уста, чтобы хоть немного отстранить себя от знания, что… ему нравилось всё, что с ним происходило. Он впервые за долгое время, без прикрас, ощущал себя живым.       Потому что есть вещи, которые нужно добить, пока они не добили его самого.       Гарри медленно подошёл к двери и прислушался. За дверью не было и звука, позволяющего понять, что он здесь не один. Был ли Том здесь вообще? Ушёл ли он, или всё, что было вчера — лишь небольшая, грязная тайна его разума? Он не помнил, не хотел знать, что за мнимой безопасностью скрывался враг.       Он вышел в коридор. Солнце уже пробивалось через жалюзи, полосками ложилось на пыльный линолеум. Он вгляделся в дверной проём кухни, но штора из бусин была неподвижна. Почти. Лёгкий ветерок пробивался из явно открытых окон. Гарри вдохнул полной грудью пыль и посмотрел себе под ноги. Никаких кровавых следов, что были в его сне.       Он потрепал себя по отросшим волосам, и тут же отшатнулся, заприметив несколько лиц, выглядывающих из небольшого дверного проёма в ванную. Он тяжко вздохнул и ухмыльнулся. Здесь он был в безопасности. Рядом, скорее всего, был Реддл. Как объяснить собственным видениям, что он пережил плен у чёртового маньяка, выжил, да ещё и… п-поцеловал его? И впервые за время, крошечной песчинкой пронизывающей структуры его мироздания, его кольнуло что-то вроде стыда. Не перед ними — перед собой. За всё, что он позволял делать с собой. И за то, что привык. В изуродованной логике психа, Гарри неспешно становился кем-то вроде хозяина, которому кот приносил дохлых голубей в постель. Странный знак любви, но игра внутри, которая уже ничего не давала взамен, была старой, детской забавой. Это была честная правда: Том любил, как умеют любить глубоко повреждённые люди — яростно, глубоко, слепо следуя за предметом своей гордости, который никогда не должен исчезать из поля зрения.              И от этого было хуже всего.       Гарри знал, как заканчиваются подобные истории: убийством, глубокими травмами, а после — люди, похороненные в крыле психиатрии, в морге — да где угодно! Не живые. Но он не знал одного: существует ли правильный способ сказать человеку, что он никогда не сможет быть его единственным спасением. Единственное «спасение», что приходит в голову — несомненно его уничтожит. Гарри знал, если он не сделает это сейчас, — не примет решение прямо здесь, — то не сделает этого уже никогда. А дальше. будет ещё хуже. И ему не дадут права выбора.       Он сделал шаг вперёд, — и так до кухни — медленно, почти обречённо. Словно шёл как минимум на виселицу. Он почувствовал запах кухни и остановился. Опять Том чудил? Отчаянно отдёрнул руку от шторы и прошёл вперёд, смотря на Реддла, стоящего над раковиной. Он неспешно чистил картошку. Нож сверкал меж пальцев, был прекрасным продолжением его руки. — Ах, Джей, ты проснулся? Я слышал, как ты кричал. Удивлён, что у тебя кошмары… Думал, что от таблеток они должны стать легче. Или вообще пропасть. У меня так было первое время. Но, видимо, не судьба. Ты хорошо себя чувствуешь? — Да… Да. — Гарри прикусил губу до крови и прошёлся дальше, пристально смотря в лицо спокойного Реддла. Тот явно опять был под своими таблетками. Окрылённый, спокойный. Пугающе прекрасный в своём безрассудстве. — У тебя не будет передозировки? Я уверен, что ты принимаешь больше положенного.       Том отстранился от раковины, об которую упирался бедром. Вытер руки об полотенце, лежащее неподалёку, и мягко улыбнулся, нависая теперь уже над Гарри. Поттер не был готов к этому, но что-то внутри него стало яростно гореть. Он сжал манжет рубашки Тома и притянул ближе. Сам. — Не волнуйся, дорогуша. Лучше уж так, чем причинить тебе вред. А ты знаешь, я достаточно силён. Даже если твой Андерсон успеет приехать после твоих жалоб, я с лёгкостью убью тебя. Поцелуями. — Он безрадостно хмыкнул и провёл большим пальцем по щеке, собирая паутинку солнца. — Иди и умойся пока. Сол-ныш-ко.       Том усмехнулся и оставил ласковый поцелуй на щеке Гарри. Там, где секунды назад поглаживали пальцы. Гарри вздрогнул от ледяных губ, скользящих по коже. — Ты так любишь целоваться со мной? Хах, были ли у тебя вообще отношения? — Гарри неловко отшутился и прищурился. Почему-то, это было важно. Он хотел знать, трогал ли кто-нибудь Тома помимо него… именно так. И никак иначе. — Ты спрашиваешь, не девственник ли я? Конечно же я… девственен. Только своей Еве я был готов отдать тело и душу. Но до тебя я целовался. Не вижу в этом ничего странного. — Том мягко скользнул пальцами по задней части шеи Гарри, разминая, даруя ощущение единичного спокойствия. — А ты, значится, ревнуешь?       Том едва наклонился вперёд, будто пытался рассмотреть саму суть его вопроса. Наглого, как сама жизнь внутри этих стен, ведь без наглости Гарри бы не выжил. Его пальцы всё ещё лежали на шее Гарри, — тёплые, почти что умиротворяющие, — но давление на коже стало ощутимо сильнее. Гарри напрягся, пока Том ожидал ответа, что должен был стать чем-то вроде признания. В чувствах ли, или в чём-то ещё, более глубоком, что Гарри испытывал к нему, он так и не понял.       Поттер поморщился, пытаясь отстраниться, но ему не позволили. Реддл притянул его ближе, с интересом вгляделся в чужой лёгкий испуг, говорящий глазами, и склонил голову к плечу. Было видно, как он едва ли сдерживался, чтобы не сжать трахею сильнее. Чтобы почувствовать нечто такое, чего сам Гарри даже не ведает, но оно есть в нём. Он даже не собирался втягиваться в этот разговор, — не сейчас, когда в груди копошился страх и… признательность. Но Реддл знал, что давить на больное, давить на телесную оболочку — у него получалось мастерски. — Я не ревную, придурок, — выдохнул Гарри, чувствуя, как голос предательски дрожал. Он громко сглотнул: гулкий звук, движение кадыка— весь Гарри, — отдались в ладонь Реддла. — Я просто хочу понимать, с кем, — он запнулся, — с кем ты имел дело.       Том тихо рассмеялся. Тонко, лениво, будто это всё детская игра, в которой он никогда не проигрывал. Том неспешно разжал пальцы, огладив напоследок небольшой синяк. Гарри даже не заметил того момента, когда на коже расцвёл чёртов засос. Вчера ли это произошло или вечером — ничего не было известно. — Это не важно сейчас. Главное, что я сейчас люблю тебя. Как умею. — Он наклонился близко, что Гарри вновь почувствовал его дыхание возле губ. — И с тем, кого выбрал Боже для меня, Джей. Не кого-то другого, а оттого в этом нет случайности. Ты же можешь понять это?       Гарри отвёл взгляд, но Том не дал. Губы вжались в чужие. Не в манере поцелуя, в пожирающем всё на своём пути чудище Лавкрафта. Его рот приоткрылся, когда пальцы Реддла надавили на подбородок. Гарри замутило, но не от отвращения — от нахлынувших эмоций, от усталости, от того, как губы Тома сминали его собственные. Захватывающие все его мысли на пути, вбирающие его разум, оставляя пустую оболочку, в которой нет ни чувств, ни мыслей о будущем.       На несколько минут он остался пустым.       Язык Тома был нежным, заставлял задыхаться, прикрывать глаза от нахлынувших, почти что подростковых гормонов. Он забывал, что он может дышать носом, предпочитая ловить выдохи и вдохи Тома ртом, дрожа рядом с ним, словно больше ничего не было в приоритете. — Это… это не любовь, — прошептал Гарри хрипло, стоило им только оторваться друг от друга. Гарри тяжело дышал, вжимаясь в столешницу бедром, как вжимался сам Реддл минутами ранее. — Это всё… зависимость… и твои таблетки… чёртовые… ухудшают всё.       Том приподнял бровь, будто его обидела сама формулировка. Он прикоснулся к губам Гарри пальцами, смахнул их слюну. Полюбовался опухшей кожей. В следующую секунду он выпрямился, забирая с собой тепло, которое только что щекотало кожу Гарри. Стало холоднее. Пусто. — И ты уверен, что ты сам не зависим от меня? — спросил Реддл почти ласково, нежно ухмыляясь. Из кармана штанов он, уже привычным жестом, достал таблетки, высыпав на ладонь сразу две. — Ты приходишь ко мне, звенишь от страха, ищешь в моём голосе спасение от того, что находится в твоём разуме… мои руки, моё… — он замолк, подбирая нужное слово, — присутствие. Ты даже уходить боишься. Ты не такой уж и сильный, Джей. Ты никто уже без меня. Ты умрёшь без меня.       Слова ударили сильнее. На этот раз не физически, как в тот раз, когда Том вырубил его и Харпера. Сильнее, чем что-либо ещё. Словно кусок бетона шлёпнулся прямо на макушку, оставив зияющую дыру, оголив абсолютно всё, что было внутри него. Его чувства, его манеру жить, его внутренности черепа. Гарри дёрнулся назад, будто увидел отражение того, что прятал от самого себя на протяжении последних недель. Сердце прыгнуло выше, чем нужно, а воздух стал плотным, почти вязким между ними. Гарри отрицательно помотал головой и криво ухмыльнулся. Губы его дрожали в неповиновении судьбе. — Я не боюсь. Я… — он сглотнул. — Я пытаюсь понять, что происходит между нами. Что есть в этом правильное, а что отвратительное и мерзкое деяние твоих чёртовых тараканов.       Том вновь улыбнулся — грустно, тепло, почти по-человечески. Он отвернулся и вернулся к приготовлению чего-то. Картошка лежала на полотенце. — Ты даже говорить начинаешь как я… Со мной всё просто, Джей. — Он развёл руками. В левой блестело остриё ножа. — Я либо твой, либо… никого. Но у тебя всегда есть выбор, не так ли? У всех всегда есть выбор. Даже у таких как я… и ты.       Это звучало ловушкой для Поттера. Красиво оформленная петля, табурет и мыло, которые предлагали примерить добровольно. Гарри почувствовал, как вокруг него сдвигались стены. Как… ему больше не было места в этой жизни. Словно бы все нити его судьбы отныне вели только к Реддлу. Он ощутил подступление ярости, смешанной с отчаянием. Гарри шагнул вперёд, убирая между ними пространство, будто теперь ему просто необходимо было нависнуть над самим Томом, чтобы разница во влиянии на жизни друг друга не была столь серьёзной. — Как ты можешь открывать для меня свой хребет? Не боишься, что я могу сделать что-то откровенно говоря отвратительное? Я могу убить тебя. — Прошептал Гарри, вжимаясь в широкую спину, сжав талию другого мужчины в намёке на объятия. — Но ты этого не сделаешь, не так ли? Даже если в тебе есть зерно убийцы, ты никогда не нарушишь обещание перед собой. Убьёшь только тех, кто заслуживает. Я заслуживаю. Но до тебя это ещё не дошло, — Гарри слышит, как Том сжимает зубы от неожиданности, как он почти насильно заставляет себя расслабиться от прикосновения, которое было инициировано не им самим. — У тебя всегда есть выбор. Даже если ты так не думаешь. Что есть выбор для тебя, детка?       Гарри вздрогнул. Почему их разговор должен был приобрести философский оборот? — Выбор — осознанное или неосознанное решение сделать что-то из данных человеку альтернатив… — Стоп, стоп. Как по учебнику отвечаешь, — Том фыркнул и развернулся к Гарри, прижимая его к собственному телу. Гарри услышал ласковое биение сердца. Как будто волны, ударившие об камни. Спокойно. — Своими словами, детка. — Я… Я не знаю… — проговорил едва слышно Гарри и тут же зажмурился, повторив. — Я не знаю. — Выбор основывается на влияние общества, зависит от воспитания и… твоих собственных мыслей на этот счёт. Тебе больно выбрать меня, потому что это неправильно. Тебе хорошо, зная, что я рядом. Понимаешь?       Гарри кивнул — неожиданно тихо, неожиданно покорно. — Да, ты прав… Выбор, что я хочу сделать — всегда будет неправильным. — Хорошо, — уверенно кивнул Реддл и вновь взялся за нож. Развернулся назад, больше не желая даже смотреть на Поттера. — Иди и умойся. Только не исчезай, ладно? Я могу… запаниковать.       Он говорил спокойно, но Гарри почувствовал, как это «запаниковать» вползает в воздух тенью его присутствия, заставляет задуматься о том, какой «выбор» будет верным для… самого Гарри. И имеет ли он на этот выбор право.       Гарри отошёл от него, от шороха ножа, от шелеста кожи картофеля, и направился в ванную. Гарри развернулся, чуть не сбив плечом штору из бусин, и вышел из кухни, чувствуя, как трясутся ноги. Это было выше его сил. Дверь за ним закрылась с гулким щелчком. Там, в тишине, среди отражений, которые всё ещё смотрели на него из углов зеркала, он впервые за долгое время позволил себе выдохнуть.       Гарри закрыл глаза. Мир на секунду перестал дышать.       Он видел перед собой Харпера, видел кровь, видел боль — и видел себя же, плавающим в собственном бессилии. Видел Тома — дрожащего от их совместного бреда, — впервые осознающего собственный ужас. И видел свои собственные пальцы, тянущиеся к нему. Всё ещё тянущиеся, несмотря на смерти и ужас, что тянулся от убийцы к жертве. — Том… — голос едва сорвался, — не трогай меня сейчас. Мне нужно решить, какой выбор для меня важней.       Он дрожал. Он ненавидел. Он хотел. Он должен был…       Да. Должен.

***

      Многие говорили, что от Меропы отказались родные родители, отдав её в залог замуж за какого-то богатого мужчину. Этого мужчину не интересовало ничего, только игральные карты, насилие, насилие и… насилие. Гарри не понимал, как такие люди вообще могли жить — ведь существовала полиция, были факты, о которых все знали. Но всем было попросту плевать. Поттеру никогда не было плевать… особенно, когда дело касалось Тома.       Гарри вгляделся в листочек с наспех написанным адресом психиатрической больницы Грейхилла и вздрогнул, ощутив прикосновение ветра к уже потной коже. Он сбежал из собственной квартиры, чтобы только встретиться с ней. Он набрался смелости подойти к владельцу какого-то старого Форда, чтобы только встретится с ней. Это, как бы глупо не было, оказался тот самый водитель. Дж… еймс. Имя, почему-то, больше не вызывало того страха, что был в нём до тех пор, как… как он сломался. — Ох, пацан? Давно я о тебе не слышал. Куда на этот раз? Домой? — Он хмыкнул, будто вспоминая, кто перед ним. — Здравствуйте, сэр. Нет. До психиатрической больницы по этому адресу… — он протянул листок дрожащими пальцами и посмотрел в знакомое окно. В своё окно. Оттуда прямо на него смотрел Том. Отсюда Гарри не видел выражения его лица, но почему-то оно казалось ему понимающим. Несколько отчаянным. — Зачем тебе туда? Для своих книжечек? Мог бы до Дейтона доехать, там психушка-то поновее будет. Материалы собираешь? — Правда помните?.. — неловко перебил его Гарри. — Да… да. Материалы. — Он выдохнул, будто оправдывался самому себе. — Да и слышал, что дочь Мак-Кинли там проходит лечение. Хотел было навестить. — Ага. Ты только, это, не пугайся. — Мужчина несколько замялся и завёл двигатель. — Городские власти давно не выделяли средства для психушки, оттого там, господи боже, страшные вещи творятся. Так что будь осторожен. Кто-то ненароком может и напасть. Знаешь, дофига людей, прошедших Вьетнам, но не вернувшихся до конца сюда. К нам. — Спасибо, учту.       Они выехали и Гарри почувствовал, как расслабляются нити его привязанностей к Тому, как он уезжает отсюда. Он надеялся, что навсегда, но нет. Он никогда больше не покинет этот город, он чувствовал. Чувствовал, как жара становится привычным дополнением к его и так изрядно расшатанному организму.       Спустя около получаса езды по отвратной дороге, они наконец приехали. Это и впрямь было ужасное здание — с выломанными стёклами, с решётками на окнах. Казалось, что ещё секунда и постройка рухнет, а оттуда на него бросятся шизы всех типов и мастей. Его передёрнуло. — Спасибо, сэр. Выручили. — Тебя ждать? — Мужчина почесал переносицу костяшками пальцев. — …Нет, нет. Дальше я пешком. — Удачи, Джейсон! Вот же ж повезло нам опять пересечься! — Джеймс поправил зеркало и тепло улыбнулся. — Прощайте, Джеймс.       Он вошёл туда, откуда многие никогда не имели шанса вернуться. Откуда его вытащил Андерсон. Здание на окраине Колумбуса, конечно же, было немного иным.       Его провели к ней в палату без лишних слов. Просто вгляделись в него, попросили документы, а когда увидели небольшой полицейский значок, тут же пустили. Гарри решил, что скрываться больше не имело смысла.       Коридор встретил его запахом старой хлорки, кислым привкусом металла и чем-то ещё — слишком знакомым, слишком тревожным. Полы были в мелких трещинах, будто кто-то бил по линолеуму молотком… или головой, так как кое-где проглядывались вкрапления красного. Краска на стенах вздулась пузырями, пожелтела от времени. Свет мигал, лампы слегка дребезжали. Гарри никак не мог отделаться от ощущения, что он шагнул внутрь чужого сна, где всё сделано неправильно — углы слишком острые, тени слишком плотные, а тишина… слишком живая.       На стенах висели кривые таблички с номерами палат, будто кто-то сорвал их и потом приколотил обратно наспех. Где-то далеко хлопнула дверца, и Гарри вздрогнул — не от страха, от воспоминания. Здесь пахло тем же отчаянием, что и в глазах Тома в их первые дни. Тупым, вязким, больным.       Когда его провели мимо «общей комнаты», Гарри обернулся. Пара пациентов сидела в полумраке, уставившись в старый телевизор, где шипел бестолковый канал. Один мужчина ритмично покачивался вперёд-назад, уткнувшись в собственные ладони, что-то отчаянно бормоча. Другая — женщина в сером халате — стояла у стены и шептала что-то другой. Они обе были почти лысыми — с залысинами, с седыми прядями.       Здесь не лечили. Здесь держали.       Гарри провели вниз по более узкому коридору — палаты закрытого отделения. Охранник остановился, постучал. — Реддл? Тут посетитель. — Пускай, — раздалось хрипло, но удивительно спокойно.       Дверь открылась. И Гарри неспешно вошёл внутрь. Палата была пугающе пустой — кровать, стол, стул, раковина. Но в углу на подоконнике стояла стеклянная банка с увядшим цветком. Почти мёртвым. Почти, но не совсем. Прямо как Том в его мыслях о казни. Он вздрогнул и прикусил внутреннюю часть щеки. Не сейчас.       Меропа сидела на кровати. Худющая, с заострёнными скулами, но глаза… глаза были странно мягкие. Как будто она давно уже всё поняла в жизни и перестала спорить. Но для него это была самая уродливая женщина, которую он когда-либо видел.       Гарри шагнул внутрь: — Мисс Реддл? Меня зовут Гар— — Я знаю, кто ты, — перебила она. Голос тихий, хриплый, сорванный годами неуслышанных криков. Но уверенный. — Он говорил о тебе. Постоянно.       Гарри замер. Горло пересохло. — Он… говорил? Он приходил к вам?       Меропа улыбнулась — устало, почти горько. — С тех пор, как вы встретились. Его голос менялся, когда он произносил твоё имя… Джей то, Джей сё… — она наклонила голову. — Ты боишься моего сына? Поэтому ты пришёл? Или дело в другом?       Гарри вдохнул так резко, будто его ударили. — Я… — он отвёл взгляд. — Я боюсь всего, что связано с ним. Но не потому что он монстр. А потому что иногда я… вижу в нём слишком много себя.       Меропа вслушалась в его голос так, что Гарри стал чувствовать каждое своё слово. Было приятно осознавать, что кто-то в столь же ужасном положении, как и он, находил приятной его компанию. — Тогда ты понимаешь его лучше всех. — Она провела пальцами по одеялу, машинально, как будто ласкала ребёнка. — Но понимание — не спасение. Ты не должен спасать моего мальчика. Его необходимо сбросить с трона, который он сам для себя возвёл. — Я не пытаюсь сделать этого! Пока… — Гарри почти сорвался. — Пока я просто хочу… знать. Почему он таким стал.       Меропа замолчала. Надолго. Потом подняла взгляд — будто впервые за годы. Её косоглазие с возрастом заметно стало сильнее. Уродовало всё лицо. Как у такой простушки получился несомненно красивый сын — он не знал. Да и знать не шибко-то и хотел. — Потому что никто не сделал выбор ради него, — тихо произнесла она. — Никто. Ни я… ни его отец… ни церковь… ни эта страна. А когда человек растёт в пустоте, он ищет тех, кто хотя бы смотрит на него. Даже если взгляд — полон страха.       Гарри почувствовал, как сердце сжалось. — Он думает, что без него я… пропаду. — А ты думаешь, что без тебя он умрёт, — Меропа сказала это не как упрёк. Как факт. — Вы оба ошибаетесь. Она присмотрелась, наклонилась вперёд: — Ты пришёл не за ответами. Ты пришёл убедиться, что он… живой. Что он ещё человек. И это — твоя ловушка. Гарри поднял глаза. Меропа улыбнулась. Тепло. Пугающе тепло. — Ты больше не прячешься, мальчик, — сказала она тихо. — Значит, ты уже выбрал. И просто боишься вслух признать, что твой выбор — это не хорошо и не плохо. Это просто… неизбежно. Им… им просто было всё равно.       Женщина пожала плечами и устало улыбнулась. На её уродливом, осунувшимся лице проступила печаль, которой ничего не помогало измениться. Ничего не было в её голове, только страх перед сыном, страх перед общественным наказанием. Ведь она прекрасно понимала, что это она породила монстра. Она и… никто другой. — Послушайте, мистер… если вы готовы, то пожалуйста — спасите моего сына. Даже если это означает его смерть. Даже если… я умру от ненависти горожан, я просто… не могу больше. Простите.       Женщина отвернулась к стене, вгляделась в закрытое решётками окно и склонила голову к плечу. Короткие седые патлы скрывали часть лица, но Гарри прекрасно видел, что в таком состоянии Меропа могла совершить всё что угодно. Сказать ему тоже всё, что угодно. Он был готов к тому, что женщина окажется не способной на конструктивный разговор, но… она просто была собой. Женщиной со сломанной судьбой, женщиной без намёка на будущее, которое должно было быть счастливым для него.       Гарри вздохнул и присел на краешек её койки. Он вгляделся в её руки, заметил глубокие шрамы от запястий до локтя, заметил синяки от ремней. — Мне жаль. То, что вам пришлось пережить подобное не делает вас отвратительной женщиной. Судьба бывает жестока к добрым людям. Она… никого не щадит. Даже если бы я захотел спасти, у меня бы ничего не получилось. Вы правы. Такие как он… никогда не изменятся. — Гарри громко вздохнул и осторожно положил руку на плечо женщины, но тут же одёрнул руку, когда она уставилась на него глазами, полными ужаса. — П-простите… я не хотел.       Он тяжело вздохнул и сжал ткань на джинсах. Кругом всё было таким старым, что он подумал о древних, заброшенных больницах, которые были запатентованными для чего-то более большего, чем стройка. Но она никогда не начиналась. Ему стало тошно. — Как вас зовут? Нужно же услышать ваше имя от… вас самих, а не от какого-то наглого, избалованного юнца, которого Бог предоставил мне в качестве сына… — тихо пробормотала Меропа и попыталась улыбнуться. Но не получилось. Рот, в котором почти не было зубов казался ему страшным окном в потусторонний мир, в который он провалится. Женщина была откровенно говоря не красивой, худой, уродливой до скрипа зубов — так не похожей на его собственную маму в воспоминаниях. — Меня зовут… Гарри. Приятно познакомиться. — Гарри ухмыльнулся ей в ответ и склонил голову к плечу, повторив её движение.       Она долго молчала. Слишком долго, чтобы это было просто замешательство. Её грудь поднималась неровно, будто воздух обжигал изнутри, оседал где-то в полости сломанных рёбер, и только потом выпускался наружу, шорохом, который нельзя было назвать дыханием. Больничная сорочка слегка оголяла выпирающую ключицу и Гарри отвёл взгляд. Стало страшно. Вот так, значит, обходятся с сумасшедшими? — Гарри… — повторила она, словно пробуя это имя на вкус, словно оно могло оставить ожог на языке. — Красивое имя. Слишком чистое… для таких мест.       Он не улыбнулся. Не смог. Лишь опустил взгляд на потрескавшийся линолеум, где жёлтые полосы когда-то пытались изображать узор, но давно уже стерлись в грязь. Когда здесь в последний раз проводился ремонт? Ему вдруг стало холодно. Не в комнате — внутри. Он тоже мог бы попасть в такое помещение на несколько недель, а может быть и месяцев, если бы Андерсон не вмешался? — Я не чистый, — произнёс он тихо, почти неслышно, и сам не понял, кому именно это сказал — ей или себе. — Я просто… устал.       И в этом была его грязная правда — усталость на фоне важности происходящего, он не мог просто взять и потревожить чей-то сон. Он был обязан взять показания у единственного человека, кто действительно знал обо всём. Она посмотрела на него иначе, нежели смотрят на полицейских или на спасителей. Просто на мальчика, над которым стоял человек и душил. — Вы… ведь тоже не знаете, что делать, — прошептала Меропа. — Я вижу это. В ваших пальцах. Вы их всё время сжимаете, будто боитесь… что иначе рассыплитесь. Вас тоже запугал Том?       Он резко сжал руки в кулаки. Она попала. Но не туда, куда думала. Том не относился к нему как к очередной жертве, скорее он был для него подобен Ангелу или… кому-то ещё более чистому. Но чистым он никогда не был. Лишь умело смывал грязь под ногтями, да землю стирал с рук салфеткой. — Иногда… — Гарри запнулся, воздух в груди стал вязким, как медленно застывающая кровь. — Иногда я просыпаюсь и мне кажется, что проще было бы не просыпаться.       Слова вывалились сами. Неаккуратно. Неправильно. Он не собирался говорить это вслух. Комната стала тише. Даже старые трубы котельной перестали стонать. Меропа медленно накрыла его руку своей — сухой, холодной, слишком лёгкой для живого человека. На её пальцах дрожала кожа, как тонкая бумага. И он не отдёрнул её. Она доверяла ему, несмотря на свои травмы. Он должен был быть тем, кто поддержит её, кто… просто будет рядом. — Тогда… — сказала она, глядя куда-то не в него, а в ту пустоту, где её жизнь уже закончилась. — Вы понимаете моего сына.       Он сглотнул. Потому что она была права. — Прекрасно понимаю. Вы… вы можете рассказать то, что с вами обсуждал Том? — Д-да, да… конечно. — В её глазах зажглась решимость. Гарри щёлкнул ручкой и прижал шарик к бумаге. Сейчас у него были весомые оказательства. А женщина перед ним была счастлива, что кто-то поверил ей в том, что её сын был злом во плоти с самого рождения.

***

      Гарри узнал, что Том никогда не плакал, когда её били. Что он просто не чувствовал сочувствия к собственной матери. Не видел в ней человека… Меропа рассказала, как он назвал её однажды инкубатором и она расплакалась. Оттого было их совместное удивление, когда они поняли, что Том просто чертовски боится потерять самого Гарри. Что тот уйдёт, не оборачиваясь.       С эти можно было что-то решать.       Стоило ему выйти из психиатрической больницы, как в него ударила волна воздуха. Свежего, по-летнему горячего. Он посмотрел в небо и увидел, как солнце медленно всплывало в самый центр неба. Горело ярко, заставляло тени исчезать. Его отчаянные попытки не думать превратились в кашу, где каждый его слог звучал транскрипцией его жалости к самому себе. Он не мог больше выносить всей этой тяжести, где нет намёка на передышку. Он был в центре всего, как и в который раз до этого. Он просто… просто стонал раненым зверьём, которого приговорили к расстрелу за то, что он напал на ребёнка миссис Реддл.       Он потёр лицо, стянул очки и попытался протереть их от многолетней пыли, налипшей на стёкла. Будут ли разбираться с Томом, если Гарри расскажет обо всём, не сумев утаить ни одну тайну, связующую их вместе? Навряд ли. Раскрываемость таких жестоких преступлений — это главное, что их всех так волновало. Больше ничего. Тома посадят на электрический стул и… Гарри снова останется один на один со своими эмоциями. Его больше не будут разглядывать как фарфоровую статуэтку, не будут поить водой и грубо, совсем по-Томовски читать проповеди, подслушанные у очередного священника. Но почему же его настолько сильно волновала судьба какого-то убийцы? Он не понимал. Да и не хотел понимать, потому что в попытках разобраться он может выйти на самого себя.       Гарри надел очки и глубоко вздохнул, на секунду прикрыв глаза. Он сделает правильный выбор, даже если это означало придать одну из собственных сторон.       Он пошёл по дороге до города пешком. Мысли в порядок никак не хотели приводиться в порядок, даже наоборот — запутывались мулине у него в извилинах, скреблись иголками по черепу. Разболелась голова. Он сжал зубы и несколько раз тряхнул головой, но и это не помогало. Внезапно, он почти что влетел в женщину, выходящую из небольшой калитки ранчо.        — Джейсон?       Он вздрогнул, услышав своё, но чужое имя. Голос был знакомым. Тёплым, слишком ласковым для его дум. Он приподнял голову, чтобы со стыдом уставиться на женщину. — Миссис Мак-Кинли? Что вы здесь делаете? — Господи, это и правда ты… — Мак-Кинли поспешно подошла ближе, сжимая ручку плетённой сумки. — Я… Мы так за тебя переживали. Том сказал нам, что ты уехал, побросав свои вещи. Что-то с отцом? Всё с тобой в порядке? Ты не…       «Не хочешь ли ты умереть, Гарри?»       Он замер, будто его застали за чем-то постыдным. — Не надо, — резко проговорил он. Каждый слог лился самым настоящим ядом, тогда как в глазах пронеслась горечь. Но тут же потухла. Он не успел остановить себя от постыдного порыва. Гарри выдохнул сквозь зубы: — Мне не… не нужна ваша жалость, миссис Мак-Кинли?       Её лицо на мгновение вытянулось, но она не отступила. Только стала мягче. Тише. — Я не из жалости, милый. Я… — она замялась, подбирая слова, — я просто рада, что ты на ногах. Я боялась, что ты… мог бросить всё и не приехать обратно. Всё-таки неделя прошла.       Он почувствовал, как раздражение поднимается горячей волной, затапливая всё его здравомыслие. Он пытался, правда пытался решить, что делать с чёртовым Томом Марволо Реддлом, но снова напоролся на тех, кто мешает. — Вы боялись не за меня. Вы боялись, чтобы город снова не наполнился шёпотом различных теорий заговора. В таких жалких городках как этот подобное часто происходит.       Это было жестоко. Он знал это. Но слова уже вырвались из грудной клетки. Ему показалось, что говорила эфемерная часть души. Женщина вздрогнула. Но не от обиды, как он сначала решил. От грёбанного узнавания, заставившего её отвести взгляд в сторону.       И тогда она прошептала совсем тихо — не для улицы, не для людей, а как будто только для него одного. Вбила последний гвоздь в крышку его гроба, заставив переживать обо всём, что было внутри него: — Ты так похож на Томми…       Воздух стал слишком плотным. Он резко отвернулся. В его собственном голосе явно слышалась поломка. Он был не исправен. Он знал об этом. Такие механизмы обычно поддавались разрушению чаще других. И Гарри был готов к этому. — Не смейте так говорить. — Я не хотела тебя ранить, — твёрдо сказала она. — Я просто… — её пальцы вцепились в ручку сумки крепче. Лицо пухлой женщины залил неловкий румянец. — Вы оба всегда смотрите так, будто держите внутри что-то большое… слишком большое для одного сердца. Я подумала, что тебе нужна помощь.       Он ничего не ответил. Не смог выдавить из себя ни слова благодарности, ни-че-го. А ведь она единственная, кто заметила. — Береги себя, — добавила она спустя долгую паузу. Вокруг поднимался пыльный ветер. — Пожалуйста. И Томми береги… Он хороший мальчик, просто запутался. И приходите вдвоём на чай, хорошо?       Он кивнул, не глядя. И пошёл дальше, чувствуя, как её слова липнут к нему хуже любого приговора. — Всё будет хорошо. Поверьте мне.       Гарри прижал к себе ближе чёртовый блокнот с показаниями и поджал губы. Почему ему так важно было иметь поощрение Тома в его жизни? Он не понимал почему, но это так сильно его доводило до слёз, что он просто не мог додумать ответ на вопрос Мак-Кинли. он просто шёл дальше, пока вокруг него дул ветер. его тошнило, ему было отвратительна даже сама мысль о том, что Том мог прекратить своё существование. Он знал, что должен, но это всё… било не хуже кувалды по его воспалённому разуму. Он знал, что привязался, знал, что жизнь без этого человека прекратила иметь свой смысл. Он знал, что сломался, что… — Я по-настоящему думал, что ты ушёл от меня. Никогда больше не вернёшься, никогда больше не посмотришь мне в глаза. Я думал, что… ты сбежал. — Том зарычал, втащил Гарри в подъезд и ловко дотащил его до третьего этажа. До своей квартиры. Открыл дверь своим ключом. Впустил внутрь жаркий воздух, приоткрыл завесу тайны, что скрывалась за дверью его квартиры.       Там ничего не было. Не было ни намёков на то, что он держит трупы в каком-то заброшенном доме. Не было ничего, что намекало Гарри на убийства, жуть и страх, творящийся внутри этого горящего ледяным пламенем сердца. — Я бы не мог сбежать от тебя, Том. Не тогда, когда ты так… нуждаешься во мне. Да и моё появление здесь не случайно. Я хотел поговорить. — Поговорить?! — Сорвался Том, ударив кулаком стену. — О чём, чёрт тебя дери, ты хочешь поговорить после того, Как поехал в машинке Джеймса почти за черту города, к моей мамаше? Что ты скрываешь от меня, Джей? Ты хотел узнать, что же я говорил ей? Хотел узнать, что… — Да просто… любопытно. Обычно люди работают по графику, а не по вдохновению.       Том замялся и недоумённо вгляделся в лицо Гарри. — Я работаю тогда, когда мне хочется. Тебе не за чем этого знать… — Реддл устало прислонился к стене и внезапно притянул к себе Гарри. — Я думал, что ты сбежал… Больше никогда меня так не пугай, договорились?       Гарри неловко кивнул и позволил утащить себя к столику... — Может, нам сбежать? Ты хочешь этого, Джей?       Том мягко улыбался, проводя большим пальцем по щеке Гарри, сидя на кухне. Он даже не понял, как они оказались в квартире Тома. Как сам Том выловил его для дальнейшего разговора. — Не думаю, что это хорошая идея, Том. — Гарри приложился губами к банке с пивом и громко глотнул. Его глаза бегали туда-сюда по помещению, вглядывались в пятна крови на полу, в мусорные пакеты, лежащие рядом с дверью. Его затрясло, когда он разглядел несколько икон и крестов, висящих рядом. — Твой дом больше похож на верующего христианина, а не на католика.       Том лишь пожал плечами и хмыкнул, целуя Гарри в щёку. — Какая разница? Вера одна, Бог один. И ты у меня один тоже… Я слышал, что кто-то приходил к моей матери, ты знаешь что-то об этом? — голос Реддла внезапно стал тихим, когда он вгляделся в лицо Гарри. — Это же был ты, да? Я… я знал, что такое могло бы произойти, будь ты рядом со мной. Но не знал, что так скоро. Ты как-то связан с полицией? Ты хочешь сдать меня?       Гарри вздрогнул и затрясся. Взгляд его приковало оружие — большой нож, лежащий рядом. Тот предназначался для масла или джема, но никак не для самозащиты. У Гарри попросту не было времени и сил решить то, что будет правильным лично для него. — Так что? Ты ответишь мне? Или мне выбить из тебя правду? — Угрожающе прошептал Том, но тут же расслабился, — Мог бы сказать я, если бы не был под действием таблеток. Джей. Посмотри на меня. Я не причиню тебе боль, хорошо? — тяжёлый вздох. Тяжелее, чем вес планеты, потому что Тому явно было тяжело начинать этот разговор. — Я… просто хочу правды. Хочу правды, чёрт возьми!       Он ударяет кулаком об стол и тут же сжимает ворот рубахи Гарри, прижимая его к своей груди. У Гарри сердце трепещется птичкой где-то внутри, но он… не желает уходить. Его глаза блестят слезами за стёклами очков, когда он вжимается в грудную клетку убийцы, почти что ломая душку. — Твоя мама сказала, что ты всегда приходил к ней после убийств и рассказывал обо всём. Как зарубил Джастина впервые, как впервые пытал Маргарет… Так много всего… Ты действительно не в себе, Том. Ты… — Заслуживаю смерти?       Гарри промолчал. Лишь до скрипа ткани приобнял Тома, пока тот укачивал его в своих объятиях. — Нет… нет, не заслуживаешь… Не знаю, работает ли конверсионная терапия, но я бы хотел, чтобы ты прошёл все круги ада и вернулся ко мне. — Ты бы ждал меня?.. — Голос Тома стал ещё более тихим, загадочным. Сломанным. — Я бы хотел знать, что после терапии меня ждёт моя… мой молодой человек. Я многого прошу? — Я бы хотел дать тебе это… но не знаю, заслуживаю ли я сам жизни, так как мне очень сильно хочется спасти того, кто убил очень много людей. Кто пытал их, предавая вере. — И я заслуживаю смерти, Джей. Ты просто ещё не совсем этого понял. Я бы хотел умереть, зная, что ты любишь меня. Это единственное, что заставляет меня жить до сих пор. — Мы знакомы всего ничего. Как ты можешь говорить про любовь и чувства, зная, что я могу лгать о каждом аспекте своей жизни? Зная, что… именно ты убил моего товарища, Харпера. Я могу лгать о своём имени, могу лгать и о том, кто я по жизни. — Я знаю, — так просто. Том оторвал заплаканного Гарри от груди и прижался губами к его лбу в нежном поцелуе. Внутри Поттера что-то сломалось. Он не хотел жить в будущем. Легче было оставаться в этом самом мгновении, где грань между жизнью и смертью истощилась настолько, что он попросту не мог понять где конец, а где начало. — Я всё-всё знаю. И о том, что твоё имя не настоящее, и что ты офицер. Я видел твой полицейский значок, я знаю, что такие револьверы выдаются для службы, но… в твоём есть всего одна пуля — ты играешь в чёртовую русскую рулетку. Ты сам готов умереть за меня, просто потому что тебя здесь ничего не держит. Так больно, да? — Д-да… — Гарри всхлипнул и сжал рубашку в районе груди. Свою собственную. Потому что дышалось тяжело. — Прости меня… я не должен был лгать тебе. Я не должен был совершать этот грех для того, чтобы втереться к тебе в доверие… Да и ко всем вокруг. Мне жаль. Мне жаль! — Тс-с-с… Тихо, Джей. Я не виню тебя. Харпер обо всём догадывался или знал? Я думал, что он сдаст меня, что он уже догадался, что именно я стою за всем, поэтому и… убил его. Я не хотел. Если бы я знал, что тебе будет настолько больно — я бы лучше самолично сдался, чем видеть слёзы в твоих прелестных глазах. Я тоже не ангел, Джей. Я не ангел, но и не демон. Я умею говорить языком Евангилие, да и только. Я… ничего не значу без веры, понимаешь? Думаю, я уже прожил достаточно… — Если ты дашь показания лично, без увиливания от закона, то тебе могут смягчить приговор. — Правда? Надеюсь. что твои коллеги будут нежны со мной. Я бы не хотел, чтобы тебе тоже досталось из-за меня. — Я… Мой приёмный отец — капитан департамента. Мне могут сделать выговор только потому что я не послушал главу и самолично уехал сюда. — Нести правосудие? — Ага! Нести правосудие… — Гарри улыбался сквозь слёзы. Он сжался, стянул с лица очки и положил их на стол. — Мне правда очень жаль, что творится вокруг нас… что творится между нами… никто не заслуживает этого. Особенно ты. Ты мне нравишься. Я люблю тебя. Мне жаль, что так вышло. — Почему ты извиняешься? — Я не могу спасти тебя. И никогда не смогу. Я жалкий. — Ох, Джей… Во всём этом нет твоей вины. Ни капли. Почему ты винишь себя? Что не остановил вовремя? Что я уже почти что мёртвый? Или что? Что я родился с отсутствием морали? Не захотел следовать законам человечества, предпочитая всему остальному насилие за насилием? Предпочитая религию вместо обычных уроков про науку в школьные годы? Ты думаешь, я не понимаю всего этого? Ты глупый, Джей… Не вини себя только. Я не заслуживаю тебя. — Поцелуй меня… — Гарри или Джейсон, — ему уже было всё равно на то, как им именем называться перед Томом. Он знал, что это не правильно и всё, из чего он состоял — тоже. Но он прильнул к груди Тома Марволо Реддла и глубоко вдохнул запах его парфюма. Это были нотки чего-то внеземного, сладкого, как россыпь земляники на поляне под солнцем. Это было самим солнцем. И никогда не было кровью и смертью. Хотя весь Том состоял из всего этого. — Странно, что после всего ты решил сделать вид, что любишь меня? Или это такое приятное место, рай перед казнью? — Том рассмеялся. В глазах у него впервые за всё время, что они были знакомы не было ничего. Лишь холод, отстранённость и странная нежность, как будто он общался с животным. Гарри стало не по себе, но… как-то вообще не свезло с влюблённостью в кого-то, не отвечающего критериям нормальной влюблённости. — Ничего не странно. Это… это то, что я чувствую к тебе. И чувствую, что тебе всё равно на меня. — Не правда. — Том провёл пальцами по щеке Гарри, смахивая непрошенные слёзы облегчения. — Даже если я, скорее всего для тебя, не чувствую ничего похожего на чувства, что должны испытывать парни к своим возлюбленным, но я всё равно чувствую тебя. Этого достаточно.       Тишина между ними уплотнилась. Стала вязким сиропом, сладким, медовым, отвратительно нереальным. Она не была уютной — давила на разум несуществующими картинками будущего. Том больше не улыбался ему как раньше. Не было в нём этой бытовой мягкости, грязной грубости, как в момент его невменяемости. Лишь пустота и странная, слишком ровная нежность. Словно бы Реддл был для него не человеком, а отражением в мутном стекле.       Гарри не отстранился. Он не хотел. Его пальцы сами собой впились в ткань рубашки Тома, будто если разжать их — он рассыплется, исчезнет, растворится в этом липком воздухе кухни, пропитанной железом, лекарствами и выцветшими молитвами. — Этого достаточно… — повторил Том чуть тише, как будто сам пробовал понять смысл своих слов. — Никогда не думал, что так бывает. Чтобы просто… чувствовать чьё-то присутствие — и не хотеть его уничтожить.       Гарри слабо выдохнул и отвернулся, чтобы посмотреть на минутную стрелку часов. Она не двигалась. — Ты не обязан быть тем, кем тебя сделали, — прошептал он.       Том усмехнулся. Не зло — устало. — Я уже давно не знаю, кем меня сделали, а кем я стал сам.       За окном прогудел проезжающий грузовик. Стекло дрогнуло. В доме что-то тихо звякнуло. Может, посуда. Может, крест на стене. Может, что-то в самом Гарри — разбилось вдребезги от неосторожного движения. — Ты уйдёшь? — неожиданно спросил Том.       Гарри закрыл глаза на секунду, будто внутри него обрушился целый собор, сотканный из идеализации Тома в нём. — Я не знаю, как отсюда уходят, — честно ответил он. — Я только знаю, что если останусь… что-то во мне умрёт. А если уйду — умрёт что-то другое, но тоже во мне. Знаешь… как будто теряешь часть себя. Долг перед службой, желание уехать с тобой, оставить чёртовый револьвер… Просто уйти. Я знаю, что так нельзя.       Том кивнул. Слишком спокойно. — Тогда мы оба уже мёртвые. Просто по-разному.       Он медленно провёл пальцами по затылку Гарри, не как любовник, а как человек, который прощается с тем, что не умеет удерживать рядом с собой. Гарри прекрасно понимал, что так звучало прощание. — Если ты будешь рядом, когда они придут… — сказал он наконец, — я не буду сопротивляться.       Эти слова упали приговором — не громким и даже не театральным. Простой домашней тишиной окутали воздух, создали из ничего странную хрупкую глиняную посуду, которая должна была несомненно разбиться.       Гарри открыл глаза и вгляделся в крошки на столе. — Что ты сделаешь, если я буду?       Он не знал, кому обещает — Тому или себе. И, возможно, это уже было неважно. Было важно лишь то, как Том смотрел на него. Как открывал своё чёрствое сердце тому, кто должен был по-хорошему запереть его на замок, удерживая подальше от людей. — Знаешь… я не понимаю тебя. Думаю, Джей, это опять твоё помутнение. Могу отдать диазепам. Только ты мне будешь должен пару чёртовых долларов за те таблетки, что я потерял из-за тебя.       Гарри не заметил, как руки потянулись к телефону. Он прижал к себе то, что дал ему Реддл и заплакал, сжимая челюсти. — Это обязательно? — Он вспомнил то неловкое свидание, что было между ними, вспомнил Харпера и… — Мы всегда можем сбежать вместе. — Тебя найдут и посадят, Джей. — Гарри. Меня зовут Гарри. — Г-гарри?.. красивое имя… мне нравится… — Том мягко улыбнулся ему и подтолкнул телефон ближе. — Давай, Гарри. Если ты не сделаешь этого, я сам сдамся. — Зачем тебе это нужно? — Если я не сдамся, тогда тебя могут жестоко наказать. Я не знаком с вашими порядками, но то, что ты скрываешься… Про тебя даже в городе не говорят… Так обычно не бывает с честными людьми — Зачем тебе это нужно, Реддл? Я спрашиваю тебя. — Очиститься. Мне, знаешь ли, тяжело. Особенно когда бред сходит на «нет» после таблеток и мне становится даже капельку легче, мне страшно, что я могу наложить руки на кого-то другого. И делаю это снова и снова. Я не хочу причинить вред тебе, Дж… Гарри. Не хочу. Мне легче пройти терапию или умереть. — Давно ты так думаешь? — Как встретил тебя. С тех самых пор я нахожусь в странном состоянии… Не знаю, правильно ли я поступаю, оставляя тебя в живых, не знаю, правильно ли назвать то, что я к тебе чувствую — чувствами симпатии или любви. Не знаю, нужно ли тебе это вообще.       Гарри задумчиво откинулся назад и вгляделся в старый потолок. Почему-то мысли захватили его разум. Он не знал, правильно ли он поступает, не знал, правдивы ли его собственные чувства. Нужна ли эта грёбанная влюблённость в маньяка, человека, который изнасиловал его разум человеческим мясом и разложением. Почему он так себя чувствует? Он устал. — Я сделаю то, что должен…       Он крепко сжал рубашку Тома, поправил несуществующие складки. Уголки его губ дернулись, но в этом не было радости — Я сделаю то, что должен.