За масками

      Гарри не знал, был ли он жив. Было ли живо тело, которое он так сильно хотел сохранить от всех невзгод, чтобы не стать таким же мёртвым, как отец, лежащий древним воспоминанием в катафалке. Это было настолько давно, что он попросту не мог вспомнить отличительные черты отца, когда тот был жив. Лишь мертвецки бледная кожа, профессиональная работа патологоанатома и грубые росчерки ножевых ранений в районе живота и груди.       Гарри не знал, разрешалось ли ему спать. Был ли Реддл жив. Сколько времени провёл он в подвале «человека без лица» — так он называл гниющий труп, чьё лицо покрывалось отвратительно непонятными кадрами забвения, скрывалось за ширмой отторжения и страха. Его тошнило, отправляло в другую реальность, в которой он попросту не мог больше существовать. Его убивало так глубоко, как убивает предательство человека, что, должно быть, отдал ему своё сердце. Псих, обруганный маской нежности и заботы, с наслаждением сжимающий окровавленную заточку, чтобы глубже вонзить словами в мозг, действиями — в плоть.       Гарри всё прекрасно понимал. Оттого ему было противно. Дышать было нечем — весь кислород перекрывали пальцы, сжимающие горло, сердце — сдавливали руки, а губы… ох, губы. Целовали его с таким отчаянием, так неумело, что Гарри хотелось рассмеяться наваждению в лицо, будь у него силы. Но силы были лишь на жалкие попытки не дёргаться от отвращения. Челюсти сжимались, были напряжены до предела, пока он сам тонул. Ртом воздух больше не набирался.       Он так и не услышал, что его отпускают.       Пальцы не давили больше на горло, но тело всё так же вздрагивало от тени прикосновений и кровавых брызг, фантомами расползающихся на поверхности. Гарри панически пытался вдохнуть, но у него не получалось; лёгкие словно бы забыли, как это делается. Казалось, что его всё так же продолжали ломать, до скрежета зубов вытягивали из него остатки живой магмы.       Он лежал в ожидании удара. Ждал, что его снова вдавят в ледяной пол, заломят руки и ударят несколько раз головой, только в этот раз до головокружения, до настоящего сотрясения, раздробив череп. Воздух перекроют чьи-то губы, — эти жадные, чужие, неправильные губы, — снова прижмутся к нему, оставляя больше следов, чем Гарри то заслуживал. Он бы не смог смыть их водой. Оставалось только жить с грехом под кожей и в ней.       Он лежал, не понимая, где начинается он, а где заканчивается трупная вонь и руки, недавно державшие его за шею. Мышцы не понимали сигналов, не слушались его. Голова откинулась назад, и Поттер в тусклом, гниющем полусвете заметил, как Том сделал шаг назад. Сознание не могло принять этого, ведь как только он просыпался, — Том уже был рядом, сидел на корточках или в кресле, писал что-то или бормотал себе под нос очередные катрены. Он до сих пор чувствовал дыхание у своего уха, жар чужой кожи на своей, вес тела, что не должен был так сильно прижимать его к хлипкой кровати. Давление на грудную клетку воспринималось им как данное.       Гарри подумал, что Том ушёл — зрение его настолько затуманилось, что он не видел дальше, чем того позволяло его плохое зрение. Он не мог в это поверить. Такого никогда не было. Гарри не знал, что и думать. Он больше не мог знать. Истерика подкрадывалась заметнее падающего метеорита в небе, — была огромным комом, когда он понял, что не хочет оставаться один. — Я не хочу оставаться один, Том… — озвучил он свою мысль. — Пожалуйста, мне страшно…       Мир расползался пятнами: то чернел, то вспыхивал белым. Кровать под ним была липкой, будто живой. Ему мерещилось, что стены подвала дышали вместе с ним: вдох, остановка, выдох, задержка. Только они делали это громче, тяжелее, словно бы смеялись над таким слабым человеком, у которого больше не могло быть завтрашнего дня. Гарри уже не помнил ни своего прошлого, да и будущего у него не было. Были лишь пустота, одиночество и тьма, без которых он не мог обойтись и дня, проведённого здесь.       Тело предало первым, — дрожь приходила волнами, ломала позвонки один за другим. Он хотел было закрыть руками горло, самолично задушить в себе страх и ужас от осознания, что дыхания вокруг больше нет. Были лишь пустота, одиночество, без которых он не мог обойтись и дня. Он пытался шевелиться, но не мог, — будто был связан по рукам и ногам. Но и цепи на лодыжке он больше не чувствовал. Та не холодила опухшую кожу, не врастала внутрь кости своими звеньями. Лоб заливала испарина, он сам едва ли дышал от жара, впервые за долгие месяцы нахождения тут, пронзившие его разум. Он горел изнутри, был едва ли жив.       И внезапно, — лёгкое движение не в стенах. Рядом с ним.              То было тихим, осторожным. Он не знал, был ли это Том или его пришли спасать другие люди, наконец, заметив его пропажу… или это тот «человек без лица», что навечно поселился у него в голове фантомом, в носоглотке — запахом, в глазах — силуэтом. Гарри попытался сфокусироваться, но взгляд скользнул мимо фигуры. Мимо света. Мимо всего. Остановился на «человеке без лица». — Дорогуша, я тебя не трогаю, ладно? — казалось, голос в голове был похож на голос Тома. Он был глухим, словно отзвук пытался пробиться сквозь водную гладь прямиком в его голову. Но ничего не выходило. Гарри всё также казался себе пустым. Всё также тонул в пучине грёз, где все живы, никто не умер. Почему-то, горящие зелёные глаза мальчика, живущего в мечтах, ему вспоминались всё чаще.       Гарри вздрогнул, принимаясь хвататься ртом воздух. Вдыхал сквозь сжатые пальцы, пока цеплялся за лицо, даже если у него не получалось. Спину выгнуло дугой и Том зарычал на него, ударяя кулаком в солнечное сплетение. Гарри хныкнул и свернулся в плотный клубок, состоящий из своей боли и напряжения, сотканного из нитей своей же надежды. — Я не верю… Не верю… — снова и снова повторял Гарри, откашливая вязкую слюну.       Он не верил. Просто не мог верить. Не такому, как Том.       Даже когда Том нашёл в себе силы отступить, вглядываясь в его лицо, его присутствие разрасталось, заполняя подвал изнутри корнями, кровеносной системой. Гарри чувствовал, как внутри него шевелится страх — его убьют, с ним сделают тонну грязных вещей, после которых он перестанет быть человеком, если уже не перестал. Том называл это любовью, а Поттеру хотелось послать его с такими мыслями в психушку. Личность — его личность, сотканная из противоречий и ужасов бренного мира, — уже не могла восстановить границу между «опасностью» и «покоем».       Всё являлось для него одним и тем же адом, из которого не было выхода.       Когда чьи-то тёплые пальцы коснулись его плеча — осторожно, почти ласково — Гарри выгнулся раненым зверьём, и тихо, беззвучно замолил о воздухе. Хотя в горле не ковырялся патологоанатом, в поисках удушающих синяков и сломанного хряща, но Поттер чувствовал себя исследованным.       Гарри не понимал, почему к нему смеют прикасаться так осторожно, почему прикосновение это было трепетным, не причиняющим боли. Словно бы оно существовало вне контекста того, что произошло, — в эту мягкость не верилось ещё сильнее, чем в грубость, сотканную из притязаний. Поэтому плечо, к которому прижались чужие пальцы вспыхнуло звенящей болью. Он почти почувствовал, как его сознание выскользнуло куда-то во вне, в сторону, сорвалось с крючка монстра в тот самый момент, когда Харпер падал на бетон, хрипел от собственного не пережёванного мяса во рту. Всё, что оставалось Гарри — это смотреть, как тёплая кровь расползалась по земле в этом самом подвале, как сейчас расползается паника у него под рёбрами. Рваная и липкая. Подвал пах тем же — грязью, железом, смертью, — и Гарри вцепился пальцами в воздух, в свой собственный судорожный вдох, потому что ему казалось, что стоит только выдохнуть, и он провалится в ночь. В ночь, когда услышал глухой удар и понял, — Харпер больше не поднимется. Его попросту больше не существовало.       Он попытался повернуть голову, но мышцы сопротивлялись. Шея была туго обмотана чем-то тяжёлым и липким; Гарри пытался избавиться от навязчивых мыслей о кишках. Он не знал, то ли это его страх, который сжался комком, мешающим двигаться; то ли это остаточная память о руке Тома, сжимающей его горло так крепко, что свет в глазах дрогнул. Любое прикосновение отзывалось резью в глазах, а любой звук был схож с резью в глотке. Жалобное: «сопляк» — вырывалось паром, душило дымом, конечности тянуло смогом. Воздух вылетал из лёгких кровью, как будто и не было того лживо-дружеского тепла, что держало Гарри на плаву в этом городе. От осознания этого, стены подвала дрогнули и угомонились. Том же пытался поднять его. Безрезультатно. Не понятно, зачем.       Гарри толкался, ёрзал, дрожал, обливаясь холодным потом. Всё казалось ему таким тёмным и мрачным, что зубы сводило. Никого рядом он так и не увидел.       Он чувствовал кожей, — костями и мышцами, — как Том двигался рядом с ним. Медленно, слишком медленно, будто боялся его спугнуть, и этот странного рода парадокс, — когда маньяк и ужасный убийца вдруг побоялся ранить именно в тот момент, когда в насилие верилось больше всего, — разрывал Гарри на части. Мозг не воспринимал того, кто посмел убить Харпера, как кого-то хорошего; кто душил его, кто держал его в этом гниющем аду, как кого-то, кто мог преподнести ему сострадание.       Он касался его. Касался так, словно он нежный и хрупкий цветок, сотканный из фарфора. Ему становилось всё страшнее с каждой секундой, потому что Поттер не знал, что хуже в этом мире: боль или ласка, что казалась ему издёвкой над самим существованием человека. Он слышал во всём этом обещание скоропостижной смерти, слышал обещание принадлежности, — «ты мой», шептал Том одними тёмными глазами, — и сердце его билось, собираясь выскочить и спрятаться. Исчезнуть, лишь бы не чувствовать, как «человек без лица», которого он когда-то считал другом, единственным другом на этой богом забытой земле, теперь был так близко, истончал собой лживый аромат курева и пива. Гарри хотелось отодвинуться. Броситься прочь. Тело не слушалось, и все его попытки превращались в жалкие рывки, которые только сильнее заставляли сердце рваться на куски беспомощности.              Когда Том сжал его шею ладонью, Гарри замер и потерял ощущение времени. Ловил приоткрытыми сухими губами воздух, бился импульсами свободолюбивого человека, у которого так никогда и не получалось вырваться из-под гнёта прошлого. Жест казался ему заземляющим, но был хуже удушья: напоминал тот самый момент, когда они с Харпером только встретились. Только произнесли клятву держаться вместе и разобраться со всеми невзгодами, творящимися под крышами домов. Но этого якоря, синяков под кожей шеи больше не было. Были лишь жёлтые отпечатки пальцев Реддла. Теперь каждая незримая ласка в голове резала его ножом, видя в ней только смерть, обещание конца. Разум ломался окончательно, расползаясь по полу новой лужей крови вместе с его дыханием, что становилось всё быстрее, тише, пока не превратилось в хрип задушенного зверя. Страх ли то был, или плач ребёнка, потерявшего отца. Или попытка вернуть самого себя внутрь заплутавшего тела.       Голоса сливались в один мутный поток, да настолько вязкий, что Поттер попросту не мог ухватиться за смысл того, что они говорили. Не смел оттолкнуться от звука, увидеть впервые за долгое время Харпера рядом. Тот был где-то поблизости, держался стойко в темноте подвала, чуть в стороне, как делал всегда, когда хотел убедиться, что с Гарри всё в порядке. Ощущения были страшными, запретными. Сердце сжалось до судорог и он чувствовал, что умирает. Харпер больше не говорил. Никогда больше. Но его мозг, измученный кислородным голодом, отказывался принимать эту правду, и подбрасывал ему спасение там, где его не было и в помине. Но вот он слышал голос. Слышал, как что-то похожее на Харпера пыталось шептать в его мозг, пыталось открыть его сердце для правды, но Гарри желал оставаться слепым. Поэтому, Харпер слегка наклонился к нему ближе, прошептал так душераздирающе, что Поттера затрясло, а глазные яблоки затрепетали под плотно сомкнутыми веками: — «Эй, сопляк… держись… я здесь…»       И Гарри почти поверил. Приподнял голову, слабо потянулся на звук, но когда он открыл глаза, то мир плыл от слёз, мелькал странным светлым пятном. Это пятно внезапно заговорило голосом Тома, — знакомым, обволакивающим, капельку тёплым. Ему было неведомо понять, кто на самом деле стоял рядом с ним, кто говорил, кто смел открывать рот голосом Харпера. Чьи пальцы касались его виска, а чьи слова были тоном «человека без лица». Всё резало сознание, разделяло его на кусочки мозаики, которую он не хотел даже пробовать собирать, ведь и без этого картина выглядела отвратительно ужасной. Кто-то, — может Том, а может и Эллиот, — брал его страхи и аккуратно, с любовью, достойной материнской, развязывал их узелок за узелком, распрямляя. Чтобы он окончательно сошёл с ума.        — Боже… да ты совсем плох, Джей… — услышал Гарри сквозь маслянистую картинку своих мысленных изречений. Голос человека напоминал ему хрипотцу Харпера, что постоянно подшучивал над ним, когда он сбивался с ног, оббивая пороги людей, понёсших потери. Или Тома. Который даже вечность спустя, говорил с такой извращённой нежностью, будто наслаждался и противился каждому сломанному вдоху, цепляющим каждую кость рёбер. Становилось дурно. Воздух в подвале становился густым, вязким, подавлял болотной жижей, и Гарри тонул в этом, цеплялся за каждое слово, чтобы только понять, кто из них был настоящим. Могло ли быть так, что самого Гарри не существовало вовсе? Он не знал. Но вдохи отражались от стен, со всех сторон сразу, и он попытался закрыть уши, чтобы больше не слышать. Голоса перемешивались, накладывались друг на друга, превращаясь в хор его боли и отвращения к самому себе. Сознание больше не могло выживать.

«Гарри… ты только прости меня…»

«Дорогуша, блядь, смотри на меня!»

«Я рядом, милый…»

«Ты дрожишь весь… Что мне сделать, чтобы ты посмотрел на меня?!»

«Эй, сопляк… мы выберемся…»

«Чёрт возьми. От тебя одни проблемы, Джей».

      Гарри вздрогнул и закашлялся. Верно. Сейчас его звали Джей, он никакой не Гарри, никакой герой из маминых книжек. Но он не знал, кому верить, а кого избегать. Какофония звуков смешивалась с истерической бравадой Тома. Его руки касались его, Поттера, пытались спасти, а может и убить. Разум размывался, стирая и границы прошлого с настоящим. Лицо Харпера окончательно исчезло, когда он разглядел во тьме Реддла — того, кто прятал его в подвале долгие годы. Гарри отшатнулся, дёрнулся всем телом так резко, что по спине прошёлся разряд боли. Отодвинуться не получалось, даже если он пытался. Смесь голосов была невыносимой бравадой его смелости, от которой остались осколки. Том был хуже смерти. Когда его ладонь легла ему на лоб, — прохладная кожа, чуть влажная, с мозолями от тяжёлой работы, — он в ужасе прижался к бетонному полу, не помня, как оказался внизу.       Значит, это всегда был Том.       И всё, что оставалось Гарри — это шептать бессвязные, оборванные от смысла слоги, превращая их в молитву, одновременно, — в проклятие. Голоса других людей растворялись внутри, уходили к застывшим пузырям крови на бетоне, откуда его вытягивала память. Голос Реддла становился всё ближе, отчётливее, реальнее, пока не остался только он один. Настоящий и неподдельный. Такой его разум никогда бы не воспроизвёл самолично. — Вот так, вот так… хороший мальчик… я с тобой… — пробормотал Том, накинув на лоб Гарри небольшую марлевую повязку, что была ледяной от проточной воды. Он вытер грязь с лица Гарри большим пальцем, не понимая, что делает. — У тебя поднялась температура. Не знал, что делать… пришлось импровизировать. Надеюсь, что справляюсь нормально и тебе будет лучше. Обещаю. Только потерпи.       Гарри не понимал, что его поили водой. Не понимал, что ладонь, приподнимающая его голову, принадлежала человеку, который когда-то обещал, что не будет трогать других, взамен на его собственную жизнь. И сейчас этот человек удерживал его так крепко, что ему казалось — вот-вот и ему сломают позвоночник. Поттер чувствовал лишь, как холодной жидкостью наполняется глотка, она проливается мимо губ, по подбородку и шее. Гарри прикрыл глаза и уткнулся в снег, что приобретал очертания тёплого лета. Горло рефлекторно отказывалось глотать, пока тело выгибалось, брыкалось, вырывалось из рук, пока сил почти не оставалось. Только остатки паники и страха, — инстинкта самосохранения, что трепетал в его крови, — помогали держаться, даже когда силы окончательно покинули его, заставив повалиться на колени к Реддлу. Том что-то говорил ему, что-то длинное, низкое, но слова распадались на звуки, словно он слушал сквозь воду. Гарри задыхался, захлёбываясь собственным страхом, не водой, потому что ему всё ещё казалось, что его душили. Душили изнутри, душили воспоминаниями.              Том удерживал его крепче, чем раньше. Прижимал к себе, пытался впихнуть какую-то таблетку под язык, грубо раскрывая челюсть. Отравление трупной вонью, что въелось в кожу, в его мысли, стало для него заменой кислорода, что он не хотел менять. Но мир плыл, ломался под углом в триста шестьдесят градусов, расплывался зелёно-серыми пятнами. Когда Реддл пытался поднять его на ноги, Гарри повис на нём тряпичной куклой. Был довольно худым, слишком лёгким за день, проведённым в подвале. Шаги по лестнице скользили рывками, толчками, падениями, потому что ноги не держали. В какой-то момент Гарри почти упал назад, так резко, что Том врезался локтем в стену, удерживая его в своих руках. От этого рывка у обоих из груди вырвалось дыхание, — у Реддла от усилия, а у Гарри от ужаса, от которого тот совсем не мог спрятаться. Ему казалось, что его снова тащат в подвал. И если он посмеет упасть, то это будет концом. Тошнота накрыла с головой.              Они сумели подняться через несколько минут. Гарри упирался как мог, вырывался, и тогда Том схватил его за запястья, заставив посмотреть в собственные глаза… — Ты живой… у них никогда не бывает ни лиц, ни глаз… — Поттер выдохнул и с жадностью вгляделся в чужие расширившиеся зрачки и с трепетом выдохнул прямо в губы Реддла. Наверняка, и запах изо рта был не совсем неприятным, но почему-то было всё равно. — Правда? — Холодно. Том сжал челюсти и выдохнул так громко, что Гарри хихикнул. — Я рад, что, наконец-то, живой в твоих глупых глазах, дорогуша. А теперь не смей упираться. Мы выходим.       Гарри заливисто рассмеялся, и тут же замер, стоило ему сделать шаг наружу. В помещение, что было таким светлым от заходящего за горизонт солнца, от которого рябило в глазах, а голова кружилась. От счастья ли, или от того, как чисто было здесь. Чистым воздухом вливалась в него песнь, создавая и молву, и гниение света.       На мгновение всё остановилось — звук, дыхание, движение.       В отражении стоял мужчина с взъерошенными волосами. С глазами, полными тревоги. С лицом, которое Гарри знал лучше собственного. Знал даже после его смерти. Знал настолько глубоко, что память о чертах этого лица жалила током долгие годы, до сих пор не отпустив его со снами, где нет смертей.       Отец.       Гарри в панике отшатнулся, налетев на недоумённого Тома, явно уставшего от попыток привести его в божеский вид. Его пальцы впивались в скулы, выпирающие, разрывающие его кожу. Он рвал волосы на висках и Том, чертыхнувшись, перехватил его руки так, что Гарри вскрикнул, но тут же захлебнулся этим звуком. — Хватит, дорогуша, хватит! Ты себе всё разорвёшь… — но Гарри не слышал, не хотел слышать, потому что в этот момент взгляд был прикован к зеркалу.       Отец.       Он стоял там, в тусклом зеркале живым призраком его семьи. Гарри вырвался из рук Тома с силой, которой у него не могло быть. Отчаянно прижимал ладони к лицу, к коже. Пытался стереть отражение, стереть себя из него, чтобы не видеть такого живого отца, который выглядел также отчаянно, как в тот самый момент, когда не стало матери. Он понимал, что отец был мёртв, — давно, необратимо, — и видеть его в себе означало сойти с ума окончательно. Гарри снова попытался содрать кожу на щеках, пытаясь избавиться от боли, которая врезалась в мозг ножом, окольцовывала яростными нитками горя.       Из зеркала на него вновь и вновь смотрел отец. За ним был тёмный провал подвала. Гарри не мог не знать, как страшно там бывало по ночам, когда крысы кусали за лодыжки, пытаясь сожрать всё ещё живой труп, в который превратился Поттер.       Том потянул его к себе, схватил за руки до хруста под кожей, заставив его сдавленно закричать. Но Реддл не смел отпускать его. Наоборот, сжимал сильнее, удерживал, пока Гарри бился в очередной истерике, крича без голоса, без звука, с зажатым горлом, пока Том говорил ему, шептал злым шёпотом, оставляя крошечные поцелуи на потном лбу. — Тише… Блядь, успокойся, пока я не выбил из тебя всю дурь. Смотри только на меня, понял? Что ты там увидел? У тебя галлюцинации? Если ты не признаешься мне сейчас, я сначала изобью тебя, а потом дам диазепам. Мне будет плевать, если тебе станет от него плохо, я уже устал от твоих сумасшедших, Господи, выходок.       Но Гарри не слышал. Гарри слышал его голос шумом прибоя — далёким, неправильным, не принадлежащим никому. Он видел только отца. И это было хуже смерти. Хуже подвала. Хуже удушья. Это было признанием того, что он окончательно потерял реальность — и никто, даже Том, даже мучитель, даже спаситель поневоле, — уже не мог вернуть его обратно. Только чистой волны ложь должна была привести его мысли в порядок.       Том удерживал его, сжимал запястья до онемения, пока костяшки превращались в белоснежное ремесло мученика. Словно бы старался, чтобы вся та боль, что он чувствовал, могла вернуть Гарри в настоящее, повернув стрелки вперёд, в будущее. Но никто из них не верил. Гарри провалился уже слишком глубоко, чтобы что-то они оба могли сделать. Поттер словно бы стоял босиком в ледяной воде, пока босые ноги собирали небольшие занозы с необработанных досок. Каждый вздох давался так неровно, что ощущение поломанной до конца грудной клетки были не совсем мыслями.       Он всё также видел отражение. Каждый раз, как только взгляд цеплялся за стекло, его внутренности сжимались узлом, тянули вниз, пока Гарри пытался вырваться, всплыть на поверхность, но не получалось. — Джей.       Голос Тома заземлял, а его прикосновения заставляли терять чувствительность. Поттер поднял взгляд, когда Реддл приказал ему: мужчина смотрел на него с какой-то тупой озадаченностью, пытаясь понять, что именно сломало храброго человека перед ним настолько, что удушье было забавной игрой, а вывихнутые кости запястий — собственное отражение, от которого никуда не скрыться. — Джей, ты… — Том наклонился к нему чуть ближе, щёку обдавая остаточным запахом подвала. — Ты просто странный сегодня. Ты меня слышишь? Теперь, ты меня слышишь, или мне действительно стоит… Ох… наверное, я тебя в прошлый раз сильно ударил головой? Прости, но в больницу ты не попадёшь. Я не умею лечить сотрясение, но оно как-нибудь само пройдёт. Я позабочусь.              Гарри не слышал его. Не слышал ни голосов, ни хрипа, вырывающегося из глотки. Не чувствовал даже то, как собственные сломанные ногти скребли по чужой руке, оставляя грязные царапины на загоревшей коже. Он видел только то, чего видеть не должен был: лицо в зеркале, больше не безликого человека, но мёртвого, которого потерял слишком давно, которого не было возможности вернуть никогда. Теперь оно стояло перед ним так отчётливо, что Гарри жадно разглядывал силуэт, заглядывал в карие глаза, будто снова представ мальчишкой перед пьяным и осунувшимся отцом. Будто снова слышал крики матери, будто снова и снова, — так по кругу, — повторялось его детство, где всё было неизбежно одиноким. Где ему не было места.       Он прижал лоб к чужому плечу, не понимая, почему Том до сих пор здесь, почему не увёл его из этого место. Человек был крепким, живым, настоящим. Запах которого он, должно быть, ненавидел где-то в душе, но сейчас он отгонял призраков прошлого, заземляя. Он дрожал так сильно, что стучали зубы. Пытался говорить так отчаянно, что язык опухал от потуг. Зубы стучали, пока слова выходили бесполезными, хриплыми звуками, обрывками фраз, словно бы он действительно задыхался под водой. — Оте… — вырвалось из него, и он тут же захлебнулся словом, порезавшись об него. Имя это было лезвием, и он сам, своими губами, резал старые раны, которые не закрывались годами. Он пересилил себя, сглотнул, захрипел: — Не… не могу… не надо… он… там… Давай… уйдём…       Том сморщился, будто Гарри только что сказал что-то мерзкое, отличное от его представлений о морали. — Кого ты там видишь? — раздражённо выдохнул он. — Здесь никого нет, Джей. Ты что, снова сны видишь наяву? Это явно моя вина… Ты и так был не в себе, так ещё и это, — усталый и несколько раздражённый вздох вырвался из груди мужчины. — Прекрати! Да что с тобой? Джей, ты ведёшь себя как… — он замолчал, подбирая слово, и закончил так, будто ставил диагноз, перечитав книги по современной медицине и диагностике психических заболеваний у военных. — …как больной.       Гарри дёрнулся всем телом и зажмурился, потому что слово ударило его мешком с мукой. — Я не больной! — слишком поспешно, отчаянно. — Я никогда не был таким!       Это вернуло его в реальность на одно короткое мгновение.       Но в отражении он всё также видел отца, слышал из подвала крики матери, строгий голос Харпера, заставляющий его делать что-то, что он не хочет. Осознание своей болезненности выбило почву из его ног. Раздавило. Он снова попытался вырваться, но сил не было. Он осел на пол, цепляясь за джинсы Тома. Том удержал его, удержал почти не думая — не из заботы, не из сочувствия, просто чтобы он не разбил себе голову о дерево. — Боже, Джей, — хмыкнул он. — Ты правда сломанный сегодня. Я даже соскучился по нашим осмысленным разговорам.       И только когда Гарри снова посмотрел в зеркало, взгляд расфокусированный, влажный, он увидел — не отца, не Тома, не себя. Он увидел пустоту. И закричал беззвучно, так, что воздух сорвался.       Том не мог понять, что с ним происходит, но видел одно — Джейсон таял на руках, становился чем-то прозрачным, невесомым. Потрёпанный целлулоидный кадр — вот из чего состоял Гарри. Он бился, цеплялся пальцами за воздух, дёргал головой, словно пытался вырваться из собственных лёгких, но Том только крепче сжимал его руку в своей, даже не осознавая, насколько легко может переломать тонкие кости. — Тише, Джей… — пробормотал Том с растерянной мягкостью. Гарри мог представить, что такая была у садистов к телам животным, найденным бездыханными в сухой траве. — Тише. Прекрати, слышишь? Я же ведь не шучу. Я и так отпущу тебя, зачем претворятся, что ты не в себе?       Поттер хотел бы претворится, что с ним не всё в порядке, но… сердце вздрагивало слишком громко, отчаянно оттягивало свой последний удар. Гарри не слышал и этого. Он не ощущал, что его держит человек, не понимал, кто тянет его по коридору, подхватывая под рёбра, словно спасая. На самом деле — подбросив обратно в собственные кошмары. Воздух был рваным, горячим, туманным, не таким, каким представлялось ему заточение в подвале. У него звенело в голове так сильно, что слова Харпера и Тома, мамы и отца, смешивались в один хриплый, совсем не женский голос: — Сопляк… держись… родной… ты обязан выжить… Я слышал, что боль позволяет приходить в себя людям, которые не в себе. Фокус внимания теряется и становится неотличимым от того, что сейчас нужно именно тебе.       Он брыкался. Пятки скользили по дереву, пальцы цеплялись за стены, пока он сам барахтался где-то в пустоте своей головы. Том прижимал его к себе грудью или спиной, толкал вперёд, поднимал рывками. Гарри ощущал руки вокруг талии, что казались ему бесчувственными, но и слишком горячими, слишком властными. Гарри всё также пытался вырваться, но силы давно иссякли, и его просто тащили, не спрашивая.       Отец. Отец. Отец.       У него сводило желудок, что он согнулся пополам. И Том, раздражённо выдохнув, перехватил его под мышками, удерживая, не давая рухнуть. — Чёрт, Джейсон! — он даже не понял, что почти вывернул сустав. — Что ты вытворяешь?.. И почему только я выбрал тебя? Я же мог влюбиться в кого-то другого, но вот он ты — совсем не в себе. Хуже меня…       Но Гарри не очнулся. Он трясся, его выворачивало без рвоты, дыхание захлёбывалось, он будто хотел вывернуть себя наружу, освободиться, сбежать. И Том понял — так по-своему, примитивно, — что если ничего не сделать, он просто заглохнет, как зверёк, вдохнувший яд у капкана охотника.       Реддл вспомнил, как пастор когда-то заставлял детей «очищаться», когда они видели что-то, что видеть «не должны». Вспомнил запах уксуса, соли, жёстких пальцев и металлическую ложку у рта. И, не имея другого «религиозного» инструмента, просто подцепил Гарри за волосы, приподнял голову и сунул пальцы ему в рот — грубо, без сомнений, так, будто читал молитву, которую ему самому в детстве вдавливали между зубов, когда он вёл себя отвратительным демоном, не заслуживающим жить вместе с нормальными людьми, детьми, заслуживающими ласки родителей. — Дыши. Дыши, Джей. Нужно… нужно очиститься, слышишь? Ты же весь ядом пропитался там внизу… — Том говорил мягко, почти певуче, словно пастор, которых он так сильно ненавидел. Казалось, что ему не было дела до своей интонации, но было дело лишь до него, до Гарри. — Давай… выдохни всё это. Выплесни. Бог с тобой, Джейсон, давай же… Я не отпущу тебя никогда.       Гарри захрипел, забился, пытаясь вырваться из рваного полукруга рук, но сильные пальцы Тома придерживали его подбородок, давили на корень языка, вызывая судорожные рвотные спазмы. Слёзы текли сами, страх перехватывал горло, тело ломало, запах разложения, который уже словно пропитал лёгкие, смешивался с глухим эхом:       Отец… отец… отец…       А Том, не понимая ни одной крупицы этого ужаса, просто продолжал делать то, что казалось ему «правильным», — удерживал, подавлял, заставлял тело работать. И так до тех пор, пока Гарри сам не рухнул на пол безвольной куколкой, дрожа всем своим весом, будто от рождения до смерти его перетрясли на холоде. По подбородку стекала слюна, вперемешку с желчью. Горчило. Но он чувствовал себя живым, очистившемся. Этот ритуал, пожалуй, он мог бы принять. — Вот, вот так… хороший мальчик, — пробормотал он, и в его голосе прозвучало почти искреннее облегчение. — Теперь… теперь дело пойдёт на лад.       Он не замечал, что Гарри смотрит в пол, дрожа, видя перед собой не деревянные доски, а мокрые от дождя ботинки, которые он когда-то узнал бы из тысячи. Он не замечал, что этот взгляд — сломанный, пустой, полный паники, — был не взглядом спасённого. А взглядом человека, который перестал понимать, где заканчивается смерть и начинается жизнь. Внутри Гарри не было чего-то, за что можно было ухватиться, а что можно было сломать, выдав за потрясение. Он был опустошённым, но успокоившимся.       Том теперь волок его по полу. Гарри больше не сопротивлялся, просто пусто смотрел перед собой, выдыхал рвано, часто, будто воздух был слишком тяжёлым, чтобы попасть в лёгкие. Тело могло бы поддаться любой руке, движению каждого, потому что он больше не принадлежал себе. Его мысли, память, страх вышли из строя, превратившись в скрипучий механизм на колёсиках, который может работать только под внешней силой.       Дом, в который Том его привёл, был старым, заколоченным, заброшенным — но Гарри этого не видел. Он видел только рваные вспышки света, блики на стекле заколоченных окон, своё собственное дыхание, разрывающее грудь. А Том действовал быстро, уверенно, так, как действуют люди, не сомневающиеся ни в одной мысли в своей голове. — Ложись… давай, — он опустил его на пыльный, вдавленный в пол диван, покрытый серым слоем времени. Пружины скрипнули, провалились, будто диван пытался проглотить Гарри, затянуть в себя. Поттер очень сильно бы этого хотел, чтобы не чувствовать больше ничего. Быть схороненным в диване не казалось ему жутким — такие вызовы носили, обычно, только одинокий характер, отдаваясь горечью в поджелудочной.       Том подогнул ему колени, повернул голову на бок, поправил волосы, чтобы не лезли в глаза — жестокая, грубая забота, от которой по коже пробегал холод. — Дыши. Тут воздух чище, — он сказал так уверенно, будто воздух под этими досками был благословением, посланным Богом. — Здесь ты придёшь в себя, Джей. Господь любит тех, кто страдает. Он ведь любит тебя, да? А потом ты уйдёшь. Я обещаю, что никто не будет приставать к тебе с вопросами.       Гарри не ответил. Зрачки его глаз пожирали свет, блуждали по потолку, пытаясь поймать что-то реальное. Но реальность до сих пор была туманом, дрожащей плёнкой, качающимися тенями, да лицом отца, выбитым татуировкой на ресницах. — Всё будет хорошо… — Том сел рядом, положив ладонь ему на грудь, будто проверяя, бьётся ли сердце. — Ты просто переутомился, дорогуша. Ты ведь у меня хороший. Ты же стараешься не умереть. А теперь, будь добр, расскажи, что же такое было с тобой, от чего тебя так подкосило простое зеркало.       Ладонь была тяжёлой. Она удерживала его не в реальности, но там, в подвале; ни капли не поддерживала, но была не обычным заменителем правды. Гарри не мог её оттолкнуть — не только физически, не потому что он не мог собраться с мыслями, став одним целым с головой. Потому что попросту не понимал более, что значит «опасность», а где спрятано значение «безопасности».       Он просто шептал что-то в пустоту — едва слышно, неритмично, в бреду: — Я… я расскажу. Обязательно. Дай прийти в себя.       И Том, наклонившись ближе, толкнул воздух между ними своим шёпотом, хриплым и странно мягким: — Хорошо. Ты расскажешь мне сегодня. — произнёс он почти с любопытством. Хотя, у таких жестоких людей, как Реддл, вообще не было ничего в душе. — Это всё просто… усталость. И грехи, которые надо очистить.       Его пальцы легли на щеку Гарри, смахивая пот, но движение получилось таким, будто он проверял, не осыплется ли кожа, не отлипнет ли слой за слоем. Но Реддл был живым. Реальным, в этой пустоши из фантасмагории. Губы прижались к его рту, не взирая на грязь и со скрипучей нежностью оставили след. — Смотри на меня, Джейсон. На меня. Ну… давай… — он почти улыбнулся. — Разве я похож на твоего покойника?       Гарри попытался моргнуть, но веки дрожали, как у больного, который не может понять, проснулся он или всё ещё тонет в коме. К горлу подступила вторая волна тошноты, но сил не было даже повернуть голову. Том лишь подтолкнул его челюсть пальцами, прижимая салфетку к губам. — Тише… дыши глубже. Видишь? Я рядом. Я здесь. Я держу тебя. И никто тебя не тронет, Джей… никто, кроме меня.       Слова не звучали как утешение. И Гарри снова перестал понимать, где заканчивается одно и начинается другое…       …Гарри пришёл в себя на коленях у Тома. Окна были открыты, а на полу стояла небольшая свечка с уже изрядно подтаявшим воском. Том задумчиво гладил его по голове, смотря на огонь. Не смел будто бы даже оторвать от неё взгляда, перебирая потные пряди. — Том? — тихо. Едва ли слышно, но с израненной дрожью в голосе. — М. Ты пришёл в себя. Это… это хорошо. — Тяжёлый вздох. Реддл даже не посмотрел вниз, продолжая гипнотизировать пламень взглядом. В его тёмно-синих глазах отражался целый ад, раскрашенный в полумраке оттенками жёлтого. — Мне пришлось дать тебе диазепам. Ты успокоился так быстро… Завидую, если честно. Мои приступы это не купирует.       Мужчина откинулся на старый диван и осторожно стянул со лба Гарри сухую тряпку. Его движения не были хаотичны, но были проработаны до мельчайших движений пальцев — ничего не дрожало. Словно модернизированные истории о роботах будущего, о двухтысячных годах, когда наука будет скакать вперёд бешенным галопом. А Реддл там — первый неудачный эксперимент, созданный случайно, на потеху публике. — Зачем ты вытащил меня оттуда? Почему именно сейчас? Сколько… чёрт возьми, сколько времени прошло с того дня, как ты меня похитил?! — Больше помалкивай, — Том сжал челюсти и безразлично уткнулся в Гарри взглядом. Провёл пальцами по сухим губам, очертил тонкую линию скул, прошёлся по веку. Без нежности, без хаотичности, но со странной угрозой выколоть глаза, лишив его всего. — Мне надоели твои бредни за то время, пока у тебя была температура. Пришлось нести с собой ртутный градусник. Я думал, что ты погибнешь. Когда ты успел заболеть?       Гарри вздрогнул, но не успокоился, пытливо вглядываясь в огромные зрачки и залитое красным лицо. — Я… не имею никакого понятия. Может, отравился твоими трупными гостями? — Трупы — так себе блюдо, Джей. — фыркнул Том и в его взгляде появилась лёгкая осмысленность, когда он мягко ухмыльнулся, напугав тем самым Гарри. — Их не нужно есть. Но ты у меня больше не отравишься. Я не дам.       Гарри задался вопросом, а знает ли Реддл об отравлении посредством запахов, но не решился спросить, поняв, что жизнь ему, всё же, дороже, чем мнимое знание о маньяческих увлечениях «друга». Гарри, почему-то, не было страшно. Было забавно, мерзко, он чувствовал себя заинтересованным, но не настолько, чтобы лезть к мужчине с обвинениями, пытаясь убить. Впервые за неделю, ему было хорошо — его не мучили видения, он не был испепелён надеждой на светлое будущее, которого у него могло бы и не быть. Вместо этого он откровенно рассмеялся, уткнувшись лицом в живот Тома. Очки неприятно впивались в переносицу, но ему было как-то всё равно. Вместо со смехом из него выходило всё напряжение, накопленное неделями, а может и месяцами ожидания. — Ты смеёшься… — Реддл поднял брови и удивлённо посмотрел вниз. — Не думал, что услышу от тебя нечто подобное после того, что было. Ты не боишься? — В любом случае у меня нет никаких сил… — Гарри посмотрел на свою трясущуюся руку и устало выдохнул. — …на побег. Я беспомощен, Том. И ты это прекрасно понимаешь.       Реддл хмыкнул, но промолчал. Его взгляд обводил каждую кудряшку, прилипшую к лицу, каждую каплю испарины, сохранившуюся на лице. — Ты, скорее всего, не помнишь, но… тебе что-то примерещилось в зеркале. Говорил что-то про отца и… — Том вдохнул сквозь сжатые зубы, словно собирался с мыслями. Было так странно слышать это от Тома, что всегда был уверен в собственных силах. — обещал мне рассказать. Знаешь, я так с тобой намучился сегодня, что обязан знать правду про твои странные мозги.       Гарри вздрогнул и слегка улыбнулся. Глаза его пусто смотрели сквозь, искали в старых обоях что-то, что дало бы ему знание про чёртовое мироздание, которое забрало у него родителей. — Мой отец… работал в полиции. Его убили за это. Сначала мать, потом, спустя несколько лет — его. — В глазах Гарри появилась невиданная ранее жестокость. Зелень его радужек стала тёмной, напоминала лесную хвою, пока Реддл зачарованно разглядывал переменившегося в лице Поттера. — Это было… давно. Я уже не помню ничего. — Нет, ты помнишь. — настаивал Реддл, вцепившись в его волосы, оголяя глаза только больше. Он протянул руку и медленно снял очки, оголив его душу. — Я знаю, что ты помнишь. Расскажи. Это так трогает тебя. Я бы хотел знать, что мне сделать, чтобы ты смотрел на меня с такой же… болью.       Гарри сжал зубы. Руки его затряслись. Милая ночная беседа с маньяком обернулась в нечто, чего не должно было быть в его жизни никогда. — Ты… Ты убил Харпера. Ты убил… других людей! Ты такой же, как и остальные люди без тормозов! У тебя есть хоть капля моральных принципов?! Ты понимаешь, как больно сомтреть в лица детей или матерей, потерявших своих дочерей или сыновей?! Ты представляешь, как мне было больно наблюдать за тем, как они проливают слёзы, говоря о том, что их красивая дочь больше никогда не придёт домой из библиотеки! Никогда не увидит счастливые лица родителей! Ты понимаешь, сколько жизней ты разрушил?! Монстр!       Том склонил голову к плечу и моргнул. — Тебя интересовали эти девушки? Они показались тебе красивыми? — При… причём здесь это вообще?! — При том, что мне всё равно на то, что ты рассказываешь. Девушки, не девушки — все они грязные мрази, заслужившие моей кары. Если я выбрал малышку Нимфадору, то она была той самой грязной сукой, у которого не было морального кодекса. Не говори, детка, что знаешь их, — Реддл мягко впился пальцами в его подбородок, удерживая на коленях раскричавшегося парня. — Я знал каждого. И каждого, кого я убил, я убил так, как они того заслуживали. Мне плевать, что ты там надумал, но у меня есть то, что не было у них — ориентир, по которому следую я, по которому я несу покой, по которому люди, что не чтят законов Божьих, умирают от рук Антихриста, любящего Бога сильнее, чем… Чёрт. Опять из-за тебя я…       Реддл поморщился и достал из кармана баночку с лекарством. Он высыпал на ладонь пилюлю, покрутил её между пальцами и выпил, даже не запивая водой. — Ты должен гордиться собой, Джей. Только благодаря тебе я превысил дозу лекарств в несколько раз за последние недели. Гордись собой также, как по тебе схожу с ума я.       Том медленно провёл пальцами по волосам Гарри, нежно сохранив черты его лица открытыми. — Красиво…       Он слегка нагнулся, приподняв голову Гарри, прежде чем нежно захватить его губы в очередном мерзком поцелуе. Значит… Это не казалось ему, Поттеру, сном, неприятной явью, когда тебя целует другой мужчина. С Драко никогда не было так. Драко никогда не позволял себе целовать его. С Драко они были… друзьями. Но руки сами провели нежную дорожку по шее Реддла. Тот вздрогнул, притянув его к себе ближе. Толкнул его на ещё более отчаянный поцелуй, сотканный из горя и страха потерять… У Гарри заколотилось сердце, когда в поцелуй добавились нотки чего-то особенного, не похожего на обычную страсть. Пока ещё не любовь, нет, но глубокая, чувственная привязанность и вера во что-то тёплое.       Шея под пальцами покрывалась мурашками. Гарри с интересом следил за реакцией, осторожно запустив руку в волосы, притянув мужчину ближе. Обычное прикосновение неумелых губ превратилось во что-то более интимное, когда Реддл отстранился, начав неспешно целовать каждый уголок его лица. Поттер перед ним тяжело дышал, покрывался румянцем, цепляясь за Тома, как за что-то близкое и родное. — Мой первый поцелуй украл именно ты. Моё сердце украл тоже ты. Это ты монстр. Ты — именно тот, кого я должен был казнить в самом начале, прежде чем предаваться грехопадению… — шептал ему на ухо Реддл, касался губами мочки, но не кусал. Лишь слегка прихватил губами красную кожу, прежде чем неловко дунуть. — Ты виноват. Мне бы следовало истерзать твоё тело до мельчайшего атома, изничтожить органы так, чтобы ты был жив… Но я так не хочу тебя терять, Джейсон…       Объятия становились удушающими, когда Реддл обхватил его, притянув к груди. У Гарри не было сил на сопротивление. Не было ничего, что могло бы помочь ему отстраниться и стать свободным. Том был тёплым, отчаявшимся, несколько ненормальным, а у Гарри от неудобной кровати болела спина. Он неловко вжался в потную футболку лицом, поёрзал, но не отстранился. — Расскажи мне больше про тебя. Я хочу знать… почему я должен прощать твои поступки.       Гарри прикрыл глаза и его горло сдавило спазмом. — Я же уже рассказывал. Я писатель, я… ничем таким не занимаюсь. — Откуда у тебя револьвер, детка? У обычных писателей не должно быть опасных игрушек… Я тебе его верну. Но при одном условии: если я не выдержу, убью кого-то, ты выстрелишь в меня. Мы договорились? Ты получишь хорошую награду, если мои мысли выйдут из-под контроля. Я хочу быть хорошим в твоих глазах. — «Никогда больше не станешь. Ты — чёртов убийца».       Но Гарри кивнул. Больше ничего не смел делать, вспоминая первую смерть коллеги на его руках от перестрелки на одной из заправок. Они могли бы взлететь на воздух, попади они в бензиновую колонку, но ничего не произошло. Все остались в живых, кроме Дина. Было страшно наблюдать, как последние крохи жизни уходили из тела. Он… никогда не видел такую смерть. Ему не удалось застать маму в живых. Лишь изнасилованную, грязную, с угодливыми шрамами по телу. Её летнее платье превратилось в лохмотья. Но она была мертва. Отец был в морге, когда он впервые увидел его после… того, что случилось. — Мой отец, он… убили его в тысяча девятьсот шестьдесят первом, когда мне было девять…

      Откровенно говоря, та осень была паршивой. Постоянные набеги на магазины, ограбления, ветераны совсем с ума по сходили, потому что не хватало им на жизнь ничего. Многие вернулись инвалидами, контуженными, денег не хватало, поэтому приходилось грабить и воровать. Я не знаю, что произошло, но конфликт унёс жизни моего отца в гражданском и нескольких людей, которых о попытался спасти.       Их не волновало ничего: ни наличия ребёнка у отца, ни мёртвые тела, разбросанные по переулку в уродливых позах… они просто обокрали его, стянули обручальное кольцо, с которым отец не расставался ни разу за последние пять лет.Меня просто не было рядом. Я пришёл со школы в полицейский участок, как это всегда бывало, улыбался коллегам отца, пока одна взрослая дама с сединой не взяла меня под руку и не повела к капитану. — Ах, Гарри… Я знаю, что терять — это сложно. Твой отец… его убили. — Ненавистный Капитан А., сообщивший такую новость, сразу же был окружён ужасающим взглядом. — К-как… Отец скоро придёт. У него же… был выходной… сегодня… — Убили под прекрытием. Сейчас пытаемся узнать у очевидцев хоть что-то про нападавших. — А я? Что мне делать? Тоже умереть… как и мама, как и отец… Почему они… — …Можешь попрощаться с ним в морге.       У отца вытек один глаз, явно раздавленный чьим-то каблуком. Его не успели прикрыть, прежде чем я ворвался в здание больницы, что находилось рядом с полицейским департаментом. У отца была вывихнута челюсть. У отца, такого храброго и всегда загорелого отца, была бледна кожа, от которой меня отшатнуло. Я никогда не видел отца таким слабым и немощным, как в тот самый момент. Когда он пил, когда он приставлял револьвер к моему лбу, он никогда не выглядел странно беспомощным. Он просто не шевелился. Я вспомнил, как сидел на высокой табуретке перед мёртвой мамочкой, которую приводили в порядок. Я вспомнил, как сидел точно также перед отцом, в послений раз разглядывая его профиль. — Ты обещал меня никогда не бросать. Почему именно сейчас, ты… решил нарушить своё обещание? — мой голос был обиженным. Я не помню, чтобы плакал в тот момент, предпочитая ненависть боли. — Зато я тебя не брошу, дорогуша.       Гарри пусто смотрел перед собой, уткнувшись носом в плечо Тома. Обои были старыми, облезшими. Он не помнил узоров, но огонь отбрасывал причудливые тени их спин на поверхность. На штукатурке внезапно появился таракан и тут же исчез под обоями, спрятавшись от пристального взгляда.       Гарри не помнил, когда, в какой именно момент, начал проливать слёзы. Он шмыгал носом, прерывался на ужасный мат, когда слова заходили об отце. Он… просто не мог остановиться. Больше нет. — Я не хочу быть один… Ты тоже умрёшь. Все вокруг меня умирают… даже Харпер… — Но я бессмертен. Меня любит Бог. Я не могу покинуть тебя.       Гарри медленно растянул губы в презрительной усмешке и злобно шмыгнул носом. Он абсолютно точно не верил в его слова, не верил и в том, что существовал Бог, ведь если бы он был… зачем заставлять детей страдать? Зачем он хотел, чтобы Гарри в свои четыре года смотрел на почившую мать, что даже в гробу была прекрасным лепестком ирисов, которые так сильно любила. Прекрасным, завязшим лепестком, у которого больше не было ни будущего, ни прелестного смеха, о котором Гарри благополучно забыл, как только появилась такая возможность. В руках Тома. — Люди умирают, Том. В них нет и грамма бессмертия. В тебе нет бессмертия… во мне. Мы все смертны. Тебя может убить молнией, тебя может сбить машина, тебя… да всё, что угодно. Даже если ты останешься дома, то тебя убьёт лужа на полу, которую ты пролил по великой случайности… — Случайностей не бывает! Хватит нести чушь… Мы так ни к чему не придём, Джей. Наши взгляды на мир совсем не совпадают, но… ты не волнуйся! — Том прижал его ближе. Руки легли на талию, огладили его порванную рубашку, поправив окровавленную ткань. — Мы никогда не будем столь близки, как сейчас. Мы… возможно никогда не будем столь близки. Почему-то… — Том громко рассмеялся, вжавшись носом в кудрявые потные пряди. — Почему-то мне пришло видение, что ты не любишь меня. Тебе легче отдать меня копам, позабыв совсем обо всём, о чём мы с тобой разговаривали… Ты не любишь меня, да? Плохой Джей…       Гарри задрожал. Сжал зубы в отчаянии, оскалился и отвёл взгляд. Он… не думал ни о чём таком. Он никогда бы не хотел портить жизнь такого интересного собеседника, как Том. Он никогда бы не хотел разрушать жизнь того, в ком не было и грамма здравомыслия, лишь безумие, которое доводило до смерти и других людей. Гарри понимал, что ему самому место где-то в психушке, в округе Коламбуса, а может быть и с ржавым гвоздём в глазу. Лоботомией ничего не лечилось, но врачи пытались, пытались, так безрезультатно пытались, что ему было противно от этого. В лечении психических расстройств Америка не развивалась, почти всегда предпочитая радикальные методы. Поэтому Андерсон и никогда не показывал его другим врачам — лишь своему, искренне любимому брату, что был готов сам стоять за Гарри горой. Но, почему-то, не выписывал таблетки. Ни разу в его жизни. Диазепам Реддла помог на секунду обратить свои грязные мысли вспять, дать ему возможность побыть настоящим, готовым к свершениям человеком. — Спасибо тебе за таблетки, Том. Они и правда помогают, — случайно проронил Гарри, выдохнув в его шею. Руки мёрзли. Свеча всё так же игралась с тенями на стенах. — Не за что. Обращайся. Я буду рад помочь тебе с твоими приступами… хоть кому-то эти сраные таблетки могут помочь.       Гарри ничего не ответил. Просто не было сил. Рядом с Томом было странно тепло и уютно. Он ненавидел себя за это. Но и по-другому действовать не мог. Это было выше его сил. — Почему ты называешь меня Евой? Я так… похож на женщину? — Что? Нет, конечно! Просто… Ты вообще разбираешься в Библии? — глаза Реддла загорелись огнями, стали похожими на радость ребёнка, что получил свой первый подарок на день рождения. — Ева в Евангелие имеет ключевую роль. Она и та, кто была подвластна греху, и та, кто была создана из ребра первого человека на Земле. Ей приписывают множество достоинств, так и недостатков, ведь это из-за неё люди покинули Райский сад, но и оттого стали свободными. Как и ты… покинул свой отчий дом, чтобы быть вплетённым в могилу грехопадения. Вместе со мной. — Это не так работает, Том. Ты не Бог, ты не Адам. И… — Я являюсь некто большим. Не Бог, не Адам, не сам Дьявол. Я тот, кто творит суд. Потому что я так решил. А решения принимает один только Бог. Всё сводится к судьбе. — Тебя назвали бы антихристом, если бы услышали твои слова где-нибудь в религиозной братии, Том. — Гарри провёл пальцами по небольшой кудряшке, спадающей на лоб Тома и накрутил на палец. — Ну и пусть. Нынешняя система всё равно прогнила полностью. Мне не нужно подтверждение каких-то людей, думающих, что Бог на их стороне. — Они одновременно фыркнули и странным образом переплелись конечностями. Гарри было спокойно. — А ты… ты бывал в католической церкви? — Не… вроде бы один только раз. Это давно было. Меня мой приёмный отец отвозил, чтобы я просто почувствовал религию в том месте. Но меня не пробрало. Просто странное место, странные люди, странные свечи по всему объекту… э… по всему помещению. Да и всё. — Я как-нибудь свожу тебя в настоящую церковь… Там очень красиво. Я обожаю бывать там на воскресной службе. — Кстати, Том, ты… не рассказывал мне подробностей о своей семье. Но я помню, как ты, вроде бы, шептал, что сам убил отца?.. Я… прости, я не слишком помню то, что происходило во время моих видений. Это могло мне просто присниться. Так что можешь не отвечать. — …Думаю, тебе я могу рассказать. У нас в городе ходит слух, что моя мать психически нестабильная, поэтому её поместили в психушку. Но это я был. Ты правильно слышал, правильно помнишь… Я убил своего отца, а мать… просто взяла на себя мою вину. Она тогда очень переживала. Мне было всё равно. Она могла бы уйти, раз почти весь достаток был на ней. Но она не сделала этого, предпочитая насилие и боль, вместо чего-то более свободного. Пусть я и за… браки внутри церкви, а у неё был именно такой, но я не думаю, что она заслужила такой судьбы. — Как ты убил своего отца? — Гарри слегка отстранился и вгляделся в тёмные глаза. Они отливали алым в темноте, но Поттеру было всё равно. Он уже представлял, каким ребёнком был Том. Внутри него боролось несколько сторон, одна из которых была уверена в невиновности Тома-ребёнка, а другая… хотела, чтобы он горел в католическом огне, которого Реддл так хотел и жаждал. — Интересно просто… — Мама ударила его бутылкой, а я добил лежащее тело. Ничего особенного там не было, Джей. — Том нежно улыбнулся и потрепал Поттера по затылку, достав из кармана пузырёк с таблетками. — И вот после этого мне начали давать диазепам. Говорили, что после этого я стал ещё безумнее, чем был. Хах… они были так не правы. Я не помню, сколько мне было в тот промежуток времени, но… это было восхитительное чувство свободы, понимаешь! Когда он подох, моя мать сначала благодарила меня, но после назвала похожим на него монстром… Разве я такое же чудовище? Я очищаю мир, а не пложу всяких уродливых отпрысков. Но она так этого и не поняла.       Гарри выдохнул. Он не знал, что ему стоило чувствовать в тот самый момент, мог ли он дать ему сочувствие или поддержку, или же… просто забыть об этом странном разговоре как о страшном сне. Но он знал, что не мог. Не тогда, когда на него так пристально глядели тёмные глаза. Он видел в них море, когда проезжал рядом ночью, будучи ребёнком. Его глаза были красивыми, совсем не напоминали ему серебряные кольца Драко, были совершенно по-другому красивыми. Его взгляд привлекал, утаскивал на дно своих принципов и попросту не мог быть обычным. Гарри и не считал его таковым.       Поттер откинулся назад. Диван под ним скрипнул, когда и он начал вглядываться в танцующее пламя свечи, наслаждаясь редким чувством забвения, которое было для него подобно мягким волнам тепла. Он тогда был лишь ребёнком, был маленьким, никчёмным ребёнком. — Я бы не хотел, чтобы моя мама видела, как я становлюсь убийцей… Это жестоко, Том. — он прикрыл глаза, но свет всё равно пробивался сквозь тонкие веки, сквозь пушистые и длинные ресницы. Он был похож на нечто неземное, прекрасное — окутывающее пламя, запах старых досок и древней, как мир, мебели. — Нет. Совсем нет. Она сама попросила. Ты думаешь, она хотела бы продолжать жить в мире, где над ней каждый день потешается герцог из ранее богатой семьи? Где она обычная простушка, хотя сама произошла из влиятельного рода? Она устала, Джейсон. Её можно понять. Она устала быть результатом инбридинга, обычным уродцем, над которым можно было смеяться. Я бы тоже не выдержал. Не у всех такое детство как у тебя, Эванс. Даже… если тебе было страшно видеть, как один за другим погибают твои родители, это не делает мою трагедию менее трагичной, — Реддл фыркнул. Его явно не влекло к продолжению разговора, но и… он сам не ощущал никакой «трагичности» в собственных словах. Гарри чувствовал это всем сердцем, а оттого совсем не обижался. — Ты просто тот ещё псих, вот тебе и всё равно.       Гарри молчал. Он молчал, пока пальцы Тома нежно поглаживали его шею; молчал, пока и сам Том зачарованно вглядывался в отсвет свечи в его глазах. Они оба смотрели друг на друга, не в силах прикоснуться. — Таблетки помогают. Ты больше не несёшь чушь, не убегаешь, ты… позволяешь мне быть рядом с тобой. — прозвучало вопросительно, да с такой жадностью, что Гарри отшатнулся. — Моя Ева, наконец-то, поняла меня… Возможно, ты даже полюбишь меня. Я дам тебе время. Дам тебе возможность познакомиться с моей матерью, дам тебе всё, чего ты так яро заслуживаешь, чего ты хочешь. Я обещаю, Джей. Я договорюсь. Я… я люблю тебя. Это не та любовь, как у грязных спидозных еретиков, которые трахаются по подворотням, чтобы их не нашла полиция и не подожгли верующие. Это… такое глубокое и нежное чувство, что я готов целовать твои руки от того, что я наконец-то чувствую хоть что-то. Даже если это «что-то» убивает меня. — Реддл… Какое сейчас число? — мягко спросил Гарри, не желая больше продолжать разговор. Почему-то это казалось ему важным, даже если внутри него всё горело и плавилось. — Тридцать первое июля, дорогой. Это что-то важное?       Ох. Сегодня был его день рождения. И провёл он его слишком странно — со свечой, без торта, с остывающим супом возле ног. Без возможности написать или позвонить Андерсону… Гарри никогда не мог забыть те самые дни рождения, когда Андерсон заказывал крошечный торт — лишь для нег одного, — и поздравлял вместе с департаментом. Он получал кучу подарков от друзей и знакомых, слушал истории о бравом отце и нежной матери, и… наслаждался тем, что он был похож на них.       Сердце сжалось от горя, когда он слегка улыбнулся и притянул к себе тарелку с супом. Зачерпнул ложкой мутный бульон и отвёл взгляд обратно к свече. — Нет. Ничего такого.       Том не поверил ему, но отстал, притянув его ближе. Реддл уткнулся в его волосы, дунул в его ухо, обвивая руками талию, словно верёвками, от которых не было возможности скрыться. — Маленький лжец.       Гарри ничего не ответил ему, лишь кивнул, пытаясь наслаждаться единственным блюдом, подаренным на день рождения.

***

      Том тащил Гарри под руку так, словно нёс на себе не взрослого мужчину, с довольно неплохой мускулатурой, а плохо собранную тень человека, ставшего ребёнком за мгновение до смерти. У Поттера время от времени подламывались ноги, болели от сильной нагрузки, — он не привык к ходьбе, потому что последние дни был не в себе, и мог только что блевать, да лежать в бреду.       Переулки вокруг были тихими, не такими напряжёнными как в тот раз, когда он нёс на себе Харпера. Слишком тихие для летней ночи — даже цикады не шуршали в этом шуме, предпочитая тишину мрачному стрекоту. Тягостное безмолвие напрягало, но комендантский час никто не отменял — город замер, затаив дыхание, и только извечные ленивые патрули медленно проходили, уже отчаявшись поймать того, кто убивает настолько жестоко, что они не смеют пускать родителей к телу, чтобы опознать. У каждого здесь была особая история, но Гарри не давал себе и мысли, чтобы остановиться и подождать. Каждый звук заставлял его вздрагивать, а шарканье собственных ног нервировало так сильно, что он в ужасе цеплялся за Тома. Не хотел быть пойманным в свете фонарей, или услышать случайные шаги патрульных. Света почти не было: лампы здесь были разбиты и только окна с включенным светом спасали от вечной темноты ночи. Но потом несомненно гасли, оставляя их вдвоём в густеющем мраке.       Гарри споткнулся на очередной ухабистой плите, и Том усилил хватку на его талии, буквально подхватив всем телом. Прижал его к себе с такой силой, что Поттер на мгновение вспыхнул от смущения и нахмурился — было больно. Реддл явно оставлял свои метки. Руки у него дрожали, но не от усталости, нет, — от странной смеси раздражения и заботливого нетерпения. — Том, ты же в курсе, что я могу идти сам? — тихо спросил Гарри, но слова вышли неуверенными, будто растворялись в липком, мёрзлом воздухе. Он сам услышал, как слабо звучит каждый слог, и устало вздохнул. — Конечно можешь, — не стал упираться Реддл, да говорил так мягко, что Гарри оскорбился — опять этот его тон, когда его считают сумасшедшим. — Но не будешь. Ты едва держишься на ногах, Джейсон. Ещё немного — и упал бы в во-о-он ту канавку. А я не намерен вытаскивать тебя из сточной воды только потому, что ты решил поиграть в самостоятельного мальчишку.       Гарри хмыкнул — коротко, почти неслышно. — Я не твоя игрушка, Реддл. Прекращай этот детский садик, а. — Пока не уверен, — Том склонился к его уху так близко, что Гарри почувствовал, как горячее дыхание скользнуло по шее. От прикосновения воздуха кожу на руках заполонили мурашки. — Ты сегодня был мягче воска. Гибче. Тише. Я думал, ты просто растаял у меня на руках, Дже-е-ей.       Он сказал это таким низким шёпотом, что Гарри вздрогнул, услышав этот соблазнительный бас, который, возможно, должен был звучать как упрёк, но было в нём слишком много неправильного удовольствия, чтобы воспринимать неправильный флирт всерьёз.       Гарри остановился, замедлив шаг. Ноги подвели его, но Реддл тут же перехватил его за плечи, словно ждал именно этого момента. Он улыбнулся, а глаза в свете лампы, льющей жёлтым из окна, казались ему прекрасными: закатное солнце у моря, да откровенно паршивая, неправильная улыбка. Он вздрогнул. — Том, — выдохнул Гарри с лёгкой усталой насмешкой, — ты можешь закрыть рот хотя бы до поворота? Если нас поймают… ты думаешь, ты успеешь придумать легенду? Не как в тот раз. Меня, скорее всего, обыскались. — За тебя придумать легенду я всегда смогу, тем более я уже знаю, что сказать на всякий случай. — Том обворожительно улыбнулся ему, показывая всем видом, что его это никак не трогает. Особенно возможное задержание полицией. — Я здесь местный красивый дурачок, меня не трогают. Но если ты так сильно боишься, то мы всё равно успеем добраться. Ещё несколько переулков — и будем перед дверью в наш подъезд.       Они свернули за ещё один угол. Темнота там была плотнее, чем предыдущая — чёрная, вязкая, словно дёготь. Гарри передёрнуло, в глазах засвербело, когда он попытался прищуриться. Порция таблеток до сих пор держала его в подвешенном состоянии, так что он не сильно переживал по любому поводу. Гарри почувствовал, как Том слегка развернул его ближе к себе, будто закрывал телом от невидимого взгляда. — Осторожнее, — прошептал Поттер. — Патруль может ожидать… — Они уже прошли. — Том прохрипел уверенно, плотнее вжав в свою грудь Гарри. — Я слышал рацию минуту назад. Они ушли в сторону проспекта. — Ты слышал? — Гарри вскинул брови, хотя глаза едва держались открытыми. Ничего не было заметно в этом месте, так что он просто плыл по течению (шёл, словно уточка за своей мамой-уткой). — Джей, — Том медленно провёл пальцами по его ладони, удерживая его на плаву, — я слышу всё, когда рядом ты. Я не хочу, чтобы ты зазря переживал об очередной херне, понимаешь? Путь свободен.       Гарри хотел было что-то ответить, — что-то, несомненно, едкое и колкое, чтобы не дать этому липко-тёплому ощущению осесть глубже в груди, но язык стал тяжёлым. Мысли его плутали во тьме тоже. Он только коротко втянул воздух и снова пошёл вперёд, позволив вести себя. — Ты ведёшь меня как… — начал он тихо. — Как того, кто мне нужен, — перебил Том без стеснения. — Или как того, кого я не отпущу в эту чертову ночь одному. Выбери вариант, который бесит тебя меньше. — …как чёртовая мама-утка, — выдохнул Гарри сквозь лёгкий смешок. — И все варианты меня одинаково бесят. — Значит, я выбрал правильный, — Том чуть дернул его ближе к себе, хотя, казалось бы, куда ещё ближе? — Ещё три шага, Джей. Всего три — и ты уже почти у нашего дома.       Гарри хотел ответить, но их обоих толкнул порыв ветра — резкий, холодный, будто его специально послали проверить высшие силы, жив ли он вообще. Далеко, у развилки, мелькнул свет фар — медленный, переползавший через пустые улицы. Гарри дёрнулся, пытаясь выпрямиться. Том рявкнул шёпотом: — Тихо.       Он рывком потянул его к стене, пряча в собственную тень. Издалека доносилось:       «Комендантский час — оставаться в домах».       Глухой голос полицейского, ленивый и смертельно серьёзный. Гарри замер — каждый мускул внутри него чуть не оборвался. — Если нас заметят… — выдохнул он почти беззвучно. — Не заметят. — Том даже не повернул головы. — Я знаю, где они патрулируют. — С чего ты… знаешь? — Ты меня недооцениваешь, Джей. Я здесь вырос. Я знаю, где и от кого умирают кошки, и прячутся живые.       Гарри хотел усмехнуться, но губы не послушались. Том внезапно пригладил его волосы, совершенно бесцеремонно, но с каким-то странным вниманием. Щёки покалывало от неприятного румянца, которого во тьме не было заметно. Он надеялся, что не было видно. Глаза у Реддла загадочно сверкнули и Гарри понял, что его, всё же, спалили. — Ты горишь. Ты точно не выживешь один. И как только ты жил без меня, Джей? — Я не… — Гарри попытался отстраниться. — Я просто устал. — Нет. Ты лжёшь. — Том медленно, почти бережно наклонился к его уху. — И я это слышу.       Они снова двинулись вперёд — отрывисто, неровно, вместе. Ночь вокруг была густой, словно мёд через который пробивались огрызки света. Гарри уже почти перестал различать, где заканчивается его собственный шаг и начинается нежный толчок Тома. Но сопротивляться он перестал. Может, потому что сил не было, может — потому что каждая попытка казалась бесполезной. — Если бы не твои таблетки… — прошептал Гарри, словно признаваясь в чём-то постыдном. — Я бы, наверное… — Я знаю, — тихо перебил Том. — Я знаю, Джей. И не пытайся сделать вид, что ты мне за это не благодарен.       Гарри молчал. Внутри у него было пусто и тревожно. Том, похоже, почувствовал его не только телом, но и душой, которой не существовало. Том снова перехватил его под руки, подвигая ближе, почти прижимая к себе, будто боялся, что Гарри выскользнет во тьму, как вода между пальцев.       Асфальт под ногами был холодным, но Гарри не это было важным, — он дышал полной грудью, вдыхал аромат улицы, даже если внутри него смешивалась пыль. Ночь была прохладной, откровенно говоря, немного слишком тёмной, но… это не было подвалом, не было чем-то другим, что заставило бы его потерять разум на очередные несколько часов. Воздух был слегка влажным после дневной жары, и от этого каждый шаг отзывался в теле Гарри неприятным покалыванием в носу. Он отгонял от себя мысли, что… он хотел плакать. Эти грязные слёзы, эти тихие всхлипы не были достойны того, чтобы Реддл видел это. Но рядом с Томом это не ощущалось болью. Так, словно бы он двигался через сон, что был тягучим и мутным. Несомненно не безопасным.       Перед ними показалась входная дверь в подъезд. Гарри прижался ладонью к стене, пытаясь поймать хоть немного равновесия. — Том… ты точно не обязан… — О, обязан, — тихо усмехнулся Реддл и, прежде чем Гарри успел договорить, подхватил его так, словно тот и правда был чем-то хрупким. — Потому что если я сейчас уйду, ты упадёшь у порога и заснёшь там. А я не хочу, чтобы тебя нашли соседи или мерзкие старухи из квартир напротив. — Я… не заснул бы. — Конечно, дорогой, — Том легко щёлкнул пальцами по его носу. — Ты даже суп до конца не доел.       Гарри смущённо отвёл взгляд. — Суп был… странный. — Это был твой подарок на новоселье. Ты же… освободился. — Том медленно наклонился к нему ближе. — Ты мог бы уважить то, что я решил сделать для тебя.       Гарри нервно ухмыльнулся и отвёл взгляд. Почему-то стало очень стыдно. Том, ведь, и впрямь старался ради него, а он не смог доесть. Стыд пронзил разум, но не настолько чтобы отказаться от упрямого, граничащего с упрёком, тона. — Тебе не понравилось, что я не доел? — Мне не нравится, — тихо сказал Том, открывая его дверь, — когда ты отказываешься от чего-либо, что я даю тебе.       С этими словами он аккуратно втолкнул Гарри в подъезд, придерживая, чтобы тот не оступился. Гарри задохнулся возмущением, но предельно аккуратно принялся подниматься по ступеням. И в этот момент Поттер почувствовал странно ясно, что ночь не закончилась. Что разговор их всё так же будет продолжением грязной ночи, которую он так тщательно старался забыть. Том не уйдёт. Что он не сможет сделать это — даже если Гарри попросит.       Спустя несколько минут они оказались перед квартирой Гарри, которую он снимал… — Что… Х-харпер же… был владельцем апартаментов… что случилось… — хрипло, нескладно произнёс Гарри и тут же закашлялся, — от желудка потянуло желчью. — Не вспоминай ты о нём. — Грозно заворчал Том и открыл квартиру ключом. Тут же включил свет в прихожей, заводя Гарри туда, внутрь, где… всё началось. где и закончится, вероятно. — Ничего не случится. Администрация города уже обыскалась его, ничего не нашли. Приняли решение, что он сбежал от ответственности, прихватив с собой деньжат. Так что, кто-то другой встанет главой. Неужто думал, что на нём всё закончится? — Нет!.. нет…       Гарри тихо всхлипнул и присел, чтобы стянуть с ног большую на несколько размеров обувь Тома. Выглаженная рубашка смотрелась на нём дико — была большой, совершенно ему не подходящей. Висела как на пугале, пугая не только ворон, но и самого Поттера. Брюки держались на бёдрах только благодаря ремню, да силе его собственных рук, придерживающих ткань от позорного спадания.       Он медленно натянул на ноги старые кроссовки, что были бы будто не его. Старался не смотреть на любимые тапочки Харпера. Сердце сжалось дважды. Он глубоко вдохнул воздух и медленно выдохнул. Одинокая слеза скатилась по щеке. Отсутствие принятия не давало ему принять тот факт, что потеря — значило, что Харпера больше никогда он не увидит. Только, возможно, придёт на безымянную могилу у дома, из которого его уволокли, да будет таковым. — Я просто… не могу поверить, что его больше нет… Зачем ты так со мной? Он теперь будет очередным видением, которое будет ломать меня, блядь! — не выдержал он и сорвался на крик.       Том молчал. Выглядел так, словно бы ему было всё равно и на Харпера, и на боль Гарри. — Ты… никогда не понимал мою боль, потому что ты просто не ощущаешь этого? — Гарри почти задохнулся от осознания этого факта. Его затрясло, когда он засмеялся и прижался лбом к стене. — Я просто не могу поверить. — Если мы разобрались с тем, что мой эмоциональный диапазон очень скупок, то я пойду… Тебе надо отдохнуть. Я… зайду завтра. Обещаю.       Том развернулся и хотел было уже ступить за порог, как Гарри сжал его запястье с такой силой, что Реддл скрипнул зубами от боли. — Нет. Ты никуда не пойдёшь. Я не хочу биться в истерике в одиночестве. Ты. Это ты виноват. Ты и пожинай плоды своего «логического» выбора, который на самом деле был простой, чёрт возьми, хернёй! — Гарри испуганно замолк, когда за соседней стеной послышался гул и несколько ударов. Он неравномерно покраснел и замолк, неловко отпуская запястье Тома. Делая шаг назад, словно бы отпустив его восвояси. — Делай всё, что захочешь, в общем. Я… я в душ. Не могу уже. Хочется с себя слой кожи стереть.       Он неловко посмеялся и быстрым шагом прошёлся по коридору в свою комнату. Открыл ящик с нижним бельём, схватился за домашние джинсы и за футболку, даже не смотря на перевороченный чемодан и на разбросанные по всему периметру вещи. — Здесь обыскивали. Хорошо, что я захватил с собой твой револьвер, знаешь ли. Было бы неловко объяснять тебе, откуда у обычного писателя чёртовое оружие, которое обычно носят копы. — Реддл стоял возле двери, прижавшись корпусом к стене. Его взгляд лениво пожирал беспорядок, но после — поднялся к Гарри и скупо ему ухмыльнулся. — Я останусь. Так уж и быть. Если моя Ева не хочет отпускать меня сегодня — я останусь. Но не думай, что я не буду расспрашивать у тебя о чём-то важном. Я… люблю всё, что касается тебя. И твоё прошлое я знать хочу ещё больше, чем раньше.       Том пошёл на кухню. Для Гарри он словно плыл по воздуху. Был призраком этих апартаментов — такой же прозрачный, неземной. Уродливый в своём внутреннем мире, что был багряным, окутанным грязными мыслями и желаниями.       Гарри пошёл следом, но возле кухни свернул направо — в ванную. В зеркало он не смотрел, помнив о собственном лице, о порыве содрать кожу до черепа, чтобы хоть так не быть похожим на отца. Руки затряслись и он уронил на пыльный пол джинсы. Отрицательно покачал головой и с отвратительным хрустом нагнулся, чтобы поднять. Душ — был потрясающим решением, когда у вас дома находится маньяк, любящий вас с безумной любовью к чему-то ненормальному.       Поттера передёрнуло. Он скривился, но разделся, ступив в ледяную ванну, включая кран с горячей водой. Когда та потекла, то он почувствовал, как смываются грехи его прошлой жизни, как ему исполняется двадцать два, как он сам становится чище и рискованнее. Взрослее, нежели был до этого. Откровенность своего тела его немного смущала, потому что он чувствовал, как Реддл смотрит сквозь стену, пока заваривает чай. Взгляд был липким, раздевающим, открывающим всё его нутро. Отвратительно неправильным, несколько диким, и Гарри поспешил снять с себя плёнку липкого ужаса и благовонной воды, которой Реддл омывал его не один и не два раза.       Когда он освободился, прошло, по меньшей мере, полчаса. А может и целый час. Он вылез из ванной, обтёрся любимым махровым полотенцем и ухмыльнулся своему отражению в зеркале. Он ничего не видел, а значит — ничего и не было. Очки он благополучно надел после, когда с головы перестали стекать частые капли, сменившись на что-то не совсем приятное. Кудри сильнее топорщились в разные стороны и он решил причесаться, чтобы быть… каким? Красивым для Реддла? Привлекательным? Он не знал, но никогда до этого не прикладывал и грамма усилий, чтобы выглядеть замечательно.       Шаг за шагом он отдалялся от ванной, заходя на кухню. Живот подозрительно заурчал, когда он почуял, словно зверь, чёртовые булочки с маком и яркий аромат чая с корочкой лимона. — Я сходил в свою квартиру, пока ждал тебя. Думаю, что тебе понравится и булочки, и чай. Я сам сушил цитрусовые. — Пробормотал Том и склонил голову к плечу, рассматривая Гарри в домашней одежде. — И правда… ты выглядишь чертовски замечательно после того, как примешь душ. Значит, эти кудри твои родные? Я думал, что ты закручиваешь их на бигуди или что-то в этом роде… — Делать мне нечего, чтобы заниматься женскими делами? — непроизвольно фыркнул Гарри и нахмурился. — Почему тебя так удивляет наличие у меня кудрей? Ты же сам кудрявый. — Я их делаю сам. У меня волнистый волос.       Гарри неловко посмеялся и сел за стол, не смея смотреть на пол. На место, которое самолично протирал водородом, которое мыл после удара об лицо Харпера… Стало страшно. Он громко сглотнул и притянул к себе чашку с чаем, разглядывая плавающие в вальсе чаинки. Он не понимал… ничего не понимал, что творится в этом мире и почему именно на его долю выпало такое испытание как потеря семьи, потеря друга. — Если я спрошу у тебя, правда ли ты готов из-за меня отказаться убивать… что ты скажешь? — …Не думаю, Джей. Я, всё-таки, не совсем в себе. Это сейчас я, — как впрочем и ты, — на лошадиной доле успокоительных. Либо ты, либо какие-то люди. Как ты понимаешь, тебя убивать я не хочу. Да и не буду, если честно. Ты только мой, и это моё решение — не убивать тебя, не сметь прикасаться к тебе. Ты ведь… избранный звёздами, понимаешь? Я чувствую это.       Гарри хрипло засмеялся и помотал головой. Он ухмыльнулся и яростно приподнял голову Тома за волосы, притягивая к себе. — И ничего нельзя сделать? Ничего? Ты пойдёшь на поводу у инстинктов убийцы, словно животное, которое убивает ради пропитания? Зачем ты убиваешь? Какая в твоих словах цель? Религия? Может, кто-то заставляет тебя убивать? У тебя есть подельники, которые помогают тебе свершать эти злодеяния?       Том ничего не ответил, лишь томно прикрыл глаза и выгнулся сильнее, оголив шею. Щёки Поттера покрылись румянцем, когда он понял, что Реддлу это нравится. Сколько удовольствия он получает от прикосновений от Гарри… Он не мог поверить, что кто-то столь жестокий, сам был не прочь жестокого обращения с собой. — Ничего. Я сам не хочу действовать иначе, Эванс. Я одинокое животное, и я привык к тому, чтобы меня боялись, даже если они не знают, кто я. Пойми, ты никогда не сможешь понять того, что творится у меня на душе, потому что ты никогда не убивал, никогда не пытал, никогда не был с ненавистными людьми, которых ты хотел бы убить настолько сильно, что душа горела… А я очень хочу убить почти всех людей, находящихся в этом городе. Но убить их так, чтобы они поняли, в чём их вина… — Тогда в чём, блядь, провинился Харпер?! В чём?! — Гарри приподнялся на своём месте, задев локтем тарелку с булочками. Она звонко задребезжала, едва ли не уронив на чистый стол угощение. Он больше не мог этого выносить. — Он был рядом с тобой. Я — единственный, кто может. Я — единственный, кто может. Понимаешь? Я, сука, так долго смотрел на тебя, надеялся, что ты посмотришь на меня, но ты смотрел на него, пока он душил тебя. Он посмел. Коснуться. Тебя. Надеюсь, его душа гниёт заживо в аду за такое.       Том отмер не сразу, — будто бы и не понял, что именно произошло. Жест в его волосах был столь невозможным, настолько глубоко личным, что тело отказывалось верить первым. Он выдохнул резче, чем хотелось, коротко оскалившись. Не от боли, — уж точно не от такой слабой, что не могло бы причинить ему реальный вред, — а от самого факта: Джейсон, изодранный, ничего из себя не представляющий сейчас, дрожащий и мокрый от слёз, которых не видел… решился на нечто подобное. Решился на прикосновение, решился на жест, подобранный случайно для любовных утех. Прикоснулся в порыве жёстком, почти как признание, что даже у таких людей, как Джей существует внутри огниво. И что оно было направлено только на него.       Гарри же, поняв, что сделал, тут же провалился обратно. Захлебнулся болезненным всхлипом, судорожно отпуская пряди, словно бы обжёгся о них. Руки его дрожали, по щекам стекали слёзы. И вся фигура, ранее излучающая гнев и ненависть, согнулась под гнётом обстоятельств, стала меньше, беспомощней, будто бы в нём снова что-то сломалось. На тот раз окончательно, без права на починку.       Том смотрел на него слишком долго, выпрямляясь так, будто возвращал себе власть над его собственным миром, над крошечным клочком реальности, пахнущим хвойным мылом, железом и страданием. Но глаза его были горячими, тёмными. С рваным блеском, который он всегда скрывал под спокойной маской. Они выдавали в нём больше, чем просто слова. Больше, чем он мог бы себе позволить.       Он не стал вырываться, не стал кричать, как Гарри. Даже взялся за собственную чашку с чаем и сделал глубокий глоток обжигающе горячего напитка. Том медленно склонил голову к плечу и приподнялся сам. Его рука легла на затылок Гарри, — почти в том же месте, куда секунду назад тянулся сам Гарри, но теперь уже не как признание боли, а как утверждение. — Всё. Достаточно. Ты больше никогда не будешь один, — он провёл пальцами по вспухшим корням волос, не дав ему ни одного резкого движения, и Гарри, вымотанный, летящий куда-то вниз с десятого этажа, автоматически сдался. Позволил прижать голову к груди, позволил обнять. — Тише, — прошептал Том почти шёпотом, но без привычной снисходительности; скорее так, будто это слово было кусочком той стены, которую он сейчас возводил вокруг них обоих, чтобы ни мир, ни тени с улиц, ни собственные мысли Гарри не прорвались внутрь. — Хватит… не рви себя дальше. Ты уже достаточно сделал. Достаточно сказал.       Он говорил тихо, но монотонность его голоса была сродни молитве, той, что он, возможно, слышал в детстве от родной матери. Гарри это не успокаивало — но давало странную ритмичность дыханию, хотя бы какую-то опору в том, что тело перестало выгибаться от судорог.       Том не спрашивал, почему. Не интересовался, что именно ломало Гарри в эту секунду — то ли таблетки, то ли воспоминания, то ли весь этот вечер, что был пропитан тем, от чего нормальный человек обычно сходит с ума. Он просто ждал. Держал. Не отпускал, хотя пальцы Гари несколько раз вяло тянулись оттолкнуть его, и сами же обессиленно опускались.       Когда дыхание Гарри перестало сбиваться так резко, Том медленно, почти лениво провёл большим пальцем по щеке, стирая последние следы слёз — и лишь тогда наклонился, чтобы он мог услышать его без всякого давления: — Ещё раз тронешь меня так — я подумаю, что ты хочешь остаться здесь навсегда. Мне, знаешь ли… очень нравится, когда ты пытаешься взять меня под контроль.       Не угроза. Не предупреждение. Почти… интимная, очень личная констатация. Гарри почти задохнулся от этого. Его глаза тут же непроизвольно нашли губы и глаза Реддла тут же вспыхнули от удовольствия. — Посылаешь сигналы, значит… Мне поцеловать тебя?       И Гарри, не понимая, что именно в его словах дёрнуло что-то изнутри него, всхлипнул и прижал руки к щекам. Всё вокруг него стало вязким, тяжёлым, но не было того ощущения, что мир мог рухнуть на него в следующее мгновение.       А Том пока поправлял ему воротник. Протёр слезу на скуле. И только потом, уже спустя время, столь же тягучее, как свечной воск, позволил ему подняться на ноги. — Я буду спать с тобой или… могу в гостиной, знаешь ли. — Тихо пробормотал Том и слегка ухмыльнулся. Глаза его горели также ярко, как и до этого — явно не мог прийти в себя после такого яростного момента, когда всё сводилось в чувствам и по-детски отчаянному лепету двух сломанных людей. — Думаю, гостиная подойдёт. Спасибо, что останешься, Реддл.       Гарри больше не смел ничего говорить. Лишь отстранился дальше, схватился за чай с булочкой, принимаясь отчаянно забивать свои мысли едой и лимоном, что горчил на языке не хуже слёз. — Мне вернуть тебе вернуть револьвер? — Нет, оставь себе. Не думаю, что… он мне понадобится в ближайшее время.       Гарри сжал зубы и склонился над столом, пока голову обдувал свежий воздух из окна. Впервые за неделю, — как сказал Том, — он чувствовал себя живым. Не потому что склонился и кушал нормальную еду, явно приготовленную Мак-Кинли, а потому что воздух вокруг него не был запахом разложения, не был наполнен писком крыс или шебуршанием насекомых в плоти.       Он не знал, сколько времени прошло, но щёки стали сухими. Булочку он, благополучно доел. — Спокойной ночи, Том. — Добрых снов, Джей.       Убираясь поскорей в свою комнату, он не заметил тоскливого взгляда в спину.