Дом Листьев

      Осколок. Воздух. 30 декабря 2347 года от заселения планеты. 17:15 по местному времени.       Иногда Сэмми жалеет, что неспособна накопить на квартиру подальше от границы района. Потому что соседство с аномалией, которую при желании можно увидеть невооружённым глазом… при наличии развитого воображения, в основном, поскольку аномалии всё же за редким исключением невидимы… нельзя назвать приятным.       С другой стороны не требуется так уж много времени, чтобы покинуть район при необходимости… Сомнительный плюс, конечно, учитывая то, что пересечь аномалии, отрезающие одну область города от другой так просто не выйдет, если только ты, разумеется, не кошка Незрячего — Сэмми вспоминает подругу Алёны, которая, что ни капли не удивляет, конечно, была в маске, как и полагается курьерам, отвозившую их с троих по домам. Как именно работает их иммунитет перед таким областями, Сэмми не имеет ни малейшего понятия. Как, собственно говоря, и все в этом городе. Кроме самих же кошек, естественно.       Так что, если вдуматься, плюсов в расположении дома нет никаких. Но на большее у неё… Сэмми думает, что, быть может, если бы она не тратила столько денег на сладости… Ох, бред! Пара сотен… ладно — тысяч!.. в месяц погоды не сделают, если учесть, что съём в более престижных местах района стоит от тридцатки и выше. Даже посади она себя на жёсткую диету из хлеба и воды и откажись от всего того, к чему привыкла — вроде красивой одежды и украшений… прочего — она бы… Ладно, да. В этом случае искомая сумма бы нашлась, но жить впроголодь в красивых интерьерах Сэмми не видит особенного смысла.       Есть, конечно, вариант перебраться куда-нибудь в дно или… Хотя во втором «или» она как раз-таки и живёт. А в дно она точно не собирается переезжать. Слишком этот район близко от острова и Дома. Да и Лига… Сэмми задирает голову, рассматривая видимый даже отсюда подсвеченный красными огнями воздушный порт на вершинах нескольких небоскрёбов на окраине воздуха. Лига есть и тут. Вообще-то…       Она позволяет себе не торопиться — заходит в кондитерскую, которая стойко выдерживает конкуренцию с супермаркетами и более раскрученными сетями магазинов сладостей, долго выбирает пирожные, разрываясь между заварными шариками и мини-тортиками со взбитыми сливками и черничным муссом, и по итогу покупает и то, и другое, убеждая себя, что после нескольких часов выносящих мозг разговоров с матерью и попытками на сойти с ума от ора младших, которые что-то там не поделили — Сэмми трусливо отказалась даже пытаться вникнуть в суть конфликта — она может позволить себе такой утешительный приз. В конце концов, ей надо как-то вернуть себе душевное равновесие!       Потом она гуляет по второму этажу торгового центра, где со следующей недели должен открыться предсезон модных новинок платьев на будущую весну. Разумеется, уж на это у Сэмми точно не хватит денег — да и просто посмотреть, если бы там не работала Анни, точно бы не получилось, но… Там она проводит ещё час, с тоской рассматривая модели, которые большинство модниц города смогут увидеть только через четыре дня, и обсуждает с Анни возможность выкупить парочку блуз и юбок, на которых обнаружили производственный брак. Анни обещает отложить для Сэмми заинтересовавшие её вещи в обмен на информацию о графике выступлений известного в городе певца, которому, не родись он здесь, была бы прямая дорога в мировые звёзды. Увы, происхождение отрезает все возможности! Впрочем, в век иллюзория не так уж и важно, где именно ты живёшь… хотя от встреч с поклонниками, конечно, придётся отказаться.       Спустя пару часов, Сэмми довольная тем, что получилось сгладить впечатление от встречи с семьёй, которую она, конечно, любит, но предпочитает делать это на расстоянии, она доходит до своего дома.       И останавливается, отказываясь верить собственным глазам.       На площадке перед дверями в её квартиру прямо на полу сидят Йоссора, Лиза и тот, второй мальчик, который дружит с Ником и Бертом… Винс, кажется.       Ну, и как это понимать?       Сэмми после нескольких минут, в течение которых она рассматривает дремлющую троицу, которая, к слову сказать, выглядит не сказать, чтобы сильно бодрой и… с громким стуком ставит сумку с коробками со сладостями на пол. От чего все трое вздрагивают и едва ли не подпрыгивают на месте.       — Добрый вечер, — здоровается она, в последний момент, решая, что сарказм тут сейчас будет немного неуместен. И ограничивается просто вежливостью. — Чем обязана?       — О… ойннэ Саманта, — Йоссора соображает, что к чему, первой. Она споро поднимается на ноги, одёргивает слишком тонкую для такой погоды, как сейчас, куртку и короткую красную юбку — Сэмми рассматривает обтянутые капроном ноги и думает, что будь на улице на несколько градусов ниже, чем сейчас, нитки колготок вполне себе могли бы вмёрзнуть в кожу. И отдирать бы их потом… — Мы вас искали.       — Зачем? — Она изо всех сил не позволяет панике захватить разум. Потому что в памяти тут же всплывают образы того зала. И мысли о том, что представители «Светоча» до неё добрались…       — Это… мы можем поговорить не на лестничной клетке? — уже менее уверенным тоном спрашивает Йоссора в то время, как Лиза и Винс кое-как встают с пола. — Это не настолько…       — Нам некуда идти, — прерывает её Лиза, прямо глядя в глаза Сэмми.       Вот как? Но… Сэмми вздыхает, понимая, что не может сейчас придумать ни единой причины для отказа. Ну, не говорить же им в глаза, что она считает их шпионами?! Или кем похуже. Да и если это так — какая разница-то? В этом случае «Светоч» уже явно знает, где она проживает и… Она отпирает двери, жестом приглашая войти. Указывает, куда повесить куртки и где разуться. Сама же проходит в кухню и ставит на плиту чайник, думая, что большая часть сладостей теперь достанется не ей. И тут же мысленно отчитывает себя за чёрствость.       Спустя полчаса, за которые все купленные шарики и тортики уничтожены, Сэмми понимает, что сама с проблемами троих беглецов точно не справится. Только вот она совершенно не понимает, кого именно просить о помощи. Учитывая, что всех троих равно, как и саму Сэмми теперь должны искать последователи «Светоча»…. это в случае, если те, конечно, не лгут, но тут Сэмми всё же склонна считать, что такую ложь выдать сложновато… Наверное. Но всё же. К Сесс она точно обратиться не может, учитывая то, что та, вроде как, не против вести дела и с этими выродками, что у Сэмми до сих пор не желает укладываться в голове.       Хотя, надо думать, если бы Сэмми сейчас вышла на «Светоч» и сдала им этих троих, то лично от неё бы эти ублюдки точно отстали…       Сэмми садится прямо на полу, потому что так удобнее. Всё равно оба кресла заняли девчонки, состояние которых Сэмми не очень-то и нравится. В особенности — состояние Лизы. А Винсент просто прислонился к косяку и то ли собирается в случае чего сбежать, то ли… Сэмми решает, что пытаться понять, что там на душе у парня, пережившего смерть лучшего друга, она не будет. Всё равно вряд ли поймёт — у неё самой как-то до сих пор именно подруги, а не полезной знакомой вроде той же Анни, у которой можно обменять пару эксклюзивных обновок, пусть и с небольшим браком, на секретную информацию про интересующих её персон, не появилось. Увы. Хотя Сэмми и не уверена, что ей так уж требуется подруга.       Она медленно подключает съёмник, который последние полгода валялся на антресолях, и надеется, что тот всё же будет работать. Потому что она точно не готова сейчас спускаться в любые слои иллюзория. Хотя бы из-за отсутствия татуировки. А светить стикеры при посторонних она точно не собирается. Даже при том, что у них как бы индивидуальная настройка и всё такое. Так что лучше всё же обойтись традиционными способами связи.       Она касается плоской панели, выводя проекцию экрана перед собой. Потом вводит длинную комбинацию символов, чтобы расширить окно. И подвешивает десять камер, которые передают полный обзор происходящего в комнате. В основном, для того, чтобы впоследствии проанализировать реакции троицы, на которую сейчас не то, чтобы нет времени — Сэмми ни капли не сомневается в способности отследить опасные реакции — но как минимум двое будут выпадать из поля зрения, как бы Сэмми не расположилась сейчас. Ну, не озираться же постоянно? Это вряд ли кто-то из присутствующих и тех, с кем она собирается поговорить, воспримет… адекватно.       Ответ на вызов приходит… не сразу. Сэмми успевает мысленно собрать весь мат, который знает. И даже жалеет, что её познания в этой области не настолько обширны, чтобы выразить то, что она чувствует. Остальные же… Сэмми предпочитает не смотреть сейчас ни на кого.       — Доброй ночи, — неуверенным тоном сообщает появившаяся на экране слева Алёна. С волосами, собранными в два высоких хвоста, придающих ей детский вид, и красной с белыми овечками пижаме. Сэмми хмыкает, в ответ на что Алёна опускает глаза на пижаму и довольно улыбается. — Не поздновато? — добавляет она, зевая, прикрыв ладонью рот. Сэмми моментально тянет зевнуть вслед за ней.       — Обстоятельства, — коротко поясняет Сэмми, кивнув себе за спину. Алёна присматривается, удивлённо приподнимает брови и молчит.       Спустя несколько секунд на правой сторону экрана появляется изображение незнакомой рыжей девушка с бабочками в волосах. Сэмми недоумённо смотрит на неё и пытается вспомнить, не могла ли она ошибиться при вызове. Но, кажется…       — Прошу прощения, — тем временем певучим голосом произносит девушка. — Но Эдгар сейчас несколько… занят. Она кривит губы и косится куда-то за пределы охвата камеры. Сэмми понятия не имеет, что там может происходить. Или… имеет, если напрячь слух. — Поэтому вам стоит связаться с ним утром, когда…       — Увы. Но боюсь, что стоит решить вопрос сейчас, — отрезает Сэмми, чувствуя волну раздражения. Исключительно из-за того, что в её планы, которые и так порушены троицей беглецов, врываются дополнительные неучтённые факторы.       И, чтобы никто не успел её перебить, в нескольких словах обрисовывает ситуацию. И про побег уже бывших подопечных Дома, и про гибель Берта, и про то, что никто не знает, что стало с Ником… Про то, что теперь они, как и двое из троих, с кем сама Сэмми сбежала с острова, явно в розыске у «Светоча», она не говорит. И потому, что это очевидно, и потому, что девушка, вышедшая на связь вместо Эдгара, может не так понять поминание столь… специфической организации. Так что уж лучше не рисковать понапрасну.       — И что ты предлагаешь? — уточняет Алёна. — Найти Ника лично я точно не в состоянии. Учитывая мои обстоятельства, я вообще малопригодна для поисков кого бы то ни было… Не пойми меня неправильно, Лиз, — обращается она напрямую к сестре Ника, которая забралась в кресло с ногами и вообще никак не участвует в разговоре при том, что та же Йосс активно дополняла рассказ. Винс… тот, как видит Сэмми, обернувшись на мгновение, внимательно слушает, но явно готов сбежать в любой момент. Сэмми вздыхает. — Я тебе сочувствую, но помощи с меня сейчас ноль. Как минимум — в ближайший год. При лучшем раскладе. Я бы предложила вам троим найти, где перекантоваться…       — У тебя..?       — Я и сама на птичьи правах, — предельно честно сообщает Алёна. Потом отвлекается на что-то, сообщая, по-видимому, соседке по квартире, что занята. Что отвечает соседка, не слышно, но Сэмми не очень-то и интересно. — Я сильно сомневаюсь, что Ми… моя соседка готова будет терпеть на своей территории ещё одного найдёныша.       — Хм… — с каким-то предвкушающим злорадством тянет девушка, которая так и не представилась. — А Эдгару бы не помешало… Жаль только, что его образ жизни не совместим с проживанием с ним под одной крышей таких юных девушек. Хотя мальчика вполне можно было бы и поселить… Места тут хватает. Парень, — обращается она напрямую к Винсу, — не против?       Винс пожимает плечами. Вид у него при этом всё такой же отрешённый, как и до сих пор.       — Хорошо. Завтра пришлю за тобой курьера…       — Думаю, с этим моя соседка поможет, — подаёт голос Алёна. Тон у неё извиняющийся.       Ещё спустя минут двадцать обсуждений, в ходе которых выясняется, что Лиза — дочка погибших… убитых осенью журналистов, которые были достаточно известны в среде информаторов, решают, что Йоссора останется у Сэмми до тех пор, пока не решит проблему жилья. А вот Лиза…       — Ну, сегодня ты точно переночуешь здесь, — сообщает Сэмми, когда экран съёмника гаснет. — А завтра… если она не будет против, то поселим тебя у Лёрри. Ну, в крайнем случае она подскажет ещё варианты. Всё же с её…       — А кто она такая? — перебивает Йоссора, поднимаясь из кресла и гибко потягиваясь. Так, что тонкая футболка до предела натягивается на груди, из-за чего Винс поспешно отводит взгляд, сталкивается им с рассматривающей его Лизой и краснеет. Любовные многоугольники? Сэмми не улыбается, понимая, что неуместно.       — Любовница одного представителя Лиги, — сообщает Сэмми. Кого именно, она предпочитает не уточнять. В том числе и из-за нежелания проверять слухи про то, что этот человек способен отслеживать такие разговоры про себя. — Так что в случае чего…       Лиза пожимает плечами. Кажется, ей всё равно, куда и зачем её собираются отправить. И вот по-хорошему стоило бы как-то её утешить, но Сэмми не имеет ни малейшего понятия, как это делать. Так что она просто принимается убирать съёмник, потом отправляется в кухню, чтобы вымыть посуду, одновременно вспоминая, есть ли неё, где расположить троих человек на ночлег, или придётся идти по соседям с просьбой одолжить раскладушку или хотя бы напольный матрас.

***

      Осколок. Воздух. Квартира Эдгара Стоуна. 31 декабря 2347 года от заселения планеты. 20:40 по местному времени.       На бумаге сейчас пишут только упёртые ретрограды. Вроде Мэтью Стоуна.       Эдгар рассматривает распечатанный конверт, из которого заманчиво выглядывает лист явно дорогой бумаги с написанными мелким почерком строками. Чёрными чернилами с примесью серебра. То, что там написано, Эдгар уже успел прочесть. И аккуратно убрать обратно в конверт, который теперь надо заклеить и положить в папку к другим таким же. Их там штук сорок, что ли? И только второе за последний год. До нынешнего письма Эдгар думал, что дед всё же смирился с тем, что его двоюродный внук не желает иметь ничего общего с наследством и особняком, в котором призраков больше, чем живых людей, и перестал пытаться зазвать его в гости. Но теперь…       Эдгар вздыхает и поднимается из-за стола. Осторожно перекладывает открытый конверт во внутренний карман пиджака, слыша, как тот шуршит, сминаясь. И это заставляет морщиться. До боли не хочется потом видеть, в каком состоянии будет конверт — всё же Эдгар предпочитает, чтобы послания деда, пусть даже они и не доставляют особого удовольствия своим содержанием, оставались неповреждёнными — но тащить его в руках, пусть даже идти не так уж и далеко, он не собирается. Как-то совершенно не хочется, чтобы бумага, на которой изложена такая новость, видела больше света и… мира… чем можно себе позволить. И плевать, что это ни к чему катастрофичному не приведёт. Достаточно и собственных нервов.       Насколько же это ненормально…       Только, если вдуматься, вся его жизнь далека от нормальной.       Эдгар запирает входную дверь, порадовавшись, что не разбудил ни Ольгу, которой с утра на работу, ни Винса… навязанного ему Самантой и Ольгой же, кстати говоря… и неспешно спускается по лестнице до седьмого этажа. Там он несколько минут стоит напротив лифта, всеми силами демонстрируя нетерпеливое ожидание, а потом, демонстративно махнув рукой, спускается на шесть ступенек вниз по пролёту и со всей силы вдавливает ладонь в тут же поддавшуюся стену. Спустя полминуты, которые требуются на то, чтобы замаскированная под нишу дверь отъехала в сторону, он проскальзывает внутрь и, дождавшись, пока дверь вернётся в исходное положение, касается выступа на стене слева от себя. И жмурится от вспыхнувших полос вдоль стен. И ведь свет-то далеко не яркий. Даже тусклый. Но почему-то он неизменно бьёт по глазам. Эдгар поправляет пиджак, коснувшись конверта через ткань, и делает первый шаг.       По лестнице, уводящей вниз, он идёт по-прежнему неспешно. Да, конечно, тут вряд ли можно встретить хоть одну живую душу. Но это же не означает, что стоит поддаваться желанию как можно быстрее покончить с делом и из-за этого срываться на бег? Особенно, когда в этом вообще нет ни малейшей необходимости. Так что — медленно и плавно.       Почему дед написал именно теперь, Эдгар не хочет думать. Потому что слишком много может быть вариантов. И ни один из них ему не нравится. Но…       Дверь в конце спуска почему-то всегда появляется неожиданно. Как будто бы её тут и вовсе не должно бы быть. Но — есть.       Эдгар останавливается на последней ступеньке, не торопясь спускаться на площадку перед невзрачной, сливающейся с окружающими стенами дверью. Глупости, конечно, но… Нет. Никто и никогда из тех, кто проходил по этому пути, не замечал, чтобы кафель с рисунком в виде черешни на ровном квадрате в полметра перед дверью как-то влиял на события, но почему-то Эдгару всегда кажется, что этот последний шаг определяет… многое. Возможно, это не более, чем разыгравшееся воображение, конечно, но…       Эдгар медленно вдыхает и тут же делает резких выдох. Так, чтобы в лёгких не осталось воздуха. И только после этого делает последний шаг. И стучит по двери.       Спустя растянутые в сознании на часы семь секунд, за которые, кажется, создаются и распадаются в прах цивилизации, дверь приоткрывается, открывая вид на блёклую, как и во все времена, что Эдгар тут бывает, Аманду.       — Ты что-то зачастил, — бесцветным голосом сообщает Аманда, отходя назад.       — Так получается, — покаянным тоном признаётся Эдгар, проходя внутрь.       Зачастил в исполнении Аманды означает, что он появился в «Погребке» второй раз за полгода.       Коридор, по которому Эдгар вместе с Амандой, которую, видимо, опять за что-то наказали, если она снова отвечает за особую дверь, идёт в основной зал, не отпечатывается в сознании. Это… определённо магия, но Эдгару всегда было лень разбираться, какая именно. Хотя бы потому, что никакой практической пользы это знание в себе не несёт — Эдгар попросту не представляет, как можно это использовать. Да и ради чего? Ничего такого, на что можно было бы обменять подобное знание, если, конечно, вообще задумываться о такой вещи, как торговля информацией… в смысле — шантаже… ничего такого от Нелли Эдгар получить не сможет. Да и не хочет — хорошие отношения с хозяйкой «Погребка» как-то выглядят гораздо предпочтительнее, чем сиюминутная выгода.       С хозяевами.       Из-за которых — из-за которого, то есть — собственно и появилась мысль касательно торга.       Эдгар окидывает затемнённое помещение «Погребка» и, лавируя между толпящимися на танцполе людьми, направляется к барной стойке, где занимает первый от стены стул. Который, по счастью, свободен. Стоит ли это считать благим предзнаменованием, Эдгар не имеет ни малейшего понятия.       — Давно ты у нас не был, Эдгар, — низкий рокочущий голос раздаётся слева, перекрывая музыку. Эдгар пожимает плечами и медленно поворачивается, встречая взгляд непроницаемых чёрных глаз.       — Доброй ночи, Микаэль, — чуть улыбается Эдгар, принимая стакан с виски, в котором плавает шарик льда, от молчаливого бармена. — Дела.       — Те, что отделены от нашего города рекой?       — Ни капли не сомневался, что ты уже в курсе. — Эдгар прикрывает глаза, по которым бьёт светом с танцпола, и с наслаждением делает глоток. Зря он выкинул всю выпивку из дома, подавшись минутному порыву. После послания деда это… — У меня к тебе разговор.       Наверное, не стоило бы говорить сразу в лоб, но у Эдгара нет моральных сил на традиционные ритуалы. Он приоткрывает левый глаз и смотрит на бесстрастное лицо Микаэля, который покачивает стаканом с виски и рассматривает Эдгара так, как будто бы перед ним какой-то особенно ценный экспонат из музея. Ну… это явно лучше, чем могло бы быть. Эдгар аккуратно, насколько это возможно, вытаскивает конверт и протягивает Микаэлю. На секунду тонкие бледные пальцы касаются его собственных, и Эдгара прошибает мешаниной образов, мыслей, тайн, которыми владеет этот бесстрастный человек. И приходится затратить намело усилий на то, чтобы не поддаться слабости и не позволить унести себя в этом потоке.       Наверное, только то, что Эдгар не так давно соприкоснулся с Психом во время тех событий в зале под островом, спасает сейчас его. Потому что хаос сознания Психа чем-то похож на вот это. Эдгар кладёт руку ладонью вниз на столешницу и сосредотачивается на потоке образов тех, кто когда-либо сидел на этом самом месте, в то время, пока Микаэль неторопливо вчитывается в строки.       — Эдгар?! Что ты тут делаешь?       — Алёна? — Эдгар разворачивается к девушке, с недоверием рассматривая её униформу и поднос, зажатый под мышкой. — Ты устроилась сюда?       — Милли, — отмахивается Алёна и тут же поясняет, — моя соседка по квартире. Сказала, что это место мне подходит лучше всего. Ну, а поскольку я всё равно слабо разбираюсь в… во всём… то — почему бы и нет? Кстати, можешь поздравить меня — у меня сегодня вторая смена в ночь!       — Было б с чем поздравлять… — На самом деле, конечно, есть с чем. Значит, Нелли и Микаэль, пусть он и в значительно меньшей степени занимается персоналом, посчитали её достаточно способной, чтобы работать в полном формате. Только вот само место не кажется Эдгару подходящим для такой девушки, как Алёна. Впрочем… в качестве защиты от «Светоча», если те и вправду решат её искать, место неплохо. — А твой трофей?       — Дома. — неопределённо ведёт она головой. — А…       Договорить Алёна не успевает — один из посетителей окликает её.       — Есть в городе девушки, с которыми ты не знаком? — уточняет Микаэль, откладывая письмо на стойку.       — Вероятно, — кивает Эдгар, не развивая тему так, как, возможно, и стоило бы. Просто нет настроения сейчас. Он отыскивает Алёну в толпе, некоторое время провожает взглядом, а потом сосредотачивается на собеседнике. — И что ты можешь сказать?       — Информация из квартиры в двух кварталах отсюда. Адрес скину через полчаса. — Отказ тут не подразумевается, конечно же. Но Эдгар всё равно кивает, обозначая согласие. — Ловушка. То, что твой дед при смерти, о чём ты, разумеется, узнал между строк, не является секретом. И я, и те из моих коллег, кого стоит рассматривать всерьёз, знали об этом с середины лета. А примерно с конца первого месяца осени в нашем клубе по интересам принимаются ставки на дату смерти.       — Четырнадцатое января, — как само собой разумеющееся сообщает Эдгар.       — Естественно. Но дело не в этом. Ты совершенно справедливо опасаешься, что это — план, целью которого являешься ты. Кто его автор…       — Есть у меня на примете парочка личностей… — Эдгар делает глоток, наслаждаясь тем, как виски обжигает горло. Микаэль кивает, не отводя от него взгляда. И Эдгар ни капли сейчас не сомневается, что и он сам, и Микаэль сейчас подразумевают «Светоч». Хотя откуда о том, что секта вновь функционирует, Эдгар не хочет даже задумываться. В конце концов, вряд ли это знание сделает его жизнь спокойнее. Но всё же интересно, чьего именно авторства эта ловушка? Для Психа как-то слишком продуманно… а для нового Хозяина — слишком мелко. — Знать бы ещё, чего именно они пытаются таким образом добиться…       — Пока не сунешь голову в петлю — не узнаешь, — философски пожимает плечами Микаэль. Залпом допивает виски и встаёт. — Доброй ночи. Выполнение работы жду до рассвета.       Следующие четыре часа Эдгар занимается тем, что обшаривает запертую — опечатанную соответствующими знаками — квартиру, в которой, как он понял ещё на подходе, зверски зарезали четырёх человек, среди которых был в том числе и трёхлетний ребёнок. И вот это — одна из самых неприятных частей работы. Потому что собирать подробности того, что чувствовал малыш в тот момент, пока спятивший отец семейства вырезал ему последовательно почки и печень, на которой, к счастью, мальчик и умер, это такая дрянь, что Эдгар только и надеется, что ему не придётся в ближайшее время смотреть эти самые подробности во сне.       Он заканчивает за полчаса до рассвета.       И Эдгару бы сейчас очень хотелось если не забраться в душ и смыть с себя чужие эмоции и мешанину знаний, то хотя бы просто посидеть немного где-нибудь в уголке. Но, увы. Приходится на заплетающихся ногах переться обратно в «Погребок», пытаясь не столкнуться по пути с уже торопящимися куда-то горожанами.       На входе он ещё раз обменивается приветствием с Амандой. Потом — к собственному раздражению — перебрасывается ничего не значащими фразами с Нелли, отстранённо думая, как такую шикарную женщину угораздило связаться с Микаэлем. Пусть даже он и уважает информатора безмерно.       До барной стойки, возле которой всё ещё зависают несколько особенно упорных личностей, он доползает буквально за три минуты до истечения установленного срока.       — В дом твоего деда в ближайшие несколько дней приедут все, кто имеет хотя бы отдалённое родство, — сообщает Микаэль после того, как Эдгар сбрасывает ему добытую информацию. О том, что именно сподвигло отсиживающегося сейчас в ближайшем полицейском участке убийцу на подобный шаг. Рассветники. Кстати говоря. Те самые, с которыми спутался дядя погибшего пацана. Ещё один штришок к уже закрытой истории, которая всё ещё не отпускает мысли. В основном, из-за встречи с собственным прошлым… Впрочем, это не так уж и важно. Как и то, что именно Микаэль планирует делать с добытой информацией. Вернее  кому именно её продавать. Это Эдгара вообще ни коим образом не касается. — Сам понимаешь, что приедут они туда не ради того, чтобы повидаться с патриархом рода.       Наследство. Само собой. Эдгар морщится, думая, что только встречи с этими… уважаемыми людьми… ему и не хватает. Хотя, если выбирать между родичами и собратьями по «Светочу», он… выберет «Светоч». Потому что там, по крайней мере, не было принято бить в спину своим же. А вот среди кровной родни… О! Одна Элен чего стоит! Сука.       Эдгар благодарит за сказанное, опуская то, что информации оказалось не так много, как могло бы быть, и ещё некоторое время молча смотрит на то, как Микаэль едва ли не растворяется в пространстве.       Значит. Дед, который при смерти, и родня. И — за скобками — передача власти. Страшно даже представить себе, чем обернётся эта встреча родственников. Особенно в особняке, кишмя кишащем призраками, порождениями аномалий, а также творениями прежних глав рода. При том, что половина родственников — из числа тех, что принадлежат не главной ветви, хотя и там хватает то ли скептиков, то ли слепых идиотов — упорно отказываются признавать существование мистики как таковой.       И если Эдгар согласится принять приглашение — приказ — приехать, то страшно даже представить, насколько это всё будет… красиво. А ведь есть же ещё и ловушка, которая непонятно кем поставлена. И Эдгар даже не представляет, какой именно результат от её срабатывания заложил установивший? Смерть? Как-то слишком банально. Тогда… что?       И какого чёрта Эдгар не родился в семье какого-нибудь бедняка, еле сводящего конца с концами?!       Впрочем, это бы избавило только от половины проблемы.

***

      Осколок. Старый город. 2 января 2348 года от заселения планеты. 12:55 по местному времени.       Террасу на южной стороне Жак не любит. И не только потому, что с ней связано слишком многое, чтобы спокойно находиться тут и не пытаться то ли вспомнить, то ли забыть то, что постоянно живёт в самой его сути. И сейчас он бы предпочёл, чтобы Хозяин назначил встречу в мёртвом зале, где, конечно, постоянно ощущается присутствие проклятия, которое впиталось в стены после той бойни, что там произошла семнадцать лет тому назад, и тени, готовые сожрать любого, кто окажется недостаточно сильным, скользят по стенам, но это гораздо легче воспринимается, чем искрящаяся снегом под особенно ярким в этой части города солнцем терраса, где Жак то и дело видит отзвуки прошлого. Впрочем, его душевные терзания никому даром не сдались. Да и не собирается он посвящать в них посторонних.       Те, правда, и так всё про него знают, ну да и плевать. Не лезут в душу без надобности — и того достаточно.       Он занимает обломанные чуть левее перила, которые начинают опасно качаться и скрипеть под его весом, на что откровенно так наплевать, бросает один взгляд на острые каменные пирамидки, расположенные прямо под тем местом, где он сидит, думая, что в случае чего падение будет не самым приятным в его жизни, на голые ветки кустарников, покрытые ледяной коркой, и разбитые в крошку дорожки, а потом застывает, только глазами следя за остальными собратьями, которые собрались здесь.       Их немного — видимо, Хозяин решил собрать только тех, кто сейчас имеет непосредственное отношение к недавним событиям. Или будет иметь, учитывая присутствие сидящего на обломке кем-то притащенной сюда колонны Смерча, который, поймав взгляд Жака, коротко кивает, безмолвно обещая разговор чуть позже, и тут же переводит внимание на отчитывающуюся перед хозяином Дагри. В чём лично Жак не видит никакого смысла. Ведь всё, что требовалось, Хозяин узнал ещё в первые часы после ритуала, который даже при том, что устроил там сам Жак, всё же удалось выровнять и завершить так, как требовалось. Но…       — Количество жертв среди тех, кто решил к нам присоединиться, удалось свести к минимуму, — бесстрастно произносит Дагри, на этот раз не пожелав расстаться со своей маской. Так что теперь приходится рассматривать жёлтую отражающую солнечные лучи поверхность и гадать, какое может быть выражение лица у Змеи. Хотя Жак поставил бы на то, что оно вообще не отличается от того, что изображено на маске, навсегда запечатлевшей, как он помнит, лицо её старшей сестры, погибшей задолго до… до всего. — Но всё равно мы потеряли двоих. В остальном…       — Какова была их ценность? — подаёт голос Смерч, напрочь игнорируя и повернувшуюся к нему маску, и взгляд Хозяина, который невозможно не угадать, пусть даже тот и скрывается, как и всегда, под капюшоном. Жак же кидает на Смерча только один взгляд и, отметив, что в затянутых сейчас непроницаемой зеркальной поверхностью лишённых зрачков глазах только безграничная безмятежность. Такая, какую Жак видел все те немногие разы, когда имел счастье присутствовать при допросах, проводимых этим его собратом.       Которые завершались обязательными отмыванием стен и потолка от крови и собирания мелких частей тел по всем углам того места, где допрос проводился.       — Потенциал ниже проходного, если брать старую систему подсчёта, — тут же бесстрастно сообщает Дагри. — Но оба имели неплохой статус в своих кругах общения. Одна была любовницей второго секретаря в городском управлении — того, который чаще всего контактирует с оцеплением. Второй — сыном менеджера среднего звена, чью связь с Лигой до сих пор не могут доказать.       — Не то, чтобы последний был в самом деле любимым сыночком, — добавляет Жак, привлекая к себе внимание Хозяина. Ох, нельзя сказать, что он испытывает страх, но… но чувство вины за то, что с его подачи ритуал прошёл не так, как следовало бы, гораздо больше бьёт по сознанию. — Ублюдок, которого папашка даже толком не признал, пообещав, впрочем, помочь с карьерой в криминальных кругах при условии, что пацан будет выкладываться на все сто и никогда не станет упоминать про их родство… Папашка очень трясётся над своей репутацией и семьёй. Или — над брачным договором… — Жак громко фыркает. — По сути пацан — мелкая сошка. Но связь на крови и амбициозность…       Хозяин чуть склоняет голову. И Жак чувствует некоторое облегчение.       — Что по беглецам? — вновь берёт на себя роль вопрошающего Смерч. При молчаливом одобрении Хозяина. Впрочем, Жак… да и Дагри с Котом явно не имеют ничего против. Тем более, что Смерч после летнего провала и правда был немного не в теме касательно того, что происходило и происходит на острове.       — След мелких теряется на берегу, — кривится Жак, вновь переживая это поражение. Которое в двойном объёме бьёт по сознанию тем, что среди этих мелких была и дочка убитых им журналистов. — Куда там они сныкались, я ещё попробую узнать среди… А, забейте! Мои проблемы. С Вороном я надеюсь ближе к середине зимы встретиться так или иначе — в зависимости от того, как именно он отреагирует на приглашение. Что до остальных…       — Тут могу пояснить и я, — впервые за весь разговор подаёт голос Хозяин. Слова низким рокотом, который ни капли на самом-то деле не вяжется с его внешностью, которую Хозяин, впрочем, предпочитает не светить понапрасну, что Жак горячо одобряет. — Саманта — действующая участница библиотекарей. А вторая сейчас работает под началом всем вам известной Нелли.       — И я могу с ней поговорить?! — Жак подаётся вперёд всем телом, едва не падая с начавших осыпаться каменной крошкой перил. Из всех присутствующих отшатывается только Кот, у которого значительно меньше опыта общения с Жаком. Остальные просто либо фыркают, как Смерч, играющий сейчас с выкидным ножиком — Жаку даже не нужно смотреть на него, чтобы увидеть памятную гравировку на лезвии… — либо показательно игнорируют выходку. Это… это так привычно, что Жак чувствует, как его отпускает. Всё то напряжение последних недель, когда он едва ли не перетряс дно и прилегающие к нему районы в поисках беглецов, едва не свёл с ума несколько людей и всё это с почти нулевым результатом, сейчас разом сходит на нет. Жак перетекает на пол прямо в небольшой сугроб, чуть изменив тело так, чтобы было комфортнее. — А…       — Не в своём облике, Псих, — строго замечает на это Дагри. Жак поворачивает к ней голову и изгибает левую бровь. Неужели Змея и вправду думает, что он настолько идиот, чтобы так палиться? — Просто напоминаю. А то тебе твоя заинтересованность вполне может остатки крыши снести.       — Да я…       — Хочешь сказать, что всего лишь интересуешься тем, как они втроём сбежали у тебя из-под носа? — ехидно интересуется Хозяин под аккомпанемент смешков Смерча и присоединившегося к нему Кота. И приходится приложить массу усилий, чтобы сохранить хотя бы внешнее спокойствие, когда слышит, как Дагри в совершенно несвойственной ей манере шепчет: «А мальчик-то влюбился!». Ну, вот и что прикажете делать? Дать той повод считать, что она угадала? Не… Хотя Жак и сам не уверен в том, по какой именно причине хочет продолжить обещание с блондиночкой. Хотя верить в то, что это влюблённость? Пфе!       — Ладно, — Смерч втыкает нож в камень, который совершенно неудивительно для Жака плавится под этим прикосновением. Если вспомнить, как он сам не мог неделю затянуть рану от этого ножа, то… — Что с тем пацаном, которого вы, Хозяин переправляете ко мне? То, что у него бешеный потенциал, я вижу даже при том, что он в отключке, но… собственно, почему он в отключке? — Смерч чуть наклоняется, чтобы поднять какой-то заинтересовавший его камешек, и солнце отражается от бритой головы, покрытой сейчас частично металлом, который вплавлен в кожу. Жак перестраивает сетчатку глаз, снижая чувствительность, как и в тот раз, когда он общался с директором. Хотя теперь приходится убирать восприятие значительно больше — слишком яркое сегодня солнце. В особенности здесь, в Старом городе. И слишком белый снег… неуместный здесь, если уж на то пошло.       — Потому что не только я тут не вижу берега, — пропевает Жак, кивком головы указывая на скривившегося Кота. — Кстати Кот…       — Да, — передёргивает плечами Кот, стараясь выглядеть безмятежным и вообще — образцом воспитанности и… прочего. Получается у него не очень, но сейчас Жак бы поставил ему не меньше восьми баллов по десятибалльной шкале. За старание. — Возвращаясь к мелким, как их обозвал уважаемый всеми нами Псих, — Кот великолепно игнорирует смешки со стороны Смерча и Хозяина. Сам Жак же театрально раскланивается. — Эмма перетряхнула вещи как сбежавших — увы, те успели забрать всё, что могло бы представлять ценность, так и вещи Ника. Среди которых нашла съёмник. Учитывая, что Псих, — на этот раз Кот опускает эпитеты, указывающие на уважение, — упомянул, что Ник и его сбежавшая сестра являются детьми убитых им журналистов, мы предположили, что съёмник может принадлежать их родителям. Одному из родителей, учитывая то, что я успел узнать про Ковалёвых за это время. Правда, ни я, ни Блез не нашли в нём явной инфы. Только выкупленную бессрочно комнату в иллюзории. Но внутри пусто. То ли она недоработана в принципе, то ли не хватает соответствующего ключа…       — Который вполне может быть на втором съёмнике? — уточняет Хозяин. Жак прикрывает глаза, давя желание сорваться и запустить что-то или кого-то куда-нибудь в дальний полёт. Потому что после последнего срыва у него исчерпан лимит на подобные выходки. Как минимум, до весны. При условии, что дело с Вороном, которого, если быть честным с самим собой, хочется просто удавить, а не выстраивать сложные планы для возвращения в семью, которой они все являются, окончится успешно. Хозяин откидывается на спинку кресла, которое поскрипывает под весом тела, и поднимает ладонь, ловя пролетающие снежинки. Которые и не думают таять несмотря на то, что в пределах террасы установлена комфортная для всех температура… — Твои предложения?       Кот пожимает плечами.       — Установить капкан или следилку в теле комнаты, — жмурится Жак. Перехватывает взгляд Кота и широко улыбается. Кот демонстративно поднимает глаза к потолку, на котором местами сохранились фрески из периода, когда здесь жили те, кого сейчас не принято вспоминать. — Или и то, и другое. Хозяин? Я могу заняться этим прямо сейчас! — восторженным тоном сообщает Жак. И с удовольствием ловит взгляды, в которых читает отвращение — маска, за которой сегодня прячется Дагри, ни капли не мешает — и насмешливое одобрение, что, в принципе, от Смерча и стоило ожидать.       — Этим я займусь самостоятельно, Жак, — мягко возражает Хозяин. Жак пожимает плечами. Если тому хочется, то… тем более, что, если подумать, при его роде занятий это будет даже просто. — С тебя — спуск в нижние области. Плюс — контроль ситуации с Вороном… не кривись. Ты сам на это подписался.       — Хозяин… сейчас я хочу убить его так, чтобы он собственный кишки жрал, — грустно сообщает Жак. И даже не играет. Ему и правда не доставляет радости осознание подобного желания по отношению к тому, кто всё его детство был недостижимым идеалом. Он скользит взглядом в поисках якоря для собственной психики, которая грозится сейчас пойти вразнос. Разумеется, его остановят — в тех, кто находится с ним на террасе, Жак ни капли не сомневается — но будет неприятно и… Он сталкивается с посерьёзневшим Смерчем и криво усмехается. — Так что по пацану? Дагри, конечно, держит его в коме до поры, до времени, но… Я ни капли не сомневаюсь в его способностях, но в том состоянии, в которое он съехал в тот момент, когда Кот его выключил, проку будет ноль.       — А! Так это над ним эттре Змея поколдовала? — расцветает улыбкой Смерч, вытаскивая нож их камня и принимаясь крутить его между пальцами. — Моё почтение, эттре! Вы как всегда превосходны. Что за состояние? Что я пропустил в моём любимом Доме?       — У Ника, — Кот кривится при произнесении имени, и Жак сам с собой спорит, чем его отношение вызвано. Неприятием пацана как такового или тем, что тот спровоцировал его срыв. Ох, да! Не только сам Жак отличился на ритуале! Просто разрушения, которые создаёт он сам, как правило, затмевают творчество прочих. Хотя он ни капли не сомневается, что хозяин помнит и об этом. Не может не помнить. — У Ника помимо чувствительности к силе города ещё откат за клятву, которую я стребовал с этой компашки, чтобы избавить себя от лишних трупов и не дать им совать нос куда не просят… как показала практика, некоторые считают, что достаточно изворотливы, чтобы обойти условия клятвы. Хотя мне странно, что откат пошёл на того, кто не принимал прямого участия в клятве, и не был инициатором её нарушения.       — Чувствительность, Кот, — легким тоном поясняет Смерч. — Она перетянула на себя эффект. Значит, личность стирается? — уточняет он. — Прекрасно. Тогда ему и правда сейчас прямая дорога ко мне. Насколько итоговая личность должна отличаться от эталонной?       Посиделки заканчиваются, когда сумерки сковывают время в Старом городе. Жак скользит по верхнему пути, легко перескакивая с одной крыши на другую, пусть даже те обледенели настолько, что приходится отрастить на ногах когти, чтобы не свалиться вниз. Он с горечью отмечает в который раз, насколько штурм тогда искалечил его дом. Чтобы сейчас найти хотя бы одно целое здание, придётся приложить столько усилий, что…       Жак добирается до Галереи Гротов, где когда-то жил он сам и его родители. Некоторое время нерешительно — каждый раз, приходя сюда, Жак чувствует робость — топчется на пороге. Сделать шаг внутрь уже давно лишь в его воспоминаниях живущего дома сложно настолько, что впору самого себя за руку тащить.       Это так жалко! Видел бы его сейчас кто-то… нет, Жак ни капли не сомневается в том, что его бы поняли — в конце концов, тут у каждого, кто пережил этот ад, схожая история — но он не желает разделять эту боль ни с кем. Разве что… браслет жжёт карман, умоляя прикоснуться — Жак старается держать руки подальше от куртки.       — Я помню. Я верю. Я иду.       Ритуальная фраза тех, кого первый Хозяин лично отбирал в особый отряд, теперь приобрела достаточно специфические смыслы. Жак усмехается, оставляет на по странной прихоти мира сохранившемся обеденном столе собранный по всем правилам языка цветов букет, выражающий скорбь, любовь и обещание быть тем, кем он является, и проваливается в нижний мир, чтобы вынырнуть из него где-то неподалёку от «Погребка», над которым проживает Ворон.       Нет, он не планирует сейчас заявляться к нему, но… Сжиться с мыслью, что тот должен остаться в живых, как-то всё же надо.