Когда ты исчез

      Считается, что когда возвращаешься в родные края, после долгого отсутствия — все будто уменьшается в размерах, но его улица выглядела просто свихнутой.       Пока Тобирама доехал до гостиницы, он уже был осведомлен, что у Анко пятеро детей и корма шириной с автобус. И что она не то чтобы шлюха, но ведь надо было как-то содержать свой выводок.       И что в 36 доме — опять беспорядок, полиция приезжала, но так никого и не арестовала.       И что у соседей из 5 дома украли лодку.       А в доме номер 16 родные дети выселили отца в дом престарелых.       А в 9 доме кто-то завел бойцовскую собаку, что теперь мимо него спокойно ни пройти не проехать.       Тобирама не был здесь почти пятнадцать лет, и успел позабыть, что в этом районе Конохи — сплетни это спорт, поднятый до олимпийских высот. И теперь они лились к нему со всех сторон. Ведь несмотря на долгое отсутствие, для старожилов он свой. Тобирама был уверен, что они до сих пор видели перед собой не солидного мужчину под два метра ростом, а щуплого пиздюка с велосипедом, который раньше гонял по этой улице.       Он вышел из машины и огляделся. Пару домов неплохо отремонтировали — вставили стеклопакеты и выкрасили в пастельный цвет с нелепым закосом под старину, но большинство осталось без изменений. Взгляд наткнулся на дом номер 16 — там заметно освежили крышу новым слоем дранки и обнесли участок забором. Все остальное осталось как во времена его детства. Даже крыльцо и ступеньки не перекрасили: Тобирама был уверен, что на нем сохранились отпечатки от их задниц, ведь на нем они собирались почти каждый вечер.       На мгновение он снова ощутил атмосферу того летнего вечера. Вкус жеваной травинки во рту, запах его собственного свежего пота. Пузырьки лимонада в бутылке, колышущееся на веревках выстиранное белье.       Стук распахнутого окна заставил всех вскинуть головы.       — Хватит торчать на крыльце! Я запираю дверь! Если сейчас же не зайдете, спать будете где сидите!       В это же мгновение на дороге со стороны 36 дома появляется неясный силуэт, зовущий ребят домой. На уговоры посидеть еще 5 минут следует неизменный ответ:       — Быстро, блядь!       Он отчётливо вспомнил те тягучие летние сумерки. Слышал стук футбольного мяча, посвист скакалки и крики: «Раз! Два! Три!» Бледные «татуировки» на телах братьев: молния, веточка, огонек — все, как обычно, когда наклеишь на кожу вырезанную из пластыря картинку, а солнце позолотит вокруг нее загаром.       На одну сумасшедшую секунду Тобирама обрадовался, что приехал. А потом вспомнил, что это классическое лето во всем его великолепии — было последним в жизни его братьев. И что только ему проходящий тогда август, позволил посмотреть в лицо взрослой жизни, которая изменилась навсегда.

***

      Когда бросают относительно новый и пригодный для жизни домик, это подразумевает некое противоестественное событие, необратимое и острое, как гильотина. Первое время, глядя на эти стены, у Ханзо возникало тревожное чувство, что все не так, и он не должен здесь быть. Но постепенно, занявшись ремонтом, это ощущение притупилось. И все же, он до сих пор не мог назвать это место «домом». Как будто часть него никак не смирится с тем, что он сменил мегаполис на такую глушь.       Добираться сюда удобнее всего на внедорожнике. Вокруг фермы, на весь поселок только один магазин, из развлекательных заведений — паб на окраине, в котором собираются местные и проезжающие мимо дальнобойщики.       До ближайшего города — 40 километров, и тот представлял собой унылое место с провинциальной застройкой.       Ханзо купил дом вместе с участком за бесценок — владельцам недвижимости не терпелось избавиться от него поскорее. Деньги позволяли ему нанять рабочих, но он предпочел заняться ремонтом самостоятельно. Все лето он разбирался с водопроводом и примыкающим к дому коммуникациями. Когда пришел черед отделки внутренних помещений — наступила осень. Холода в этих местах приходят рано, не то, что в городе. Приоритетной задачей стало восстановление камина и дымохода, с которой он надеялся сегодня покончить.       Когда он спустился с крыши — почернели не только его руки от сажи, но и небо над головой. На сегодня хватит.       Он устроился на крыльце с банкой пива и, после некоторых колебаний набрал знакомый номер.       — Привет, — у сына преувеличенно бодрый голос. — Как идут дела с ремонтом?       — Сегодня весь день сражался с печной трубой, — Ханзо в красках расписал, как выудил из дымохода целую кучу мусора: какая-то птица или зверь обустроили там гнездо. Сын засмеялся, а когда смех стих, он не знал, что еще сказать. Ханзо с радостью придумал бы что-нибудь полезное, но почти все его методы добавлять людям разговорчивости выработаны для случаев, имеющих с этим мало общего.       — Рад, что все в порядке, — донеслось в трубке после неловкой паузы. — Пап, я не могу сейчас долго говорить, — виновато добавил он. На заднем фоне слышались веселые голоса, шум работающего телевизора.       — Конечно, — с пониманием ответил Ханзо. — Поговорим в другой раз.       Он отложил телефон в сторону, и невидящим взглядом смотрел во тьму осенней ночи, на разбросанные тут и там желтые прямоугольники окон. Несмотря на состоявшийся звонок, они вообще не поговорили: вышел сплошной воздух и перекати-поле, ничего осязаемого. Пока Яхико был совсем крохой, он трусил рядом с ним, держа за руку, и рассказывал все на свете, хорошее и плохое, все шло прямиком из его сердца на язык. Ханзо не мог вспомнить момент, когда все это изменилось.       Под окнами кухни затрещали кусты, а потом все стихло. Ханзо прислушался. Он жил недалеко от леса и иногда, по изумрудным холмам оттуда спускалась какая-нибудь облезлая лиса, позабывшая, что дом больше не пустует и не является частью ее лесной территории.       Вот только едва ли лиса наделала бы столько шуму. Он подождал немного, давая возможность показаться ночному гостю, но к террасе так никто и не вышел. Ханзо медленно направился к стене кухни. Он никого здесь не опасался, но неожиданности не любил.       Около дома было пусто. Несколько веток на кусте сломано, трава примята — несомненно, тут побывал человек. После прошедшего утром дождя земля все еще была влажной, и хорошо сохраняла чужие следы. Ханзо посветил фонариком себе под ноги. Все это было предельно глупо, и в голове назойливо гудела мысль, что он не на месте преступления. Что он в отставке, что не нужно искать улики того, что кто-то проник в его владения… Вот только легавому чутью не уйти на покой.       Протектор обуви отчетливо виден, он был совсем свежий. В два раза меньше его собственной ноги — отпечаток определенно оставлен ребенком. Ханзо нахмурился.       Дети, если им по приколу лезть на рожон, заявляются ватагой, они наглые, накрученные своей же дерзостью, как кофеином. Если им хотелось поприветствовать чужака — то уже давно бы измазали говном дверь или разбили ему пару окон. Здесь же шкет сидел, затаившись, выжидал, наблюдал за ним. Этот малой не развлекался. У него тут была цель.       Он еще вернется.

***

       Первое, что Мадара видел каждое утро — сверкающие под рассветным солнцем золотистые блики на воде и длинноногие птицы, скачущие по песку. Они жили совсем недалеко от реки — короткая пробежка босиком по осыпающимся песчаным дюнам между зарослей тростника — и они на пляже.       Летом, когда стояли особенно жаркие дни, они и другие семьи могли провести весь день на берегу. Это было время, когда мама сидела у отца на коленях, положив голову ему на плечо, и мечтательно улыбалась, глядя на воду. Он наматывал ее волосы на свою свободную руку, чтобы ветерок не сдувал их в ее мороженое. Мадара с братом весь год ждали, чтобы увидеть родителей такими.       Он вышел из комнаты: на кухне пахло тостами, но Изуна уже ушел, оставив ему пару сандвичей накрытых салфеткой. Мадара взглянул на часы: нормально позавтракать он уже не успеет, но если выехать прямо сейчас — прибудет в управление вовремя. Жуя на ходу, он вышел на крыльцо, в который раз напоминая себе, что нужно покрыть краской кованые перила. Когда они были младше, его двоюродный брат, Обито, разбил ему голову на этом крыльце.       Потом Мадара его перерос и у Обито тоже остались шрамы.       — Слышал последние новости? — пожилая соседка выглянула из-за ограды. — Тобирама Сенжу вернулся! — она сделала паузу, позволяя Мадаре отреагировать. Тот лишь стал жевать медленнее, никак не выдавая своей заинтересованности.        Мадара никогда не осуждал сплетни, наоборот, он почитал их всей душой. Из уст в уста на этой улице передавали немало интересного о жизни ее обитателей. А в его работе — информация это оружие, грех им пренебрегать. Его семья тоже неоднократно становилась предметом обсуждений, но он относился к этому философски: это равноценная плата за то, чтобы быть в курсе всех происходящих событий. Даже если ему случалось уезжать, возвращаясь, он всегда был уверен — он ничего не пропустит.       — В родительский дом не поехал, — пожилая дама сокрушенно покачала головой. — Хоть бы в порядок его привел, наследство как-никак! Он что, так и собирается жить в «Речной жемчужине»? — так называлась единственная гостиница в этом районе города.       Мадара не стал говорить, что у Тобирамы есть полное право игнорировать приходящую в упадок недвижимость, равно как и не иметь желания там останавливаться. Если бы его родных убили в этом доме, он бы тоже не испытывал к нему теплых чувств.       Женщина призывала его к ответу, памятуя о том, что они дружили в детстве. Хотя, «дружили» — это громко сказано, скорее, находились в одной компании. На Киригакуре-стрит проживало мало семей с детьми, и появление еще одной, взбудоражило всех соседей.       Он хорошо помнил день, когда к дому № 19 подъехал большой, нагруженный грузовик. Киригакуре-стрит возбужденно гудела, всем соседям не терпелось составить он новых жильцах первое впечатление. Мать тогда вышла на крыльцо, она курила, прислонившись боком к перилам, глядя на выходящих из машины людей. Мадара стоял с ней рядом, но не из желания поглазеть на новых соседей, а чтобы поддержать ее — они с отцом только что поругались.       — А я не поняла, сколько у них детей? — Наори наклонилась вперед, сощурившись, пытаясь разглядеть снующие вокруг грузовика мальчишечьи силуэты. Ворот ее халата опасно распахнулся, сила тяжести тянула ее пышную грудь к земле. Мадара стыдливо отвел глаза в сторону.       — Четверо! — Изуна тоже вышел к ним, и стоял рядом, вцепившись в прутья лестницы, раскачиваясь на пятках.       — Господь им навстречу! — мама охнула, и ухватилась за перила. — Ой, аж низ свело, — она, поморщившись, выпрямилась, поправила халат на груди. — Четверо детей, боже!       Под халатом был скрыт шрам от кесарева сечения, рождение брата далось ей нелегко. Отец хотел еще одного ребенка, но мама была против. Из-за этого у них тоже периодически вспыхивали ссоры, которые заканчивались тем, что мама приходила спать к Мадаре в комнату.       Она снова затянулась, думая о чем-то своем. Потом помахала перед лицом ладонью.       — Идите в дом, — мама взъерошила Изуне волосы. — А то отец опять скажет, что я травлю вас дымом, — она усмехнулась, вспоминая лицо Таджимы, когда он начинал ее отчитывать.       Из-за ее привычек родители тоже ссорились, но Наори упрямо не желала расставаться с сигаретами.       Изуна сжал ладонями горло, и, высунув язык, изобразил смерть от удушения. Мама сделала вид, что сейчас шлепнет его по заднице, и тот, смеясь, убежал внутрь кухни.       Мадара продолжал наблюдать, как-то появляются, то исчезают в открытых дверях детские фигуры. Отец семейства закупорил дверной проем с большой коробкой в руках.       Ветер дул по траве шепотом дождя.       Киригакуре-стрит была по-будничному деловита.       А Мадара испытывал странное чувство тревоги, глядя на это семейство. Он не мог себе этого объяснить, но отчетливо чувствовал — что-то не так.

***

      Если номер отеля, в котором он остановился, представлял собой комнату, обставленную по каталогу из ИКЕА, то местное полицейское управление было отремонтировано до тщательной безликости. Оно смахивало на обычную контору — столы за перегородками, люминесцентные лампы, серый ковролин, стены, покрашенные именно так, как принято в государственных учреждениях.       Зато снаружи здание осталось нетронутыми: красный кирпич и мрамор, в детстве, оно напоминало Тобираме замок. Когда-то давно здесь заседал местный парламент, а теперь историческое здание было отдано под нужды полиции.       — Меня зовут Теруми Мей, — представилась ему высокая женщина с копной огненно-рыжих волос. — Буду рада поработать с вами.       Они обменялись рукопожатиями, Тобирама хорошо скрыл свое удивление: на месте шефа отдела убийств он ожидал увидеть совсем другого человека, но никак не ее. И все же, несмотря на модельную внешность, раз эта женщина заняла такой пост — недооценивать ее определенно не стоило.       Мей принялась знакомить его с коллегами, на ее лице застыли улыбка и то самое выражение, которое менеджер по работе с персоналом назвал бы «подходящей к случаю эмапатией».       — Это наш техник… это сотрудник ЭКЦ… — имен Тобирама не запоминал, эти люди его не интересовали. — Это Сарутоби Хирузен, — молодой парень явно смутился, когда взгляд Тобирамы остановился на нем. Лет 25, похоже, его в первый раз назначили на столь серьезное дело. — Я выдернула его из патрульных, но он быстро учится, — Мей ободряюще похлопала его по плечу. — Надеюсь, вы поладите.       Значит, стажер. Юный Сарутоби Хирузен был в команде всего пару дней. Многие не любят натаскивать новичков, но сейчас Тобирама не видел в этом проблемы — этот парень именно тот, кто ему нужен. Один из плюсов выпаса новичка заключался в том, что он избавит себя от кучи хлопот: ему не придется притираться и играть в эти игры — «нет вы-нет-только-после-вас». У каждого детектива свой подход к делу, из-за чего неизбежны споры, как известно, два медведя в одной берлоге не живут. Стажер если правильно с ним обращаться, будет тормозить его куда меньше, чем более опытный коллега.       Он прибыл сюда, чтобы руководить следственной группой, в которую, помимо него, входило 5 человек. Четверых он уже увидел, а вот пятый не потрудился приехать вовремя.       — Почему Учиха опаздывает? — Тобирама обвел взглядом собравшихся, все растерянно переглянулись.       — Я сейчас ему позвоню, — произнесла Мей тоном, предвещавшим хороший выговор.       Едва она поднесла телефон к уху, как, на пороге возник Мадара.       — Извините, я задер…жался, — он и Тобирама стакнулись взглядами.       Тобирама застыл. С момента их последней встречи Мадара стал гораздо выше и шире в плечах, но на мгновение он будто увидел подростка, с которым расстался в том роковом августе. В свете ламп глаза Мадары казались огромными, непроницаемыми и цепкими. Тот вихрастый подросток со смеющимися глазами из-под смоляной челки будто хотел заявить: «Да пошла она, эта чертова работа, давай вообще забудем, что мы взрослые, и пойдем на пляж».       Тобирама справился с наваждением и холодно произнес:       — Еще раз опоздаете — будете отстранены.

***

      Он поставил перед ней дымящуюся чашку с чаем. Она, наконец, согрелась и перестала дрожать. Над столом висела семейная фотография: пляж, трейлер, улыбающиеся дети и их счастливые родители.       — Глядя на такие снимки, я иногда начинаю думать о том, что завести ребенка — не такая плохая идея, — она глотнула чай и поморщилась: он забыл добавить сахар. При мысли, что однажды она заявится к нему на порог беременной, он похолодел.       — Не всем стоит заводить детей, — сдержанно ответил он.       — Считаешь, я стану никудышной матерью? — недовольная гримаса была притворной, однако блеск в ее глазах предупреждал, чтобы он вел себя осторожно.       — Я считаю, что торопиться не стоит, — уклончиво ответил он, избегая ее взгляда. — Ты бы хотела снова отправиться туда? — он указал взглядом на семейную фотографию. — Мне казалось, что на море ты была счастлива…       — Я помню, что это был отстой. Жуткое место. Мне все время казалось, что пески пялятся на меня и что-то ползет по шее, — она хлопнула себя по шее сзади: злое, рефлекторное движение, которое заставило его вздрогнуть. — Все эти странные звуки непонятно откуда, ветер царапал мне волосы. Не хочу снова оказаться там!       Сестра так отзывалась о любом месте, которое сначала манило ее, и она сутками твердила, что им необходимо поехать именно туда. Но стоило оказаться там, где ей хотелось, как ее накрывала апатия и она бродила по дому, будто холодный сквозняк.       — Я знаю, куда нам нужно отправиться, — она вытащила из сумочки помятую страницу, вырванную из какого-то журнала. — Вот! — торжествующе произнесла она, показывая ему небольшой поселок на фоне гор. — Я уверена, что именно здесь…       Ее брат не сдержался, и устало прикрыл глаза.

***

      Дождь заливал стекла, Мадаре казалось, будто они находятся под водой. Он сидел рядом на пассажирском сидении, не скрывая своего недовольства.       — Обязательно было говорить это при всех? — его до сих пор коробило от замечания, сделанного Тобирамой на общей встрече.       Тот на него даже не посмотрел. Он следил за стрелкой навигатора, которая должна была привезти их к городскому моргу. Если бы Мадару пустили за руль, он бы давно довез их до назначенного места, но теперь у него не было настроения помогать Тобираме ориентироваться среди перестроенных улиц.       — Почему ты до сих пор рядовой офицер? — спросил Тобирама, глядя на дорогу. — Не хватило запала подняться выше?       Первые секунды Мадара ощетинился, он отвык от таких прямолинейных людей в своем окружении. В юности Тобирама непременно б его довёл. Но сейчас скорее ад промерзнет, чем он пойдет у него на поводу.       Люди вроде Тобирамы — те, для кого собственное мнение о других намного важнее того, что другие о них думают — всегда внушали ему жуткую неуверенность в себе. На мгновение ему стало паршиво, что он не соответствовал его ожиданиям, и собственным представлениям об успешном взрослом, которого воображал в детстве.       В то лето, прежде чем они расстались, юный Мадара был другим. Энергичным, бедовым, он хватался за каждую возможность посмеяться или рискнуть. Напора в нем было столько, что он мог прошибать каменные стены. Когда устраивали соревнования по скалолазанию у них в школе, он потягался с Майто Гаем, победил его три раза подряд, хоть тот и был старше и вдвое больше. Мадара играючи поднимался по отвесной стене с деревянными зацепами — вот как сильно ему хотелось, чтобы Тобирама Сенжу, стоящий в толпе учеников внизу, ему просто поаплодировал.       А потом этот парень исчез, затерялся во времени, прислав вместо себя нынешнего Мадару. Смерть матери, пьянство отца, болезнь брата — все это поубавило его пыл, и свело притязания к жизни к минимуму. Неожиданно, Мадару посетило мощное чувство, словно паводок, и столь же опасное: рассказать обо всем Тобираме. Они ведь знакомы с детства, они смогут снова найти общий язык. Они снова будут гулять по пляжу или около кромки леса. Сидеть на лестнице возле дома с чувством, что у тебя есть друг, надежный как скала. Картинка была настолько реальной, что об нее хотелось погреть руки.       Мадара крепче стиснул пальцами рукав рубахи. Тобирама — не любитель задушевных бесед, а после того, что случилось с его семьей, его будто перемкнуло. Он не дал ему спуску за опоздание, ждать от него понимания или сочувствия явно не стоило. Поэтому он промолчал, обо всем, что хотел сказать, ответив размытое:       — Как-то не сложилось.       Тобираму ответ, ожидаемо, не впечатлил, впрочем, едва ли он ждал от него откровенности. И все же, Мадара не мог не оставить за собой право на ответный выпад:       — А ты почему вернулся? Ты же лейтенант уголовной полиции Ивагакуре, ты поднял им раскрываемость чуть ли не до 100%! На тебя весь департамент молился, перед твоим кабинетом с именной табличкой наверняка очередь из подхалимов и жополизов выстраивается. Что ты забыл здесь, в нашей дыре?       Мотор стих, машина остановилась перед серым, непримечательным зданием. Лицо Тобирамы ничего не выражало, и Мадара обманчиво решил, что тот проигнорировал его браваду.       — Мое имя стерли с той таблички, едва за мной захлопнулась дверь, — Тобирама вышел из машины под дождь, ничего больше не сказав.

***

      Грач висел на ветке вниз головой, чтобы посмотреть, как выглядит мир из этого положения. Ханзо наблюдал за ним из окна спальни, ощущая, как сквозь стекло просачивается в него холод. Зимой тепла камина точно будет недостаточно, чтобы обогреть дом, придется покупать радиатор. Он высыпал остатки недоеденной яичницы на пень, торчавший у него во дворе после спила высохшей яблони. Стая грачей, гнездившаяся неподалеку от его дома, непременно склюет неожиданное угощение.       «Торговые ряды» — единственный магазин в деревне, представлял собой длинное, как кишка здание с покатой крышей, отделанное когда-то светлым, а теперь потемневшим от дождей сайдингом. Владелец магазина перестроил конюшню для этих нужд, грамотно вложив каждый ре.       Внутри магазина, по левую руку находились продовольственные товары, которые не производили на местных фермах. По правую — бытовая химия и разные полезные в хозяйстве мелочи. Ханзо подозревал, что радиатора он здесь не найдет, но его покупка была лишь предлогом, чтобы прийти сюда.        — Да потому, что в этом суть всего вашего поколения, — Какузу, владелец магазина, сверялся с накладными, облокотившись на стойку, — твоего и Дейдары. Никогда не сидели на мели, не видели страну в кризисе. Вы даже не смекнете что к чему, начнись он у вас на глазах!       — Ой, хватит тебе, — губы Хидана расползлись в улыбке. — Все мелкие так промышляют, че, из-за этого разорился теперь? — он усмехнулся.       Хидан был водителем, его грузовик, который доставил в магазин необходимое, стоял припаркованным с торца здания. На вид он был не старше Яхико, и куда более легкомысленным, чем его сын.       — Давай, порассуждай мне тут, — огрызнулся Какузу, оставляя на бумаге размашистый росчерк. — Посмотри на своры детей в неблагополучных районах — безмозглые, расторможенные, как бабуины, они ищут выход для агрессии. Посмотри, как подростки закатывают истерики с воплями и топаньем ногами, когда в кои-то веки не получают желаемое сию секунду. Все, что мешает им превратиться в животных — давно размыто, когда это поколение начнет руководить нашей страной — все скатится к пропасти!        Ханзо сделал вид, что заинтересован разложенными на полках лампочками, не решаясь встревать в дискуссию. Спорщики заметили его и замолчали. Хидан забрал подписанные бумаги, натянул кепку на голову.       — Старик сегодня не в духе, — произнес он, проходя мимо Ханзо. — Какой-то шкет спер у него пачку печенья, вот он все утро теперь и бугрует, — смех.       — Хидан! — в голосе Какузу скользнули опасные интонации, и тот ускорил шаг. Остановился перед дверью, и помахал на прощанье рукой.       — Не слушай Хидана, он горазд языком чесать! — Какузу уселся за кассой. Все местные были на короткой ноге, и обращались к друг другу на «ты». Ханзо не скоро к этому привыкнет, но с Какузу ему было легче всего построить общение. Они были примерно одного возраста, и в целом, их взгляды на жизнь совпадали. — Ты что-то конкретное ищешь?       — Да вот, обогреватель на зиму нужен, — ответил Ханзо как можно непринужденнее. — И часто у тебя тут подворовывают? — он не сдержал улыбку.       — Случается, — Какузу недовольно поджал губы. — Сегодня они таскают сладости, а завтра придут и вскроют кассу!       — Подростки? — с сочувствием спросил Ханзо. — Я сколько тут живу — ни одного ребенка в округе не видел.       Жил он тут всего ничего по местным меркам — четыре месяца. Слишком мало, чтобы его сочли здесь за своего: ему предрекали скорый отъезд из-за надвигающиеся зимы. Городским не нравится холод, им непривычен их образ жизни — весь поселок будто впадает в спячку.       — У всех уже дети взрослые, в город давно уехали, — отмахнулся от него Какузу. — Есть тут один — ни к уму, ни к сердцу. Когда-нибудь доиграется, я его здесь поймаю! — его глаза недобро сверкнули.       — А что родители? — осторожно поинтересовался Ханзо. У его ночного гостя начали вырисовываться отдельные черты.       — Да какие там родители, — Какузу покачал головой. — Мамаша — во, — он покрутил пальцем у виска, — три месяца назад утопилась. А отец с горя запил, так и не просыхает.       На улице заурчал мотор — Хидан уехал. Ханзо подумал о ночном госте. Картина складывалась неутешительная.        — На счет радиатора, — Какузу обвел взглядом полки. — Я, конечно, могу заказать, но тебе проще самому за ним в город скататься. Сезонные товары тут не в ходу, сам понимаешь, — Ханзо кивнул.       Он взял набор базовых продуктов, чтобы порадовать Какузу небольшой выручкой, и покинул магазин.       Во время ремонта Ханзо часто отлучался из дома, мальчишка мог его благополучно обчистить несколько раз. Его интересовали не хранящиеся в доме вещи.       Но что же тогда?..

***

       — Ты уже бывал на вскрытиях? — спросил Тобирама у прибывшего на патрульной машине Сарутоби Хирузена.       Они стояли в приемной морга и ждали, когда медэесперт соизволит уделить им время.       — Нет, — тот явно смутился. На парне дешевая белая рубаха, которая насквозь просвечивалась, и галстук, явно кем-то подаренный. Одним глазом он словно высматривал опасность, а другим — все, что не прикручено. Дорогие вещи нужно уметь носить. Этот галстук на Хирузене казался краденым. — Но я видел трупы, — поспешил добавить он, чтобы не дай бог не прослыть неженкой и размазней. — Я почти год проработал в дорожной полиции, и присутствовал на местах аварий…       — Ясно, — перебил его Тобирама. — Ничего ты не видел. Ты просто невинный ягненок. Конечно, это не круто, когда какой-то пьяный мудак не сбавляет скорость и сбивает на смерть старушку, но это все мелочи. Смотреть на труп той же старушки с разбитым черепом, зная, что какой-то ублюдок долбил ее головой о стену, пока она не перестала дышать — совсем другое. Пока что ты имел дело только с несчастными случаями, а теперь сможешь взглянуть на то, что люди творят друг с другом умышленно. Это разные вещи, поверь, — стажер молчал, переваривая услышанное. — Я не настаиваю на твоем присутствии, ты можешь подождать здесь, — Тобирама не хотел никого убеждать, а тем более, уговаривать.       Ему важно увидеть тело, поскольку на месте преступления, при первичном осмотре, он отсутствовал. Он хотел составить собственное мнение, до того, как кто-то из коллег, обрисует ему ситуацию. Иначе он увидит тоже, что и они, а ему надо посмотреть на все своими глазами.       Нужно ли это Сарутоби Хирузену — пусть парень решает сам.       — Я пойду с вами, — твердо ответил он после недолгой паузы.       Мадара, куривший на улице, прошел в вестибюль, скользнув по ним рассеянным взглядом.       Он не разговаривал с ним о прошлом, но Тобирама чувствовал, как события пятнадцатилетней давности, нависали над ним, словно грозовое облако. Сочувствующие взгляды местных, их понимающие кивки… все это его раздражало.       Не дай бог кто-нибудь решит, будто случившееся в доме № 19 на Киригакуре-стрит сломало ему жизнь, и он пятнадцать лет жил эдаким трагическим героем, который не в силах избавиться от призраков прошлого и с грустной улыбкой взирал на мир сквозь завесу сигаретного дыма. Произошедшие в то лето события не наградили его ни ночными кошмарами, ни импотенцией, ни патологической боязнью крови, ничем таким, что, будь он героем фильма, привело бы его к психологу.       О случившемся в Конохе он научился думать так, будто это произошло с кем-то незнакомым, и, тем не менее, какая-то часть него навсегда застряла здесь. Пока повзрослевший Тобирама изучал право в полицейской академии и расслаблялся в барах по пятницам, тот мальчик с Киригакуре-стрит все еще мчался по улицам на своем велосипеде, карабкался на стену надеясь догнать проворного Учиху, чтобы услышать его смех, видел, как вихрастые головы братьев исчезали в лесу, как мелькали их загорелые ноги на пляже…       Становясь старше, Тобирама понимал все более отчетливо — из того лета он так и не выбрался.

***

      Когда распахнулись двери прозекторской, в ноздри ударила волна запахов: смесь смерти, холода и едкого спирта, заставляющая все внутри инстинктивно съежиться.       Медэксперт — парень с очками в круглой оправе, который представился им Кабуто, подвел их к столу для аутопсии, на котором лежало накрытое простыней тело.       — Женщина, европейка, возраст от пятидесяти до пятидесяти пяти лет, — начал перечислять Кабуто, откинув простынь. — Насколько я могу судить, очевидные патологии отсутствуют. Она умерла здоровой, уж простите мне этот оксюморон, — уголок его рта дернулся, но он сдержал улыбку.       Даже спустя пятнадцать лет и несколько пластических операций Тобирама все равно ее узнал.       Цунаде Като — одна из совладельцев гостиничного комплекса в Долине завершения лежала перед ними обнаженная на столе для вскрытия. Он запомнил ее смеющейся и особенно веселой, когда от нее тянулся шлейф винного амбре. Летом в гостинице всегда не хватало рабочих рук, поэтому Тобираме вместе с братьями позволялось помогать на кухне или в саду за символическую плату и неограниченный доступ к игровой площадке отеля.       Сейчас… Многие говорят о мертвецах, что они как будто уснули, но то, что все это гонево, Тобирама понял еще в детстве, глядя на лица отца и братьев. Мертвецы не засыпают. Они уходят навсегда, оставив после себя пустые оболочки, которым живые устраивают прощальные церемонии.       — На голове имеется рана, нанесенная до наступления смерти, — любезно пояснил Кабуто, и стажер серьезно кивнул.       Выглядел он бледнее, чем в холле, но держался вполне неплохо.       — Рана нанесена твердым, грубым предметом, плоская поверхность ограничена. Четко очерченные грани и парный разрез мягких тканей, которые мы с вами видим в задней части головы, рядом с макушкой, — ладони в перчатках повернули голову Цунаде на бок, — дают основания предполагать, что рана получена в результате столкновения с острым углом стола, полки, или иным предметом с похожими свойствами. Удар вызвал повреждение мягких тканей и небольшое кровотечение, однако череп остался целым.       — Время смерти? — спросил Мадара, беспристрастно глядя на лежащую перед ним женщину.       — В желудке жертвы я нашел остатки смешанного тяжелого блюда из бобов и мяса, что в среднем переваривается не менее четырех часов, — Кабуто вернул голову Цунаде в прежнее положение. — Отсутствие микроорганизмов и минимальная фиксация трупных пятен в момент обнаружения тела указывает на то, что с момента смерти прошло не менее восьми часов.       — Свидетели видели, что она ужинала в ресторане отеля в шесть вечера, — неуверенно начал Сарутоби, не поднимая взгляд. — Если…       — Она умерла в районе десяти вечера, — закончил за него Тобирама, сделав нехитрые подсчеты на основании полученных фактов. — Причина смерти?       — Как я уже говорил, травма головы не была смертельной, но достаточно сильной, чтобы жертва потеряла сознание, — продолжил медэксперт. — В легких я обнаружил песок и воду, состав которых соответствует водоему, в котором было найдено тело. Смерть наступила в результате закрытой механической асфиксии, или проще говоря — утопления.       — Сначала ее вырубили, а потом сбросили в реку, — подвел Мадара печальный итог жизни Цунаде.       Тобирама бросил на него недобрый взгляд. На миг его охватило желание больше не тревожить Цунаде — оттолкнуть руки медэксперта, заорать этому бездельнику Мадаре, чтобы он валил отсюда. Цунаде и так лишили всего. Кроме смерти, у этой женщины ничего не осталось, так пусть у нее будет хотя бы она.       — Спасибо за то, что уделили время, — сдержано поблагодарил он Кабуто, и направился прочь из прозекторской.

***

      5 сентября, в 6:38 утра недалеко от одного из многочисленных пирсов, разбросанных вдоль Долины завершения, местные рыбаки обнаружили женский труп.       Расследованием занялось местное полицейское управление. Для достижения наиболее эффективных результатов в ходе следствия, в Коноху был направлен опытный детектив из Ивагакуре.       По состоянию на 7 сентября личность жертвы является установленной. Мотивы данного преступления, а также возможные подозреваемые в интересах следствия не разглашаются.       Тобирама отложил в сторону газету — в криминальной хронике о деле, над которым они работали, не упоминалось ничего лишнего. Это хорошо, без пристального внимания прессы работалось куда спокойнее. Вчера, после посещения морга, он до вечера изучал протоколы с места обнаружения тела и опросов свидетелей. Он набросал в своем ежедневнике примерный план действий, по итогам которого он проведет брифинг. Он всегда обожал эту стадию расследования — когда начинались первые обсуждения. Она напоминала ему театральный гул, перед тем как поднимался занавес: оркестранты настраивали инструменты, артисты репетировали свои роли, все ждали сигнала, чтобы приступить к действию и выйти на сцену.       Битком набитый людьми кабинет, бурлящее нетерпение, любопытные, обращенные на них взгляды — Тобирама вспомнил, какими глазами сам смотрел на следователей из отдела убийств. В те времена он, как и юный Сарутоби Хирузен, тоже был мальчиком на побегушках и молился, чтобы его взяли в такое дело, как это. Острое, бьющее через край, почти невыносимое желание действовать — вот что он тогда испытывал.       Ему казалось, будто следователи, многие из которых были старше него сейчас — принимали всеобщее восхищение с холодной отстраненностью. Сам он никогда не любил находиться в центре внимания, но теперь понимал, почему эти люди вели себя так.       Они привыкли к этой работе, так же, как и он сейчас. Обросли профессиональной броней, от которой отскакивали все эти людские страсти и просто делали то, что должны.       Его профессиональная броня дала трещину. Уйти в отставку или перевестись — Тобирама выбрал второе, поэтому оказался здесь, недалеко от улицы, где провел свое детство.

***

      Тобирама подъехал к дому №16 — раз уж они вместе работают над этим делом, он не позволит Учихе опаздывать и тратить его драгоценное время. Стажер получил от него указания по телефону: он был отправлен опрашивать жителей близ лежащих домов, в том районе, где было найдено тело.       А ему с Мадарой предстояло побывать у Цунаде на работе — в отеле. Как бы ни хотелось Тобираме этого признавать — местный полицейский, с которым они здоровались каждое утро, вызывал у свидетелей большую откровенность, нежели приглашенный из дальних краев чужак.       На пороге его встретил младший брат Мадары. Они стали очень похожи, но в Изуне еще не было той огрубелости старшего, его лицо было мягче, а жесты более плавными. В целом Изуна представлял собой весьма невзрачное зрелище, причем Тобирама уверен, что делал он это намеренно. Подсознательно выбирал невидимый режим, скрывая себя за серой неброской одеждой, чтобы держаться подальше от не вызывающего доверия опасного.       После обмена приветствиями Изуна вернулся на кухню к блендеру, и вновь включил его. Смесь начала вращаться и расплескивается, превращаясь в сопли зеленого цвета, которые медленно стекали по пластику. Похоже, это был его ежедневный ритуал, и Тобирама не смел его прерывать.       Внутри дом заметно освежили ремонтом, Тобирама запомнил его совсем другим. Цветочные обои сменила однотонная, серо-голубая краска, она и современная мебель превратили дом № 16 в еще одно безликое творение из каталога смелых дизайнерских решений.       Он помнил, что комната Мадары была на первом этаже, рядом с лестницей. Приближаясь к ней, он слышал ругань, и недовольное шипение — Мадара с утра был не в духе.       — Твою мать, почему столько швов на штанах?! — в комнате что-то заскрипело. — Да чтоб тебя, я еще больше заломов наделал! А потом будет: «а почему Учиха опаздывает?» — прогнусавил он, передразнивая Тобираму. — А потому, что он не может погладить себе брюки!       Слушая эту браваду, Тобирама невольно вспомнил, как они познакомились. Он с братом возвращался из школы, когда с Хаши поравнялся Мадара, они были в одном классе. Разговаривая с ним, Учиха постоянно его передразнивал, копируя интонацию и жесты, чем жутко Тобираму бесил. Когда он ему сказал, чтобы тот прекратил обезьянничать, Мадара стал передразнивать и его, за что получил рюкзаком по голове. Как ни странно, дело не дошло до драки: Хаширама с Мадарой посмеялись, и с той поры стали закадычными друзьями.       Что в этом было смешного — Тобирама не понимал до сих пор.       — Ай, еще и утюг потек! Изуна! — дверь неожиданно распахнулась. — Где наш старый утюг?!       Они столкнулись в дверях: Мадара, в одних трусах, весь всклокоченный, и Тобирама, непроизвольно зависший от этого зрелища.       За спиной Мадары была та самая комната, какой он ее запомнил пятнадцать лет назад. Современный дизайн интерьера до нее не добрался — во время ремонта закончились деньги, или Учиха сам не захотел ничего менять.       Взгляд цепляется за проплешины на обоях, оставшиеся от выцветших, снятых недавно плакатов. Мишень для дартса — Тобирама так ни разу и не смог попасть в цель.       В гостиной шумно, играла музыка из заставки какого-то сериала. Все прилипли к экрану телевизора: сегодня финальная серия — настоящий подарок ко дню рождения Изуны, из-за которого все здесь сегодня и собрались.       Тобирама стоял напротив стены с мишенью для игры в дартс. Он единственный, кому так ни разу и не удалось попасть точно в центр. Скорее всего, из-за вновь проснувшегося косоглазия, от которого его лечили в раннем детстве, или у него просто «несчастливая рука» — так называли это явление его сверстники.       Он продолжал метать дротики в мишень, дав себе обещание, что не уйдет, пока не попадет в цель. Это же так просто, даже самые младшие справились, а он не смог. Мимо… Мимо… Мимо…       Прошел, наверное, час, но он так и не попал. Рука уже устала, а в глазах начинало щипать от злости и обиды на ситуацию — так глупо проигрывать самому себе.       — Сейчас будет торт, — в комнату заглянул Мадара. — Иди к нам!       Тобирама сделал еще одну неудачную попытку — дротик издевательски пролетел по кривой и вонзился в стену. Возникло желание сорвать эту чертову мишень и разломать на мелкие куски.       — Ты неправильно целишься, — Мадара выдернул из стены синий, потрепанный дротик и подошел к Тобираме сзади. — Вот как надо, — он вложил дротик ему в ладонь, и стал направлять его руку, прицеливаясь.       Мадара был на голову выше, ему уже четырнадцать. Его дыхание щекотало Тобираме шею, от этого он почувствовал, как приподнялись волоски у него на руках. Ему хотелось отпихнуть его, сказать, что он все сделает сам, но они с братьями обещали, что будут вести себя хорошо в гостях, поэтому отец их отпустил. Лучше промолчать и не затевать ссору.       — Вот так, — Тобирама затылком почувствовал, как Мадара улыбался. — Теперь отпускай!       Отпущенный дротик попал точно в яблочко. Хоть это никакая и не победа, он же не сам этого добился, но против воли губы у Тобирамы все равно расползлись в улыбке.       Тот самый «счастливый дротик» он унес с собой.       Мадара шумно выдохнул, гася раздражение.       — Дай мне пять минут, — скороговоркой произнес он и скрылся за дверью.       Когда он вышел снова, полностью собранный, Тобирама коротко кивнул ему:       — Идем.