Когда ты исчез

      Мадара помнил, что когда к ним в дом пришла полиция — все вели себя идеально, будто с этим родились и выросли.       — Это он устроил бардак, вот пусть здесь все и убирает! — Мадара недовольно смотрел на засаленную кухню.       После посиделок Обито и его друзей у них не было времени привести ее в порядок. Изуна оставался в больнице — ему сделали несложную операцию на сердце: пластика одного из клапанов. Больница располагалась в соседнем городе, поэтому они не могли навещать его часто. Из-за переживаний за сына, Наори сама выглядела уставшей и больной, будто ее выскребли дочиста, того и гляди сложится пополам.       — А не надо было стучать Забузе! — окрысился на него Обито, болезненно морщась, дотрагиваясь до шишки на голове. — Мы сами собирались расходиться, а ты!.. — он замахнулся на Мадару.       — Я не стучал, вы сами себя сдали: орали на всю улицу! — Мадара подобрался, готовясь к драке, чувствуя, как внутри закипает злость. Пусть ему тоже достанется, но Обито давно напрашивался на то, чтобы ему врезали. — И вообще, как можно что-то праздновать, когда Изуна в больнице?!       — Заткнись, бля!       — Сам, бля, заткнись!       Наори отвлекалась от созерцания прожжённых сигаретами штор, развернулась, и каждому отвесила по физиономии. Одним движением, да так быстро, что ни тот ни другой не успели отскочить.       — Оба заткнулись, бля, — сказала она, возвращаясь к шторам.       Следующие полчаса они, не произнося ни слова, драили с хлоркой все поверхности, пока мама замачивала шторы в ванной.       Все это время отец беспокойно расхаживал по гостиной. Мадара слышал, как он то горячится, то быстро сам себя гасит. Что-то его тревожило, а чтобы избавиться от тревоги Таджима обычно прикладывался к бутылке. Еще пара часов, максимум к вечеру — он снова напьется. Неожиданно отец вбежал на кухню, впопыхах натягивая на себя новую рубашку.       — Легавые! — пояснил он на удивленный взгляд матери. — У нас во дворе! Хватит тут корячиться! — он вытолкнул их с кухни. — Идите, причешитесь!       Всего через пять минут они уже сидели в гостиной вместе с полицейскими. Наори наскребла по сусекам остатки сил и внезапно стала такой обыкновенной, какой Мадара ее давно не видел: в парадно-выходном платье учтиво предлагала чай и стаканы с водой, смеялась, когда следователь шутил о погоде и дорогах. Остальные, чинно и благородно расселись вокруг журнального столика и, молча, кивали на каждую отцовскую реплику.       Когда легавые ушли, Таджима чуть из штанов не выскочил от восторга, обнимал каждого, кого удавалось поймать, восхвалял их мозги и отвагу, убеждал их, что уж теперь-то все позади и совершенно не о чем беспокоиться.       На следующий день отца допрашивали уже в полицейском участке.       За две недели до этого Мадара встал ночью, чтобы выпить воды на кухне. Окна распахнуты настежь, но облегчения это не приносило: духота в комнатах висела густым, плотным маревом. Старый вентилятор переезжал то в гостиную, то в комнату родителей, а сейчас стоял у Изуны: у того по ночам начиналась страшная одышка. Тогда они думали, что это из-за жары, а не из-за того, что один из клапанов его сердца не справлялся со своими задачами.       — Что это такое?! — шепот матери. Мадара сбавил ход и остановился за дверью, удивленный, что родители до сих пор не легли. Через полупрозрачную дверь гостиной, в грязно-желтом свете торшера, он видел силуэты матери и отца, стоящих вплотную к друг другу.       — Я сделал это для нас! — отец говорил вполголоса. — Ты видела счет за медицинские услуги? Мы в жизни за него не расплатимся!       — Таджима, ты спятил?! А если, — дальше было неразборчиво. — Убери это немедленно! Чтобы я больше не видела этого в нашем доме!        — Дура! — отец громко выругался. — Куда я теперь его дену?! Нужно подождать, пока, — он снова заговорил тихо, Мадара не разобрал слов.       Родители препирались несколько минут, отец вышел из себя, и собирался отвесить матери пощечину, но в этот момент Мадара вошел в комнату, притворившись, будто только что встал.       — Иди спать, сынок, — Наори, натянуто, улыбнулась. Таджима демонстративно взбил кулаком подушку и лег на диван, показывая, что вести дальнейшие беседы он не намерен. Мадара покосился на темную сумку, стоящую у отцовского изголовья. Это из-за нее весь сыр-бор?       Он выпил воды на кухне, вернулся к себе, но так и не лег. Через 5 минут пришла мама, с растрепанными волосами после душа.       — Надо было выбирать тебе отца получше, — она села на постель, и со стоном облегчения откинулась на подушки.       — Нас с Изуной тогда бы не существовало, — ответил Мадара, дергая футболку у себя на груди, пытаясь остудиться. Мама скривилась — ей было весело.       — Да ну, ни одна мать в такое не верит, — Наори перевернулась на бок, и подперла ладонью голову, лукаво глядя на сына. — Твоему отцу я, конечно же, об этом никогда не скажу, чтобы не задевать его чувства, — Мадара не сдержал улыбку, — он у нас жуть какой ранимый. Но ты бы получился точно такой же, с кем бы я тебя ни зачала. Другие волосы, может, или другие глаза, если б я не пошла за чернявого. Такая вот мелочевка. Но ты был бы таким же, тем, кто ты есть.       — У отца неприятности? — спросил Мадара, вспоминая недавно подслушанный разговор.       — Он пытается заработать деньги, — мама вздохнула. — Медицинское обследование твоего брата стоит недешево, у нас сейчас трудные времена. Но ты не переживай, мы скоро во всем разберемся! — она потянулась к нему, чтобы обнять.       Они заснули ближе к рассвету, когда с реки подул свежий ветер. Утром родители вели себя так, будто ночного разговора вообще не случилось. Еще через пару дней в семье неожиданно появились деньги, и Изуна был отправлен в самую лучшую больницу округа.       Улучив момент, пока предки отсутствовали, Обито устроил дома вечеринку для своей девушки и ее друзей, приказав Мадаре «исчезнуть до вечера». После Обито был под домашним арестом, и не знал, что Рин пропала. Об этом ему сообщили полицейские, которые пришли к ним для беседы. Буквально через три дня Изуна, наконец, вернулся домой. А вместе с ним к ним пожаловали и незваные гости.       Когда снаружи вспыхнул свет, мощный, как дневной, и пролился сквозь занавески, Мадара не двигался.       Он сел в постели, прислушался. В доме было тихо. В бело-голубом сиянии комната стала похожа на нечто из кошмаров, знакомые предметы вдруг ослепительно засияли и загудели угрозой. Снаружи все накатывал и накатывал шум моторов.       Мадара вышел в переднюю — там уже столпились родные, гул моторов разбудил всех. Они стояли в коридоре босые и растрепанные, облаченные в то да се, в чем спят. Никто не желал уходить. Вокруг них, в каждый дверной проем, и окно перло бело-голубое сияние.       — Иди сюда, — отец неожиданно потянулся к Изуне, тот испуганно попятился. — Не ной, бля, никто тебе ничего не сделает! — он схватил его за руку, когда тот спрятался за Обито.       — Таджима, отвяжись от него! — зашипела на отца мать, но он лишь отмахнулся от нее.       — Отстань от него, я пойду! — Мадара вклинился между отцом и братом, не понимая, на что согласился.        Отец вытолкнул Мадару перед собой, открыл дверь и встал в проеме.       Мадара прищурился, пытаясь увидеть людей или даже машины, окруживших дом, однако свет слишком яркий, позади него все стирала тьма. Воздух лихорадочно жарок. Рев двигателей стал громче — низкий рокот на всю катушку.       — Ребят, что за дела?! — бодро выкрикнул отец, держа руку козырьком, чтобы прикрыть глаза от лупившего в лицо света. — У вас тут вечеринка, а мне никто не сказал? — у Мадары волосы на загривке стали дыбом, голос папаши совершенно в диком разладе с происходящим.       Неожиданно посреди их пустого двора вспыхнуло пламя. Огонь жадно тянулся вверх из металлической бочки на пару метров ввысь, роняя искры.       — Да хорош уже! — продолжил Таджима, добавив в голос ноты долготерпения и раздражения. — У меня тут дети спят, и вы спать езжайте. Потолкуем завтра, как приличные люди.       В ответ ни слова. В соседних домах начал впихивать свет. Ветер выхватил из бочки пылающий обрывок, и понес его прочь, тот моргнул и погас высоко в небе.       — Дверь закрой! — зашипела Наори на мужа. — С той стороны или с этой, не втягивай детей в свои разборки!       Отец к ней не повернулся.       — Кто там? — подал голос Обито. — Не похоже, что они из 36 дома.       — Мужики балуются, ты их не знаешь, — отмахнулся от него отец. Его бегающий по двору взгляд оценивал положение.       — А почему там огонь? — встревожено спросил Изуна.       — Они хотят тебе сказать, что спалят нас, — ответила мать, обращаясь к отцу. Таджима хохотнул, запрокинув голову.       — Как была ты дурой, Наори, так ты ей и осталась. Не нагнетай тут драму, мы не в твоих мыльных операх! — он потрепал Изуну по голове. — Эти дядьки просто перебрали в баре и решили вот так над нами пошутить, — он улыбнулся сыну. — Идите спать, я сейчас все улажу, — добавил он с уверенностью, которой не чувствовал.       Все в молчаливом недоверии уставились на отца.       — Все, по постелям, — Наори подтолкнула их в сторону лестницы.       — Пошли, — Обито хотел взять его за руку, но Мадара отдернул ее. Взглянул на отца и мать и отправился за ним следом.       — Ты мне не указ, — сказал он уже ему в комнате. Обито преувеличенно спокойно пожал плечами. Родители в коридоре не разговаривали.       Мадара лег на постель, спиной чувствуя, как к нему прижимается Изуна. Он натянул простыню на голову, чтобы укрыться от оконного света. Чувствовал на себе взгляд Обито, он стоял неподвижно, глядя на них, а потом не выдержал и лег на другой край кровати. Когда его дыхание выровнялось до сонного, свет стал ускользать из окон, в комнату постепенно пришла темнота. Мадара лежал и слушал, как гудящие двигатели медленно удалялись по склону.       За завтраком родители хранили молчание. На все вопросы отвечали коротко и односложно.       — Что случилось ночью?       — Ничего не случилось.       — Кто к нам приезжал?       — Никто.       Соседи с подозрением косились на них, но никто не задавал вопросов. На Киригакуре-стрит стало на удивление тихо. Это затишье напоминало спокойствие осажденного города перед решающим моментом. Потом или осажденные сдают город, или выводят войска на последнюю схватку, или в городе начинается бунт. Так было несколько дней, и даже исчезновение Рин не развеяло это молчаливое ожидание «что-то случится». Вся улица будто предчувствовала беду и затаилась как дикий зверь в своей норе.       А потом произошло то, что потрясло всех. Убийство семьи Сенжу.

***

      Волосы и одежда провоняли костром, запах напомнил Ханзо о Конан: от бывшей жены всегда так пахло, когда она с научной группой выезжала на пожары, собирать пробы с обожжённых тел.       Когда огонь был полностью ликвидирован, обугленное тело сняли с почерневшей балки и упаковали в мешок для трупов. Полиция воздержалась от комментариев, но из разговоров местных, Ханзо понял, что погибший наверняка отец семейства — Сакумо Хатаке. И что это самоубийство.       Сам Ханзо видел два варианта развития событий.       Первый: Сакумо сам поджег дом, после чего повесился в сарае, который позднее так же был охвачен пожаром.       Второй: Сакумо повесился — сам или с чьей-то помощью, но не поджигал дом. Вместо него это сделал кто-то другой. Тогда возникал вопрос: зачем? Чтобы скрыть труп логичнее сначала поджечь сарай, чтобы он прогорел дольше. Поджог дома имеет смысл, если хотят скрыть то, что было внутри.       Он вспомнил рассказ Какаши о разбитом окне и разбросанных вещах в день исчезновения его матери и младшего брата. Все выглядело так, будто окно разбили изнутри. Следы на берегу, найденное в воде платье…       Происходящее все чаще наводило Ханзо на мысль, что Кагуя действовала не одна, у нее был помощник. Нужно найти мужчину, портрет которого нарисовал для нее художник.

***

      Забор давно рассохся, на местах выпавших досок появлялись новые, заботливо расставленные соседями. У них не было машины, а, следовательно, подъездной дороги и гаража. Тобирама размотал цепь и толкнул ржавую калитку.       Дом оказался куда меньше, чем отпечаталось у него в памяти, а зеленый простор лужайки сжался до квадратного клочка. Он взглянул на окно своей бывшей комнаты, и к нему тотчас же вернулось ощущение дома: он здесь жил. Из этой двери Тобирама вместе с братьями выбегал по утрам, направляясь в школу, из того окна перекрикивался с братьями Учиха, на заднем дворе он учился ходить колесом.       Он взглянул на сарай: тот тоже казался сморщенным и жалким, в хлопьях облупившейся краски. Там отец хранил инструменты и в непогоду сушили вещи после стирки.       Там-то Тобирама его и нашел застреленным, вместе со своими братьями.       Отец сидел прислоненный к стене, руки висели вдоль тела, голова клонилась к плечу. Если бы не алое пятно на груди, можно было подумать, что он спит.       Хаши лежал напротив него, лицом вниз, распластавшись на полу как лягушка, будто он только что упал, чтоб посмешить младших братьев. Под ним растеклась кровавая лужа, один спортивный тапок соскочил с его ноги и валялся рядом.       Младшие братья лежали на полу, лицом к выходу. Их убили выстрелом в спину, в последний момент они попытались убежать. Кровавые ручейки от их тел смешались в одно огромное алое пятно, в которое наступил Тобирама, когда утром заглянул в сарай.       Позже эта сцена часто вставала у него перед глазами: его детские кеды покрытые красными пятнами. И всякий раз у него перехватывало дыхание: грязные кеды были секундной отсрочкой перед тем, как он увидит непоправимое.       На двери все еще оставались полосатые ленты, напоминавшие, что здание опечатано полицией. Тобирама сорвал их, ветер подхватил ленты и повесил на ближайший куст. Замок заедал, надавив на ключ посильнее, дверь, наконец, поддалась.       Дом встретил его полумраком, пылью, и душной затхлостью много лет пустовавшего жилища. Потолки теперь казались ниже, а комнаты и коридоры уже. Тобирама тряхнул головой — он вырос.       Мебель завешана простынями, Тобирама попробовал зажечь свет, но электричества в доме не было. Он опустился на диван в гостиной, по привычке на свое место, не понимая, как раньше они умещались на нем впятером. Теперь на нем свободно могли сидеть только два человека его комплекции. Устремил взгляд туда, где стоял телевизор, который они смотрели всей семьей и увидел… ничего. Телевизора на привычном месте не было. Тобирама встал, не понимая, зачем его переставили на пол. Громоздкий, ламповый телевизор, таких больше не выпускали. Хотели украсть, но в последний момент передумали? Тобирама усмехнулся, представив незадачливых взломщиков, которым за старый телек никто не даст и ломаного гроша. Пустота в нише, где раньше стоял телевизор резала глаз, он хотел вернуть все как было, чтобы взгляд больше не запинался на этой аномалии. Стоило склониться над нишей, как всего чувства в момент обострились, уловив еще одну аномалию.       Запах краски.       Свежая краска, ей неоткуда взяться в этом мертвом жилище. Тобирама задумчиво дотронулся до стены, которую раньше закрывал телек, почувствовав, как ладонь прилипает — краска не высохла до конца. Какого черта?       -Будет как в настоящем кинотеатре, — обещал отец, встраивая телевизор в стену. Они неделя как переехали, и продолжали обустраиваться на новом месте.       — Ура, кинотеатр! — младшие братья крутились рядом, подавая ему инструменты. — Будем смотреть «звездные войны»!       Похоже, соседи ухаживали за домом больше, чем нужно, раз занимались тут мелким ремонтом. На мгновение его кольнуло неприятное чувство — чужим людям этот дом был важнее, чем ему.       Тобирама медленно поднимался по лестнице на второй этаж, сознательно обходя самые скрипучие половицы. На стенах висели пыльные рамки для фотографий. Сквозь толщу времени на него смотрел отец, который никогда не состарится, и братья, которые никогда не повзрослеют.       Он не понимал, что именно ищет, и как прикосновение к прошлому поможет ему разобраться в том, что случилось с Рин.

***

      На Какаши новая одежда — джинсы, серая рубаха, приличные кеды. Они сидят в безликой гостиной распределительного центра: там ему подберут приемную семью, где будут заботиться о его дальнейшем благополучии. В одежде по размеру он, наконец-то, выглядит на свой возраст, только взгляд делает его старше.       — Рад, что с тобой все в порядке, — произнес Ханзо, усаживаясь напротив. «В порядке» — не совсем уместное слово, но он не знает, что еще можно сказать после случившегося.       Какаши не ответил, и это тревожило Ханзо. Теперь Какаши для него загадка. Внутри этого безмолвия может быть запрятано что угодно.       — Какаши, ты любишь собак? — неожиданно спросил Ханзо. После небольшой заминки на лице мальчишки возникла тень интереса, он медленно кивнул.       — Инузука Тсуме пристраивает щенков, я планирую взять одного, — Ханзо не лгал, у него действительно были такие мысли. — Можешь дать какой-нибудь совет?       — Берите не из выпендрежных собак. Просто обычную дворнягу. Такие лучше всего.       — У Тсуме, вроде, нет «выпендрежных»…       — У нее маламут и два хаски, — тоном знатока ответил Какаши. — И пара дворовых собак, вот от них щенков и берите.       Ханзо немного помолчал, вспоминая свой недавний звонок сыну. После пожара в доме Какаши, у них неожиданно получился долгий разговор по телефону, впервые за последние 5 лет.       Тьма окутала деревню слишком быстро: с приближением зимы световой день стал значительно короче. Обычно, в большом городе, Ханзо не замечал подобных вещей. Он взглянул на банки пива, расставленные в холодильнике, но прежнего воодушевления не ощутил. Мысли о Какаши не давали ему покоя. Пацан теперь оказался на попечении соцслужб, что в его ситуации являлось наилучшим решением, однако Ханзо не отпускало чувство ответственности. Он не ожидал от себя, что столь косвенного участия в судьбе мальчишки стало достаточно, чтобы к нему привязаться.       Яхико работал в реабилитационном центре, где имел непосредственный контакт с трудными подростками. Четкого вопроса у Ханзо к нему не было, но он чувствовал, что звонок этот ему просто необходим.       — Тут соседский ребенок ко мне ходит, играет с собакой, — всей правды Ханзо решил не озвучивать. — У него недавно погиб отец, мать с младшим братом пропали… В общем, у него нет того, что можно было б назвать системой поддержки, — пауза, в которую уместилось удивление сына по поводу собаки. — Хочу помочь ему пережить это, чтоб с катушек не съехал, но не знаю, как с этим лучше всего поступать. Вот и подумал, что у тебя могут быть какие-нибудь мысли?       — Так, — ответил Яхико. Что-то такое слышалось в его голосе, будто он засучил рукава, собираясь взяться за работу. — Этот мальчик — ему сейчас необходимо постоянство. Меньше всего ему сейчас нужно, чтоб кто-то из его жизни внезапно исчез. В смысле, ты же сейчас домой не собираешься? — резонный вопрос, Ханзо с легкостью бросил все и переехал в другую страну. Получив подтверждение от отца, что больше он так делать, не намерен, Яхико продолжил: — Нужно его кому-то надежному передать, с кем он сможет разговаривать вместо тебя. Кому-то из соседей, кому ты доверяешь, или…       — Им уже занимается местная соцслужба, — перебил Ханзо. — Я просто подумал, что могу сделать что-то еще.       — Тогда — все шик, — в голосе Яхико слышна улыбка. — Ты можешь продолжать его навещать. Главное, чтобы он знал: все, что он чувствует — нормально. Однако стоит отводить его от любых разрушительных или саморазрушительных поступков. Сердиться на себя, родителей, одноклассника, с которым он подрался, неважно — это нормально, и виноватым себя за это чувствовать не нужно.       Ханзо давно не испытывал родительской гордости, но прочувствовав ее яркий прилив прямо сейчас он понял, как сильно его сын вырос. Яхико видел потенциальное добро в самых неочевидных людях и четко и планомерно стремился к тому, чтобы и сами люди в себе это видели. Ни он, ни Конан не воспитывали в нем это качество, сын пришел к нему сам, и теперь пытался донести до обоих, что они не были плохими родителями, которыми привыкли себя считать.       — Папа тоже хотел завести собаку, — неожиданно заговорил Какаши. — У нас раньше была, но она умерла, когда младший брат еще не родился. Старый был пес, — добавил мальчишка, заметив сочувственный взгляд Ханзо. — Ослеп и еле ходил, ему уже пора было.       — А почему вы новую собаку не взяли?       — Мама не захотела, — Какаши пожал плечами. — Пока брат маленький — пес будет лаять и его будить. Она обещала, что у нас появится собака, когда брату исполнится 5 лет. А пока мы вместе иногда ходили на могилу к старой собаке — Паккуну.       — Могила? — Ханзо удивленно вскинул брови. Он знал, что домашних животных хоронят, как и людей, но навещать их останки на его взгляд было уже слишком.       — Да, — спокойно продолжил Какаши, будто говорил о самых обычных, повседневных вещах. — Недалеко от участка Инузука есть кладбище домашних животных. Вообще его Тсуме сделала, она там своих собак хоронила, но нам она тоже позволила закопать Паккуна там.       — И часто вы туда приходили? — Ханзо склонил голову на бок. Было во всей это ситуации что-то странное, но он пока не мог уловить что именно.       — Мама почти каждый день там была. Чаще всего она навещала его вечером, и не любила, когда я ходил вместе с ней, — Какаши недовольно поджал губы. — Говорила, что идет на прогулку и по пути заглянет к Паккуну.       Ханзо с трудом сохранял спокойное выражение лица. То, что рассказывал Какаши никак не хотело укладываться в общую картину. Ярыми собачниками были Какаши с отцом, Кагуя относилась к животным спокойно, если не сказать равнодушно. И вдруг эта женщина начинает ежедневно навещать могилу старого пса. Она там тайно с кем-то встречалась? Или…       -… приведете сюда?       — Что? — Ханзо настолько погрузился в свои мысли, что не услышал вопрос.       — Говорю, когда собаку возьмете, приведете ее сюда? — повторил Какаши. — Не уверен, что там, куда я потом перееду, будет можно держать животных, вот хотел бы поиграть с собакой напоследок, — он смущенно улыбнулся.       Вопрос вернул Ханзо к реальности: перед ним сидел одинокий, брошенный подросток, который не знал, что его теперь ждет.       — Я попробую устроить так, чтобы тебе позволили приезжать в деревню на выходные, — Ханзо поднялся. — Если ты, конечно, захочешь, — Какаши благодарно закивал. — И еще: если захочешь поговорить о своем отце, о том, что недавно случилось — я всегда готов выслушать.       Снова кивок, после которого Какаши неожиданно подался вперед и уткнулся лбом Ханзо в грудь. Когда рубашка Ханзо стала мокрой от слез, он, наконец, решился обнять его в ответ.

***

      Кассетный магнитофон все еще работал, несмотря на свой почетный возраст. Мадара был рад, что в его комнате все оставалось по-старому, как в детстве, за счет чего магнитофон и сохранился. Изуна ворчал, что надо сделать ремонт и избавиться, наконец, о всякого хлама, но Мадару полностью устраивали выцветшие обои, скрипучие полы и старая мебель. Он до сих пор умещался на своей детской кровати, правда теперь она была для него как спичечный коробок. Кто-то мог увидеть в этом инфантильность и нежелание расставаться с детством, но Мадаре просто хотелось сохранить в доме нетронутый угол, в котором все оставалось как при жизни матери. Она умерла вскоре после его совершеннолетия, и он до сих пор скучал по ней.       — Итак, где вы были вечером 21августа? — начал полицейский, после того, как зачитал Таджиме права.       — Бочки таскал у Гинессовской пивоварни, — папаша назвал адрес. — У любого с 36 дома спросите — там все их мужики тогда халтурили, — добавил он с гонором.       В их детстве отец был осанистым и поджарым, Мадара перед внутренним взором отчетливо видел, как во время допроса Таджима сидел, вальяжно развалившись на стуле, недовольно сложив руки на накаченной груди, оценивающе глядя на полицейского. Он пришел в абсолютной уверенности, что его не в чем подозревать. Во всяком случае, так было на начало допроса.       — О вашей подработке они любезно нам рассказали во всех подробностях, — согласился полицейский. — А еще рассказали об одном прелюбопытнейшем эпизоде, — пауза. — Вы понимаете, о чем речь?       — Ну? — терпеливо отвечал отец.       — В каких отношениях вы находитесь с Фугаку Нохара?       — В отвратительных, — фыркнул Таджима. — Это ни для кого не секрет.       — Да, все на Киригакуре-стирт знают, что вы его не выносите, — полицейский прочистил горло и продолжил. — Значит, это правда, что 21 августа после десяти вечера вы находились возле его дома с целью вступить с ним в драку?       — Только никакой драки не было, этот обмудок так и не спустился, — в голосе отца скользнула усмешка. — Он никогда не выходит.       Мадара нажал на паузу и устало потер переносицу. В тот вечер, вся улица, включая Тобираму Сенжу, любовалась из окон, как пьяный Таджима Учиха с ревом призывал Фугаку Нохара выйти и разобраться по-мужски. Все соседи видели, как он втащил подоспевшему на подмогу Обито, обзывал маму высохшей старой девой, а Мадару — никчемным ублюдком. Мама распсиховалась, назвала его алкоголиком и скотиной, желала ему сдохнуть в мучениях и гореть в аду. Папаша велел всем троим убрать от него руки, орал, что как только заснут, он перережет им глотки. За время перепалки он успел всыпать каждому по первое число. Ничего нового в этом не было. Разница состояла только в том, что до тех пор папаша бузил исключительно дома, а тут перешел все границы, словно отказали тормоза на скорости восемьдесят миль в час.       Мадаре было безумно стыдно, что вся улица, особенно он увидели, как их семья закатывает безобразную сцену на всю округу, вопит, дерется, и бросается дерьмом, как стая накуренных бабуинов. Тогда его впервые посетила мысль удрать из дома. Не насовсем, а просто, чтобы оказаться подальше от родителей и Киригакуре-стрит. Ему хотелось увидеться с братом, и он решил самостоятельно отправиться к Изуне в больницу в другой город.        «Брат точно обрадуется, когда увидит меня» — с этими мыслями Мадара выскользнул из спальни с рюкзаком за плечами и старыми кедами в руке, стоило Таджиме захрапеть в гостиной. Мама ушла к подруге, как только отец заявился домой, Обито не то спал, не то отсутствовал, по закрытой двери в его комнате было сложно определить. Скрипнула половица, Мадара чувствовал себя неуязвимым и неудержимым, словно оседлал волну: когда он прокрался по гостиной на расстоянии вытянутой руки от спящего на раскладном диване отца, тот даже не заворочался. Часы монотонно тикали, показывая, что после полуночи прошел час.       Он выскользнул за дверь, обулся и вышел со двора. Мадара побрел в сторону автобусной остановки, прислушиваясь к дыханию своей улицы, плывущей в долгих потоках ночи. Теплый, почти не остывший воздух приносил запахи бензина, дешевого вина и жареной на мангале рыбы. Хлопнуло окно, какая-то женщина рассмеялась и затихла. В кирпичной стене супермаркета скреблась крыса, где-то кашлял мужчина, за углом промчался мотоцикл. Оклеенная объявлениями остановка располагалась на проселочной дороге, по которой можно было добраться либо в город, либо доехать прямо до «Эдельвейса» — строящегося отеля. Позади нее был лес, а по бокам поля. Киригакуре-стрит это окраина Конохи, после нее начинался зеленый пригород.       Мадара стянул со спины рюкзак, собираясь поставить его на скамейку. Интересно, сколько придется ждать автобус? Карманных денег ему хватит только на билеты туда и обратно. Нужно было захватить с собой из дома еды…       Он завис с рюкзаком в руке, когда понял, что на остановке кто-то есть. Вот черт! Если это кто-то с Киригакуре-стрит, то непременно настучит предкам! Свет уличного фонаря осветил голубые шорты и майку «Челси». Мадара пораженно уставился на светлые растрепанные волосы и корки от ран на ногах, оставшиеся после падения с велосипеда.       — Ты чего тут сидишь? — он медленно подошел к Тобираме, будто боялся спугнуть редкого зверя. Неужели не только он решил удрать сегодня из дома? Таких совпадений точно не бывает!       — Жду, — ответил Тобирама ничуть не смутившись внезапной встречей. — Только он не придет. Ближайший автобус будет только утром.       — Вот черт! — Мадара плюхнулся рядом с ним на скамейку. — Я к брату хотел поехать втайне от родителей, а тут такой облом!       Тобирама ответил «угу», раздраженно прихлопнув комара на своем плече. Мадара заметил россыпь красных точек на руках и шее от комариных укусов. Как давно он тут сидит? Он расстегнул рюкзак и достал из него свою скомканную олимпийку.       — Возьми, а то комары тебя тут совсем сожрут, — Мадара протянул ему кофту, но Тобирама покачал головой отказываясь. Мадара закатил глаза, и вдохновленный внезапной встречей и собственной наглостью, сам набросил кофту Тобираме на плечи. Тот хотел возмутиться, неожиданно, со стороны полей раздался свист, ребята замерли, тревожно всматриваясь в темноту.       — Наверное, с собакой кто-то гуляет, — предположил Мадара, сам не понимая, почему стал разговаривать шепотом.       — Так поздно? — с сомнением ответил Тобирама.       Свист повторился. На темном небе висела тусклая луна, мерцающая за тонкими дымчатыми облаками. Когда из темноты к остановке стало приближаться три фигуры, они, не сговариваясь, вплотную придвинулись друг к другу. Мадара чувствовал, как шершавые корки от ран Тобирамы прижимались к его гладкой коже, тепло его тела, его запах пронизывали его до костей, а пятнышки на спине олененка будто мерцали даже через темную ткань спортивной куртки. Мадара закинул руку Тобираме на плечо, чтобы продемонстрировать неизвестной опасности, что тот с ним, под его, Мадариной защитой, и это придавало ему смелости, встретиться с неизвестностью лицом к лицу.       Когда человек вышел на свет, тревога сменилась растерянностью — это был Ягура, друг Нирваны, которого все называли просто Шрамом.       — Здорова, пацаны, — он улыбнулся, но Мадара не нашел в себе сил улыбнуться в ответ. — Че так поздно гуляете? — он подмигнул. От него не пахло алкоголем, как от отца, и Мадара не мог себе объяснить, почему чувствовал от него угрозу. — Скажите, вы не видели Рин? — они одновременно покачали головами. — Она вроде у тебя дома няней работает, разве нет? — на Тобираме остановился пристальный взгляд.       — Отец сказал ей больше не приходить, каникулы заканчиваются, — ответил Тобирама, скользя взглядом по лицу Ягуры, рассматривая шрам на его щеке. — У нас дома она больше не появлялась.       — Ясно, — ответ Ягуру, ожидаемо не впечатлил, его лицо стало мрачным. — Дуйте домой, нечего тут шариться, — велел он. Когда они встали, чтобы уйти, то добавил: — Если встретите Рин, не говорите ей, что мы ее искали.       Только отойдя от остановки на приличное расстояние они решились заговорить друг с другом.       — Как думаешь, почему они ее ищут? — Мадара обернулся, глядя на отдаляющуюся остановку. Три фигуры стояли в островке света уличного фонаря и курили, обсуждая видимо, план дальнейших поисков.       — Они же друзья, — пожал плечами Тобирама, как будто эта фраза могла все объяснить.       — Сомневаюсь, что у них были добрые намеренья.       Они остановились в переулке между домами. Свет нигде не горел, вся улица уже спала.       — Пойдем завтра в лес? — предложил Мадара, перекатываясь с пятки на носок, чтобы скрыть неловкость. — Посмотрим на оборонительную стену, там есть одно место, — принялся объяснять он, чтобы заинтересовать своего собеседника.       — Хорошо, — кивнул Тобирама. — Только нужно идти рано утром, иначе братья, — тот на мгновение запнулся, — захотят пойти со мной…       Мадара почувствовал, как стремительно кровь приливала к лицу — об этом он даже мечтать не мог! Теперь болезнь брата и пьянство отца казались не такими разрушительными и страшными событиями по сравнению с огромной радостью, которую он испытывал сейчас.       Тогда он еще не подозревал, что после этой прогулки у него с Тобирамой появится большой мерзкий секрет, который омрачит этот день и все последующие.       Мадара откинулся на спинку стула и уставился в потолок. Он отчетливо чувствовал аромат той летней ночи, ползущий прямиком из прошлого, запах мыла Palmolive — от кожи Тобирамы, стрекот кузнечиков вокруг остановки.       Жду. Только он не придет. Ближайший автобус будет только утром.       Он вдруг только сейчас осознал, что в ту ночь, на остановке Тобирама ждал вовсе не автобус. Тогда, в детстве, он не обратил на эту фразу внимания, и не стал расспрашивать, а после внезапной встречи с парнями из 36 дома все эти странности окончательно вылетели из головы. Спросит у Тобирамы об этом сейчас — выставит себя идиотом. Он подумал о том, что на Киригакуре-стрит сосуществовало множество тайных параллельных вселенных, наслаивающихся друг на друга. Что у каждого соседа своя, личная Киригакуре-стрит, не похожая на его. Оказывается, в то лето даже у Тобирамы была собственная вселенная, в которую Мадаре, да даже его собственным братьям проход был наглухо закрыт. Стоило ли пытаться пробраться туда сейчас?..       В комнате снова зазвучал голос молодого отца.       — Ну да, я выпил, вел себя, как дурак, — согласился с полицейским Таджима.- Никак не могу найти свою меру в выпивке: постоянно спотыкаюсь о лишнюю рюмку. Разве это преступление, детектив? Я никому не вредил, кроме себя.       — После того концерта на улице — вы пошли домой?       — Мне жена с сыном немного помогли, конечно, сам бы я не добрался, — руки у Мадары непроизвольно сжались в кулаки, когда он услышал улыбку в голосе папаши. — И тем не менее да, я вернулся домой и до утра никуда не выходил.       — Ваша жена оставалась с вами?       — Да, — без промедления ответил Таджима. — Она меня пол ночи пилила, а потом ушла спать в комнату к нашему старшему. Наори всегда так делает, когда у нас ней начинаются контры из-за того, что я позволил себе немного расслабиться, — наверняка в этот момент Таджима поморщился. — Но к утру все было прощено и забыто: мы вместе завтракали, такие перепалки у нас обычное дело.       Еще несколько дежурных вопросов, допрос завершился. Мадара сидел, вперив взгляд в одну точку, пытаясь понять, когда их отец успел стать столь искушенным лжецом.       Мадара проснулся еще до будильника. Несмотря на то, что спал он не больше 4-х часов, усталости он не чувствовал. Ему хотелось также незаметно уйти, как ночью, но к его удивлению, отец уже встал.       — Мать не говорила, куда ушла? — спросил он, гремя на кухне кастрюлями.       — К подруге, — ответил Мадара на автомате. Она всегда так ему отвечала, и впервые он задумался о том, насколько правдивы были ее ответы. — Она до сих пор не вернулась?       — Как видишь, — отец помешал в сковороде шипящее хрючево: остатки вчерашнего ужина и всего по чуть-чуть что нашлось в холодильнике. — Сядь, поешь, — он поставил на стол тарелку для него.       Мадара не стал отказываться и послушно уселся за стол. К его удивлению, папаша успел привести себя в порядок: побрился, и перегаром от него почти не пахло. После вчерашней взбучки он вел себя так, будто ничего не случилось.       — А этот где? — он имел в виду Обито. — Зашел к нему: кровать не разобрана, он вообще вчера домой, что ли не заходил?       — Не знаю, — Мадара пожал плечами.       — «Не знаю», — передразнил отец, накладывая ему в тарелку дымящееся месиво. — Дурдом, никому ничего не надо! Один шляется непонятно где, у второй дите некормленое, а она все по подругам лазает! Ты-то куда в такую рань собрался? — он сел напротив Мадары, щедро посыпая свою порцию перцем.       — Гулять, — пробормотал он, ковыряясь в тарелке. — Там, в лесу…       — Ой, ладно, иди куда хочешь! — подробности отца не интересовали. — Это откуда? — он дотронулся пальцем до синяка на скуле Мадары.       — Это ты вчера, — он исподлобья взглянул на отца.       — Все, не ной, — Таджима поморщился. — Заживет! — он взъерошил ему волосы на затылке — единственный знакомый Мадаре жест отцовской любви.       Пришлось немного задержаться, чтобы помыть посуду, но даже такая заминка не была раздражающей. Ведь сегодня будет великолепный день! Мадара с замиранием сердца спешил к переулку между домами: там, вместе с велосипедом его уже ждал Тобирама.        Мамы не было дома, когда Рин исчезла, и отец это знал. Он не просто умолчал, а намеренно исказил факты, давая свои показания. Зачем это скрывать? Таджима боялся, что у Наори могут быть проблемы, если вскроется ее отсутствие? Что ее станут подозревать… в чем?        Мадара нащупал сигареты в кармане — именно они и убили его мать, став причиной рака легких. Какую тайну она унесла в могилу, почему отец ее покрывал? Нужно непременно докопаться до сути. На Мадару накатил приступ отвращения, но быстро отпустил. Так всегда бывало, когда возникала необходимость поговорить с отцом.