6
3 декабря 2025 г., 20:46
Двое грачей, на старом пне, дрались за корку от Ханзова сэндвича. Третий подкрался к ним, и громко каркнул. Первые двое подскочили вверх, а третий схватил корку и улетел. Ханзо, было, засмеялся, резко замолчав, увидев крадущегося через калитку Какаши.
— Вы что-нибудь узнали? — с надеждой спросил он. Отек от удара на его лице спал, но темный, чернильный синяк по-прежнему выглядел впечатляюще.
— Мы же договорились, что я дам знать, как только что-нибудь выясню, — Ханзо нахмурился. — И почему ты не в школе?
— Да там сегодня ерундовые предметы, — отмахнулся Какаши.
Ханзо вздохнул. С большинством закавык в воспитании сына разбиралась Конан. Возможно, Ханзо мог бы делать больше, если б таков был его выбор, но он не таков. Яхико не был проблемным ребенком, это никогда не казалось необходимым — Конан прекрасно держала вожжи сама. Что бы ни происходило в жизни Какаши, эти вожжи не держит никто.
— Ты отправляешься в школу, а я продолжу искать ответы, — подвел черту Ханзо.
— Я завтра пойду!
— Сейчас. Если будешь прогуливать — сделаем вид, что нашего разговора вообще не было, и тайна останется неразгаданной. Я — смогу спать спокойно. А ты?
— Ладно, я понял, — Какаши закатил глаза. — Может, вам еще табель мой показать? — ехидно добавил он.
— Завтра покажешь, — Ханзо обернул колкость малого против него самого, тот недовольно поморщился. — Иди.
Он медленно приближался к нужному дому, под ногами хрустела тонкая корочка льда — начались заморозки. Ханзо думал о Какаши, который был слишком легко одет для такой погоды, и злился про себя — это должно заботить не его, а его отца. Двор был плотно обсажен кленами, которые золотили своей листвой весь участок. В сарае, в котором, со слов Какаши располагалась студия, горел свет, шиферная крыша усыпана листьями. Он казался Ханзо чем-то геологическим, словно дом и участок возводили вокруг него, потому что никто не готов был сдвинуть сарай с места. Он решил сразу направиться туда. На стук никто не откликнулся, поэтому Ханзо взял на себя смелость пройти внутрь без приглашения.
Стены были оклеены картонными коробками, чтобы удерживать тепло. Под потолком, на шнурах висело несколько лампочек, которые, казалось, парили в воздухе. В углу стояла собранная раскладушка, рядом с ней старое, потертое кресло, в котором нашли свое пристанище скомканная подушка и одеяло. Небольшой столик, под которым спрятался удлинитель на несколько розеток, занятых обогревателем, чайником и микроволновкой. Малейшая неосторожность — сарай вспыхнет как спичка. Пахло чаем и едой быстрого приготовления.
Здесь жили. Но дело не только в этом.
Ханзо замер между пустыми мольбертами, глядя на огромную картину во весь рост, завешанную мешковиной.
Он медленно отвел ткань в сторону. На картине была изображена обнаженная женщина, высокая, стройная блондинка. Она стояла боком, повернувшись лицом к скалам, у ее ног разбивались в пыль и брызги, изумрудные волны, пепельные волосы развивались на ветру. Изображение напоминало знаменитое «Рождение Венеры» Боттичелли. На полотне была россыпь оранжево-красных пятен, будто тело женщины внезапно покрылось веснушками. Похоже, это пятна от краски, которую бросил в картину Какаши, и теперь ее отчаянно пытались восстановить. Человек, работавший над полотном, был, несомненно, талантлив. Отчасти, Ханзо понимал его гнев, излившийся на Какаши, когда тот испортил картину.
— Эй! — за спиной неожиданно хлопнула дверь. — Вы что тут делаете?!
Ханзо повернулся: перед ним стоял невысокий молодой мужчина, яростно испепелявший его взглядом. Его щеки покраснели в тон его волос, темный спортивный костюм покрылся пятнами краски вместе с жилетом из овечьей шерсти, одетым сверху.
— Я только хотел…
— Я ничего не продаю! — перебил его незнакомец. — Уходите! Это частная собственность!
— Я из полиции, — Ханзо добавил властности своему голосу, понимая, что с легендой о любви к искусству он тут ничего не добьется. К тому же, столь конфликтный человек едва ли поддерживает отношения с местными, и не знает, что он всего лишь один из соседей. — Нам стало известно, что пропавшая женщина была вашей натурщицей, поэтому нужно задать вам несколько вопросов.
Тон художника сразу переменился. Теперь он держался с Ханзо учтиво — с той учтивостью при поджатых губах и опущенных веках, какую обычно приберегают для тех, кто тебе неприятен.
— Мне нечего вам сказать, — мешковина вернулась обратно на полотно.
— Скажите, для начала, как вас зовут, — миролюбиво предложил Ханзо.
— Сасори, — с кислой миной отозвался собеседник, упав в кресло, вверх взметнулось облачко пыли.
— Итак, Сасори, — продолжил Ханзо, представившись в ответ. — Расскажите о Кагуе. Какой она была?
— Была? — брови Сасори взлетели вверх. — Она «не была»! Вы не нашли ее тело, вы не можете утверждать, что она «была»! Я вам запрещаю так о ней говорить!
— Простите, — Ханзо развел руками. — Вы правы, пока не найдено тело Кагуя будет числиться пропавшей без вести…
— И это так же не означает, что она умерла!
Сасори стал слишком шумным и слишком быстро начал искрить. Ханзо чувствовал, как копилось электричество в воздухе. Кому-то неизбежно достанется по зубам. Он осознавал: после того, как прозвучит его реплика, есть такая себе вероятность, что достаться может ему.
— Я вижу, у вас с ней были особенные отношения. Вы платили ей за то, что она для вас позирует? Или…
— Что, «или»? — манера Сасори цепляться к словам уже начинала выводить Ханзо из себя. — Никаких «или»! Чтобы там не говорили в деревне — мы не были любовниками! Между нами действительно особая связь, но вы, и такие как вы — никогда не поймете и не увидите ее суть!
— А вы не боялись, что ее муж увидит всю эту так называемую «суть»? — Ханзо дернул бровью. — Его жена позирует обнаженной незнакомому мужчине, не думаю, что ему это нравилось.
— Муж? — Сасори закатил глаза и расхохотался. — Вы его видели? Я вообще не понимаю, как Кагуя могла выйти за подобное ничтожество! Он недостоин такой женщины! И никто не достоин, Кагуя прекрасна сама по себе, без дополнения в виде спивающегося неудачника и безмозглых детей!
— А вы не допускали мысль, что Кагуя любит свою семью? — Сасори был очарован своей натурщицей, это Ханзо понял сразу. От одержимости его отделяла тонкая грань, как и от преступления на почве страсти.
— Кагуя… она была не такая, как все. Ей недопустимо тонуть в этом быту, эта рутина рано или поздно ее задушит, — Сасори вздохнул. — Я должен был спасти ее! Она чувствовала, что эта деревенская дыра ее убивает. Господи, мне это так знакомо! — он на мгновение зажмурился. — Не смотрите так, господин полицейский, — добавил он с сарказмом, — приземленным людям вроде вас не понять нашей боли. Для меня Кагуя — это не красивое лицо и тело. В ней будто живет все то, о чем в детстве рассказывала мне бабушка. Белые огни, манящие в болота по ночам, дикие твари, похожие на мокрых насквозь выдр, что вылезают из торфяников, рыдающие женщины, которые, если подойти поближе, и не женщины вовсе. Она будто пришла ко мне оттуда, из того мира, и заблудилась здесь.
— Я вижу, вы были очень привязаны к ней, — Ханзо добавил сочувствия своему голосу. — Она разделяла вашу страсть к искусству?
— Она не понимала всех тонкостей, но от нее этого и не требуется. Конечно, ее интересовало, сколько я зарабатываю на выставках, ее удивило, что я ничего не продаю. Когда занимаешься чем-то для продажи — это уже не искусство, — Ханзо вскинул голову от его тона, прозрачного и окончательного, как стрела, летящего в самую сердцевину мишени. — Кагуя была создана для того, чтобы вдохновлять других, и этого было вполне достаточно.
— В последний раз, когда вы с ней встречались, не заметили ничего странного? — Сасори покачал головой. — Может, она была напугана, или просила вас о чем-то? Постарайтесь вспомнить, это может оказаться важным.
— Единственное, о чем меня просила Кагуя — нарисовать портрет. Это даже был не портрет, а так, набросок карандашом, — художник пожал плечами.
— Ее портрет? — Сасори покачал головой. — А чей же тогда?
— Какой-то мужик. Я не знаю, зачем он ей понадобился, но она была так счастлива, когда я закончил, — Сасори уронил голову в сложенные перед лицом руки.
— У нее были проблемы дома? Как думаете, муж мог поднимать на нее руку?
— Муж? — Сасори скривился. — Этот слюнтяй не способен ее защитить даже от собственно сына, о чем вы говорите!
— Сына? — пришла очередь Ханзо удивляться. — Вы о Какаши?
— Если мне еще раз на глаза попадется этот мелкий ублюдок, я не знаю, что я с ним сделаю! — глаза Сасори недобро сверкнули.
— Полагаю, пятна на картине — это его рук дело? — осторожно заметил Ханзо.
— Верно полагаете, господин полицейский, — снова сарказм, но голос Сасори звучал устало. — Вас может ввести в заблуждение его ангельская внешность, но поверьте: этот ребенок исчадье ада.
— Что заставляет вас так говорить? — Ханзо сощурился. — Насколько я понимаю, вы не были близко знакомы с семьей Кагуи.
— Кагуя боялась его, — по лицу художника пробежала тень. — Порой Какаши был совершенно неуправляем: набрасывался на нее с ножницами, мог ударить ногой в живот. Несколько раз он даже пытался ее отравить. Но ему все сходило с рук: рассказам Кагуи никто не верил. Разве может такой милый мальчик поднять руку на собственную мать? Когда мужа не было дома, он облил ее кипятком — на бедре остался шрам от ожога. Несколько раз Кагуя оставалась ночевать у меня: когда ее муж уходил на ночную рыбалку, она боялась оставаться ночью запертой в одном доме с Какаши.
— А как же ее младший ребенок? — вспомнил Ханзо. — Она приходила сюда вместе с ним?
— Нет, к брату Какаши был лоялен, — Сасори недовольно поджал губы. — И к отцу тоже. Какаши просто… ненавидит женщин. Вы бы видели, с каким лицом он набросился на портрет матери. Уверен, будь она перед ним, он бы ее растерзал на месте.
— Поэтому вы были столь не сдержанны? — спросил Ханзо. Все его прежние версии с треском разваливались прямо сейчас. Вместо них двигалась, медленно и тяжело, словно тень под темной водой мрачная догадка, которая вот-вот всплывет на поверхность.
— А я и не собирался сдерживаться, — хмыкнул Сасори. — Этот маленький ублюдок меньшего не заслужил.
Ханзо приглушил жгучее желание вбить зубы художника ему в глотку, и сменил тему.
— Скажите, после того, как вы нарисовали для Кагуи мужской портрет, вы часто виделись?
— Нет, у нее было много дел, она стала реже приходить. Из сувенирной лавки поступил большой заказ на мягкие игрушки, она сидела за вязанием с утра до вечера.
— Как, по-вашему, что произошло в ту ночь, когда она исчезла? — задал Ханзо, последний вопрос, прежде чем направиться к двери. Снаружи зарычал мотор, мимо проехала машина.
— Думаю, Кагуя просто вернулась туда, откуда пришла, — Сасори снова заговорил о дивном народе, эльфах и духах этих мест.
Ханзо поблагодарил его за беседу, они попрощались. На пороге он чуть было не споткнулся о пакеты с продуктами и металлические термосы с едой. Похоже, Сасори ведет столь уединенный образ жизни, что даже не выходит в Торговые ряды, чтобы пополнить запасы. Бабушка привозит ему провизию, но со своенравным внуком они не общаются. На мгновение ему даже стало жаль этого человека.
На улице все блестело мокрым блеском после дождя, вдалеке звонили колокола. Ханзо вдыхал стылый осенний воздух, никому не было до него дела.
Вверх вздымался дым от пожара.
***
В обшарпанной допросной душно, Мадара непроизвольно поморщился, вдохнув запахи грязных носков и перегара. Напротив сидел неопрятный мужчина: на вид ему лет под пятьдесят, но выкрашенный в болотно-зеленый цвет ежик волос на голове и блестящее кольцо в носу создавало впечатление, что он может быть моложе, чем выглядит. — Итак, Широ Куроске, — обратился к мужчине Мадара, после того, как зачитал ему права. — Вы понимаете, почему вас задержали? — тот кивнул. — Я изучил ваш послужной список: для вас это не первый привод в полицию. Ранее вы были подозреваемым в похищении ребенка… — Так то давнее дело, — перебил Широ, привыкший, что в народе все зовут его Зетсу. — И я ни при чем, малой в итоге нашелся, какие проблемы? — По этому делу у нас вопросов нет, — Мадара слукавил: к этому делу у него был свой, личный интерес. — Нам нужно знать следующее: чем вы занимались на лодочной станции, вечером 4 сентября? — Я собирался на рыбалку, — Зетсу пожал плечами. — Собственной лодки у меня нет, поэтому я позвонил одному кенту, чтобы он одолжил мне свою. Он пригнал мне лодку, я ушел за снастями. Когда вернулся: лодки уж не было. Я подумал, что кент забрал ее, получив нагоняй от папаши. — Значит, рыбалка сорвалась? — спросил Мадара, постукивая по столу колпачком от ручки. — Получается, так, — согласился с ним Зетсу. В допросную, после короткого стука, прошла Хината. Обменявшись с Мадарой кивками, она выложила перед ним на стол стопку листов и также беззвучно удалилась. Мадара пробежался взглядом по подчеркнутым строкам и нахмурился. Они снова остались без подозреваемого. На момент убийства у Зетсу было алиби.***
Тобирама спустился в архив департамента полиции: дело об исчезновении Рин Нохара не было оцифровано. Папка с информацией об ее исчезновении стояла по соседству с увесистыми коробками, в которые собрали материалы о гибели его семьи. Чем дольше он на них смотрел, тем меньше жизнь казалась ему нормальной. В ней слишком много людей и слишком много желаний, он не чувствовал, что можно безопасно отвести от нее взгляд, даже чтобы поспать. Расследование об исчезновении Рин будет возобновлено, а значит, рано или поздно, ему придется заглянуть в эти коробки. Сумерки постепенно сгущались, но липкая жара не уходила. В душном вечернем мареве над рекой носились полчища насекомых, начали одолевать комары, поэтому пришлось уйти от воды. — Предки вместе с Изуной уехали в соседний город, к врачу, говорят, там больница лучше, — Мадара помахал перед лицом ладонью, разгоняя мошек. — Что с ним? — участливо спросил Хаши, как и все, сражаясь в этот момент с насекомыми. — Что-то с сердцем, — Мадара пожал плечами, на лице отразилось беспокойство. — Оставаться вместе с Обито это такой отстой! Они свернули на узкую тропинку между песочными дюнами, и ведущей аккурат к дому Мадары. Там шумно, на кухне собралась целая компания парней и девушек. — Ой, папа вышел, — Хаши заметил в дверном проеме 19 дома фигуру отца. — Я пойду, отпрошусь еще на 5 минут! — он побежал к нему, но Тобирама был уверен, что больше их отец не отпустит: он уже загнал домой младших братьев, настала их очередь. Мадара застыл у себя во дворе, между пустыми, натянутыми бельевыми веревками. Плечи слишком нахохлены, взгляд упирался в Тобираму слишком ненадолго. Что-то за пределами очевидного не давало ему покоя. В потемках люди не похожи на людей. Они для Тобирамы лишь обрывочные помехи на кромке чувств: пятна более густой тени, двигающиеся вдоль дороги между домами. До него долетали обрывки уговоров Хаши: «ну еще пять минуточек!», какая-то детская песенка без начала и конца, крики ночной птицы. Пушок на руке встал, словно на невидимом свитере, который потерли воздушным шариком, когда он дотронулся до ладони Мадары. Теплый ветер обдувал лицо, и, даже, несмотря на городские огни, Тобирама видел созвездия — Большую Медведицу, Пояс Ориона. Позади дома, словно море, ровно шумела река. На миг ему почудилось, будто вселенная перевернулась с ног на голову и они падали в огромную черную чашу, полную звезд. В этот раз Мадара больше не мог отвести взгляда. Тобирама протянул руку, чтобы убрать темные пряди от его лица. Пальцы у него осторожные, ласковые. Едва он дотронулся, как в доме что-то разбилось со страшным треском, оба уставились в распахнутое окно кухни. Анко пнула Рин, Рин толкнула Анко так сильно, что ту отбросило на кухонную стойку. Обито, запрокинув голову, заржал, Анко завизжала и бросилась на Рин, сметая со стола бутылки и переполненную окурками пепельницу. Попала ногтями ей по лицу, но Рин перехватила ее запястье и двинула прямиком под дых. — Девочки, не ссорьтесь, — Нирвана встал между ними, пытаясь разнять. Обе кричали друг на друга поверх его головы, обзывая последними словами. С размазанным макияжем, в коротких юбках и в топиках «все наружу», они были совсем несимпатичными, и не похожи на себя. Обито навалился на Рин сзади с медвежьими объятьями, пытаясь ее удержать от очередного выпада. Ерш и Шрам встали по бокам от Анко, которая, с красными от алкоголя лицом, пыталась миновать преграду в виде Нирваны и добраться до обидчицы. Около дома Учих остановилась большая тень и тень поменьше. В свете фонаря тени приобрели очертания, отхлынули и растворились. Забуза возвращался из круглосуточного магазина с большим темным пакетом, в котором что-то позвякивало. Он вел за руку Суигетсу, который ел мороженое, измазавшись им до ушей. От жары мороженое быстро таяло, белые капли стекали по пальцам и исчезали в траве. — Что вы тут стоите, домой не идете? — спросил он у Мадары и Тобирамы. Пока оба соображали что ответить, Забуза прошел во двор, склонил голову на бок, прислушиваясь к звукам с кухни. Нахмурился, от его взгляда, вскрывающего, словно скальпель, стало не по себе. Пакет был аккуратно поставлен на траву, Забуза подошел ближе, заглядывая в окно. — Ага, — сказал, он, кивнув самому себе, по ступенькам поднимаясь в дом. Это «ага», подвело черту волшебному вечеру. Суигетсу запихнул в рот остатки эскимо, забрался на забор с радостным предвкушением: — Вот это им сейчас влетит! Когда двухметровый Забуза возник на кухне, на мгновение все застыли, а потом бросились в рассыпную. Парни хотели сбежать через окно, но Забуза переловил их за шкибот как котят. — Ты хоть думаешь, кому ты тут наливаешь?! — он отвесил оплеуху Обито, тот слетел с табуретки и оказался где-то под столом. — Им еще 18 нет! Только отец за порог — ты тут притон собираешь! А вы? — он повернулся к девчонкам. — Вырядились, как румынские проститутки, у вас что, совсем мозгов нет?! Перед кем вы тут хвостами крутите?! — он схватил полотенце, и принялся хлестать им девиц под их дружный визг. Вся компания была выгнана на улицу. Сидящий на заборе Суигетсу вместе с другими соседями, беззастенчиво упивался развернувшейся драмой. — А с вас я еще дома спрошу, — пообещал Забуза, отвесив Нирване и его друзьям подзатыльники. — Все, разошлись! — гаркнул он, одновременно обращаясь и виновникам торжества и к собравшимся на улице зрителям. Парни под конвоем Забузы медленно поплелись в сторону дома. Суигетсу подбежал к брату, облизывая липкие пальцы, взял его за руку. — А я тут ни причем, а я тут ни причем! — скороговоркой проговорил он, чтобы у Нирваны не возникло мыслей, будто это он настучал Забузе об их сегодняшних посиделках. В 23 доме вспыхнул свет: родители встречали Рин у калитки. Анко шла поодаль от Забузы: он проследил, чтобы она не отклонилась от маршрута и скрылась за дверями своего дома. — Домой. Живо, — неожиданно пробасил над ухом отец, Хаши не удалось его уговорить. Из темноты доносился шепот и короткие смешки: соседи обсуждали случившееся, готовились преподнести Таджиме и Наори яркий пересказ во всех подробностях. Тобирама, уходя с участка Учих, обернулся: Мадара стал едва различимым силуэтом в желтоватом свете, льющемся из окна. Позади него и вокруг все стирала тьма. Он подумал о чаше, наполненной звездами в которую они едва не упали. Чудо только что произошло здесь, на глазах у всей Киригакуре-стрит, но никто этого даже не понял. В коробке лежала небольшая папка с досье, протоколы опросов свидетелей, расфасованные в пакеты для улик зубная щетка и расческа девушки, чтобы можно было проверить образцы ДНК. Несколько допросов были записаны на аудиокассеты: вначале нулевых полиция пользовалась техникой из 70-х. Он удивленно вскинул брови, увидев на маркировке кассеты инициалы отца. — Рин подрабатывала няней в нашем доме, — Тобирама непроизвольно вздрогнул, услышав голос отца. Живой, немного уставший, знакомый голос из прошлого. Буцума еще не знал, что всего через пару недель, на такие же кассеты будут записывать допросы соседей, рассказывающих об его убийстве. — Почему вы наняли именно ее? — спросил полицейский. — Она сама предложила вам приглядывать за детьми? — Да, мне нужна помощь на лето и во время школьных каникул. — Я платил ей по 40 ре за день. — Получается, 200 ре в неделю — неплохо для подростка. — Ее устраивала такая ставка, к тому же, она присматривала не за одним ребенком, мне совесть не позволяла предлагать меньше. — У вас или у ваших детей были с ней конфликты? — Нет, никогда. — Когда вы видели ее в последний раз? Не заметили ничего странного? — В пятницу вечером, после пяти, когда вернулся с работы. Она вместе с моими сыновьями пила сок на кухне. Я расплатился с ней, мы попрощались. В субботу и воскресенье Рин не приходит — у меня выходные. Тобирама помнил тот день: выкрутив тумблер радиоприемника на максимум, Рин танцевала на кухне под Duran Duran, подпевая им, что все будет хорошо. В воздухе пахло яблочным соком и приторной, химозной розой — духами Рин. Она схватила Хаши за руки и кружилась с ним по комнате, а младшие братья кружились на месте, размахивая в воздухе альбомами для рисования. Все были такими веселыми, будто сегодня какой-то праздник. Рин вела себя, как ни в чем не бывало: будто всего два дня назад ее, пьяную и полураздетую не выгоняли с позором из дома Учих. Узнав, что в его отсутствие Обито, устроил дома вертеп, Таджима разбушевался, его успокаивали всей семьей: из города снова приезжала мать Обито извиняться за своего непутевого сына. На кухню прошел отец, утирая пот со лба. В волосах застряла древесная стружка, одежда покрыта рыжей пылью. — До конца августа можешь не приходить, — он достал из кармана несколько смятых купюр и протянул Рин. — У меня отпуск. — Ну что вы, мне совсем не сложно, — она улыбнулась, убавив звук в приемнике. — У вас чудесные дети, — Рин погладила Хаши по волосам, тот залился краской, смущенно отводя взгляд. — Спасибо, не стоит, — отец покачал головой. — Слышал, ты поступила в медицинский колледж — отдохни перед учебным годом. — А… колледж, да, — Рин на мгновение растерялась, будто забыла о такой важной детали своей жизни. — Спасибо вам за все! До встречи, ребята! — она помахала им рукой и направилась к выходу. — Подожди! — Каварама подбежал к ней, протянул альбомный лист. — Это тебе, на память нас! Рин улыбнулась и чмокнула его в щеку, забирая рисунок . Низкий, медленный голос отца проходил сумрачным рокотом по стенам и полу, Тобирама слушал запись с нарастающим смятением. Воспоминания — побочный эффект того, что он услышал знакомый голос из прошлого. Голос, который одной интонацией превращал его из взрослого мужчины в угловатого подростка. — Ваши отношения были исключительно деловыми? Вы не встречались с Рин за пределами дома? — Вы… — пауза. — Вы на что намекаете? — голос отца стал тяжелее, в нем сквозило презрение. — Послушайте, у меня четверо детей! Вы что, считаете меня педофилом?! — Я этого не говорил, — полицейский попытался его осадить. — Я задаю вопросы, поскольку по улице гулял слушок, якобы вы с Рин — встречаетесь. Он же не мог взяться из воздуха, как вы считаете? — Вы что, верите этим сплетням?! — возмутился отец. — На этой улице слухами обмениваются, примеряют, и потом решают, какой придется им впору, чтобы выдавать таким залетным, как вы, за чистую монету! Я — женатый человек, я не интересуюсь молоденькими девочками! — А где ваша жена? Я могу с ней побеседовать? — полицейский резко сменил тему. — Нет, не можете, — отрезал отец. — Она с нами не живет уже несколько лет. Тобирама задумался. На Киригакуре-стрит гуляло множество слухов всякого сорта, но подобное он услышал впервые. Он понимал, что поводом мог стать сам факт того, что Рин была вхожа в их дом, но это слишком слабый заряд для местных. Чтобы раздуть костер из сплетен, им нужны сведения посущественнее. То, что можно долго смаковать, а еще больше — додумать. Полицейский, допрашивавший отца прав — у подобной сплетни обязательно должна быть хорошая предыстория. Он не поставил в известность начальство и не приобщал найденную сумку Рин к делу. Решил как следует проверить всплывшие детали, а потом доложить обо всем Мей. В интрижку отца с Рин он не верил, но хотел в этом убедиться лично. Тогда он был слишком мал, чтобы обратить внимание на некоторые вещи, или мог их неверно истолковать. Но в то лето, между отцом и Рин определенно что-то произошло. В коробке лежала еще одна кассета: допрос Таджимы Учихи. Тобирама задумчиво смотрел на нее: есть ли смысл ее прослушивать? Он понимал, что Таджима в тот период стал главным подозреваемым из-за своей вражды с Фугаку, алиби сняло с него все подозрения. Но он не знал этого человека, он не обратит внимания на то, что может уловить в этом разговоре его сын. Кассету должен прослушать Мадара. Тобирама чувствовал, как, подобно жаркому мареву над дорогой, нарастала опасность. Ему придется наведаться в дом №19, ставшему могилой для его отца и братьев.***
Горело невысокое одноэтажное здание. Жар вздымался вверх, доски гудели и трескались от огня, пламя перекидывалось на растущие во дворе деревья. Небо почернело от дыма. На пожар уже начали съезжаться соседи: дома в их поселке располагались далеко друг от друга. Кто-то пытался тушить огонь водой из колодца, но это было бесполезно: пожар полностью поглотил здание, ветер сдувал угли на крышу сарая, вскоре занялся и он. — Чей это дом? — спросил Ханзо у встревоженной толпы. — Хатаке, — отозвался кто-то. Ханзо впервые понял, что боялся. Сперва ощутил страх, а осознал это лишь постепенно. Страх связан с Какаши — с тем, что люди вокруг держат и самого пацана, и его семью за отбросы, с тем, как мальчишка бешено, отчаянно заметался из-за исчезновения матери и младшего брата. Он не увидел его в толпе, и от души надеялся, что Какаши послушал его наставления и отправился в школу. Вскоре раздался рев сирены, приехали две пожарные бригады. Вода, льющаяся из шлангов, размыла подъездную дорогу, Ханзо стоял по щиколотку в грязи, глядя на почерневшие руины. Когда дым немного развеялся, деревянный каркас дома с выбитыми стеклами стал грязным пятном на фоне изумрудного пейзажа. — Смотрите! Что это?! — по толпе пронесся встревоженный гул. Ханзо провернулся к обуглившемуся сараю. Ворота обвалились, открывая миру почерневшее от огня нутро. На потолочной балке висел, медленно раскачиваясь, обожжённый труп.***
Мадара смотрел на распечатки, оставленные Хинатой: это были транзакции по кредитной карте Зетсу. В момент совершения преступления Зетсу снимал наличные в банкомате и расплачивался в баре «Три осетра» — ближайший к причалу кабак. — Как долго вы отсутствовали, когда отправились за снастями? — спросил Мадара, пристально глядя на подозреваемого. — Не знаю, я время не засекал, — Зетсу пожал плечами. — Мне потом позвонил еще один кент: «братишка, одолжи пару сотен до получки». Я пошел к осетрам, там есть банкомат, снять наличку. А там еще пересеклись с друганами: туда-сюда, выпили по пинте пива… часа два, наверное, меня не было. Черт, все сходилось так, что и не прикопаешься! Мадара стиснул зубы: камера в банкомате и сотрудники бара наверняка подтвердят рассказ Зетсу, и им придется его отпустить. То, что он нашел эллинг — не принесло никакой прорыв расследованию, они снова топтались на месте. Зетсу проводили обратно в камеру, Мадара шел по коридорам, намереваясь покурить, когда его перехватил Тобирама. Он жестом велел следовать за ним, Мадара послушно поплелся следом, отметив, что сейчас Тобирама вел себя с той непринуждённой простотой, которая с трудом давалась лучшим актёрам. Они спустились в архив, дверь со скрипом закрылась. Тобирама прислонился к столу, на котором стояла пыльная коробка, сложил руки на груди. — Я обнаружил доказательства того, что Рин не покидала Коноху 15 лет назад, — он покосился на коробку. — Возможно, она даже не уехала дальше Киригакуре-стрит. Мадара удивленно вскинулся. Прежде эта мысль его ни разу не посещала, зато сейчас поразила словно громом. Это известие переполошит всю Киригакуре-стрит, ведь это означает, что все это время они жили по соседству с похитителем… или убийцей. — И где они? — спросил он, не заметив на столе больше ничего стоящего внимания. — В моей машине, — он и Тобирама столкнулись взглядами. Мадара, молча, кивнул, больше не задавая вопросов. Он безоговорочно считал, что у поступков Тобирамы, как и у его, есть причины, и, скорее всего, они уважительные. Раз он скрывает находку от начальства — то осознает последствия, и теперь им вдвоем надо постараться, чтобы до них не дошло. — Прослушай кассету с допросом своего отца, — Тобирама протянул ему запись. — Скорее всего, у тебя, как и у меня возникнут вопросы. В то лето произошло уйма всякого, — он устало провел ладонью по лицу. — Мы были детьми, — ответил Мадара, убрав кассету в карман. — Часто происходящее на улице оставалось за пределами видимого для нас. — Именно поэтому я не хочу заявлять о находке сразу, — Тобирама убрал коробку на место. — Думаю, ты по своему опыту знаешь, с каким впечатляющим тщанием Киригакуре-стрит, при должной мотивации, способна путать карты. Нам еще повезет, если удастся уверенно сообразить, что за херня там вообще происходила в то лето. Какое уж там, кто участники. В этом Мадара был с ним солидарен. На месте Тобирамы он поступил бы так же, чтобы не спугнуть преступника, притаившегося по соседству. — В то лето мы… — начал было Мадара, но осекся. Что он хотел сказать? Что влюбился в мальчика с велосипедом, живущего по соседству? Что, находясь рядом с ним, он земли под собой не чуял, его распирало от энергии и бушующего внутри жара, из-за которого он чуть было на стенку не лез, находясь дома, пока родители не выпускали его на свободу? В голове это звучало так же тупо, как если бы он произнес это вслух. — Мы? — Тобирама дернул бровью, ожидая продолжения фразы. — Мы были детьми нового тысячелетия, тогда казалось, что это что-нибудь да значило. Не просто следующего века, а ты-ся-че-ле-тия. Считали себя избранным поколением. Правда, мы ничего не умели и даже не представляли, что именно нужно уметь, но это неважно. Всё должно было устроиться само собой. Раз — и благодарное человечество готово целовать наши ноги. А пока нам не принадлежал весь мир, мы довольствовались своей улицей. Представь себе, у тебя во дворе была целая вселенная, от которой мне едва не снесло крышу, — он на секунду отвел взгляд. — И мы ничего не рассказывали взрослым, считали, что от них напряга больше, чем толку. — О чем мы должны были рассказать? — Мадара с подозрением уставился на Тобираму, нащупав в кармане сигареты. — Ты знаешь, о чем, — холодный, немигающий, взгляд Тобирамы остановился на Мадаре, от прежней простоты не осталось и следа. — Хотя я нас не виню. Со временем даже немыслимое постепенно отвоевывает маленькую нишу у нас в сознании и встает в ряд обычных событий, — он дотронулся пальцем до виска и вышел из архива. Мадара недовольно поджал губы. Всего в нескольких шагах от места, где они обычно играли с братьями Сенжу, происходили странные, порой незаконные, и страшные вещи. На Киригакуре-стрит сосуществовало множество тайных параллельных вселенных, наслаивающихся друг на друга. Он подумал о соседях: Анко, жильцы 36 дома, слепой старик в начале улицы, даже его брат, Изуна — все они жили на Киригакуре-стрит, совсем непохожей на его. Они остановились и переглянулись возле брошенного на траве велосипеда. Пот стекал со лба и струился по спине, дыхание было тяжелым, мышцы в ногах ныли после долгого бега. Мадара подобрал велосипед и покатил его к дороге. — Нужно рассказать кому-нибудь, — неуверенно проговорил Тобирама, с тревогой оборачиваясь на лес. — Не вздумай никому говорить! — зашипел Мадара, устраиваясь за рулем. — Иначе знаешь, что будет?! Садись, — он указал на багажник взглядом. — Нельзя просто так все оставить! — Тобирама сел сзади, машинально поправляя сползшую с плеча майку «Челси». — А если они… — Если они узнают, а поверь, они узнают, что это мы разболтали — подобная участь может ожидать не только нас, но и наших младших братьев! Ты этого хочешь?! — он сердито взглянул на него из-за плеча. Мадару из леса подгонял яркий всплеск страха. Он вцепился в руль, велосипед тронулся с места. Тобирама чуть не свалился, в последний момент, схватив его за бока. — Об этом непременно все узнают, — Мадара убеждал в этом скорее себя, нежели Тобираму. Он чувствовал, что они поступали плохо, неправильно, но страх перед последствиями правильного решения был намного сильнее. — Вот увидишь, на нашей улице ни один секрет не пробудет секретом дольше пары дней! Все скоро всплывет, и решится само собой! — Хорошо, если так, — пробормотал Тобирама, уткнувшись лбом ему в спину. Они выехали из леса, Тобирама спрыгнул с багажника, и шел рядом, пока Мадара катил его велосипед. — Никому ни слова, понял? — повторил он, когда они подошли к Киригакуре-стрит. — Говори всем, что ездил к отелю, и встретил меня там. Тобирама кивнул и они разошлись. Следующие два дня Мадара под любым предлогом избегал прогулок в лесу, и ему это удавалось — грозы ему в этом благоприятствовали. Секрет, который они с Тобирамой договорились хранить, медленно поднимался на поверхность и лопнул, как мыльный пузырь. Большой, мерзкий секрет. На третий день Киригакуре-стрит забурлила как кипящий в аду котел.
