it's just a phase

После матчей Чан как псина. Потный, разгоряченный и откровенно дурно пахнущий. Клянчащий внимание. Феликс брезгует. Чан радуется так, будто только что взял золото Олимпиады, к которой шел всю свою полную тренировок, жестких диет и в целом нескончаемых лишений жизнь, а не просто обыграл в футбол таких же малолетних придурков с синдромом главного героя. Феликс закатывает глаза и ловко уворачивается от больше похожих на удушающий захват объятий. Чану бы стоило знать свое место. И меру. Чан ведь, сука, такой умный, а не может запомнить простое правило: никаких обнимашек до похода в душ. Да и после тоже не факт, потому что какой-то придурок из команды Чана использует дешманский парфюм, налипающий на все в радиусе поражения атомной бомбы и вызывающий у Феликса симптомы, схожие с лучевой болезнью. Ну, тошноту как минимум. Но Чан вечно забывает о такой простой истине. Зато помнит, сука, все сколько-там-их-в-природе-существует законов то ли Ньютона, то ли Нейтрона (Феликс помнит только то, что кто-то из этих двоих Джимми), тратит впустую каждый вечер четверга, просиживая свою на самом деле охуенную задницу на собраниях студсовета (Феликс так часто шутит, что Чану нужно было, задувая на шестилетие свечки, конкретизировать, президентом чего именно он хочет стать, что это уже перестало быть хоть сколько-то смешным) и пишет тесты, выбирая будто бы вообще всегда исключительно правильные ответы и обводя их таким ровным кружочком, что перфекционисты бы сдохли, утопившись в пучине ментального оргазма (Феликс ответы выбирает методом как-же-мне-кристаллически-похуй и выделяет, прилепив рядом жвачку). У Чана бомберов и кепок больше, чем у Феликса в принципе одежды, и все равно Феликс всегда выглядит в разы привлекательнее. У Феликса есть вкус, обаяние и осознание, что его хочет вся школа вне зависимости от пола и уровня внутренней гомофобии. Чан это знает тоже, и поэтому горделиво задирает нос, когда, полностью испортив Феликсу весь так старательно подбираемый кричаще-дерзкий аутфит насильно накинутой сверху красно-белой курткой, идет по коридору так торжественно, будто уломал Феликса пойти под венец, а не просто не прогуливать в этот раз математику. Феликс ненавидит математику. И не особо любит собак. Но Чан смотрел на него такими щенячьими глазами, уговаривая не сваливать домой и уповая на то, что ему опять придется врать учителю, если Феликс не придет, – Феликс вообще не понимает, почему вдруг Чана сделали за него ответственным, но ощущается это, если честно, приятно, – что пришлось согласиться. Феликс без проблем бы послал куда подальше кого угодно, вплоть до Королевы, – ну или Короля, Феликс не то чтобы интересуется, кто там нынче олицетворяет эти давно уже импотентские колониальные замашки, – но Чан всегда умел давить на настолько правильные кнопки, что Феликс в его руках превращался буквально в куклу, умеющую говорить только «да» и «пожалуйста». Феликса это бесит так же сильно, как и заводит. Чан никогда не садится с ним рядом на уроках, и Феликс уже к этому привык. Чану действительно нужно учиться, потому что одним спортом сыт, конечно, будешь, – Феликс вообще от стакана воды умеет сытым быть, хоть Чану это и не нравится, – но вот на всякие дорогие цацки может не хватить. А Феликс любит цацки. Любит серьги, ради которых дырок в ушах у него уже чуть ли не больше, чем целой кожи, любит кольца, которые можно крутить, чтобы не сойти с ума со скуки, пока Чан в очередной раз завис с каким-то нахваливающим его учителем, любит браслеты, болтающиеся на тонком запястье и больно задевающие синеватые следы от чужих пальцев, любит цепочки, соблазнительно проваливающиеся в ямочки над ключицами. Феликс вообще любит все, что притягивает к нему внимание. Потому что Феликс очень любит себя. У Феликса есть две сестры, старшая из которых считает, что он вообще пропащий, а младшая как раз вошла в возраст, когда ненавидит буквально все и Феликса в том числе, есть мама, которая пусть и старается не подавать виду, но все равно слишком явно в нем разочарована, есть даже отец, который слинял черт знает когда, но до сих считает себя вправе открывать рот и издавать по отношению к Феликсу хоть какие-то звуки. А еще, слава всем святым, с которыми Феликс никогда, учитывая его образ жизни, не встретится, у Феликса есть завышенная самооценка, черный пояс не только по тхэквондо, но и по самолюбованию и непробиваемая уверенность в своей правоте. У Чана же вечное отрицание в ответ на комплименты, – хотя Феликс даже со своей находящейся на грани адекватности ревностью это и комплиментами-то не считает, так, пересказыванием фактов, насколько Чан хорош, – зацикленность на поддержании рельефной фигуры и сомнения на уровне монологов Гамлета каждый раз, когда от принимаемого решения зависит любая нахуй никому не всравшаяся мелочь. Феликс абсолютно не умеет толкать поддерживающие речи, – ну не он ведь тут капитан, президент и надежда всего поколения какая-там-сейчас-буква-в-ходу, – поэтому иногда просто на Чана орет, чтобы тот прекращал мяться и научился наконец ценить себя. Феликс не уверен, что это хоть как-то работает, но у них после каждой такой ссоры настолько охуенный секс, что если вдруг Чан все же окажет своей самооценке хоть какую-то медицинскую помощь, Феликс найдет что-то новенькое, чтобы доебываться. Феликс вообще отлично доебывается. Иногда ему кажется, что надо бы примкнуть к каким-нибудь сектантам, чтобы ходить по домам и терроризировать людей. Феликс ради такого бы даже на время снял все серьги, умылся и надел ту пастельную блевоту сидящего на наркоте единорога, которую Чан ему купил специально для знакомства со своими родителями. Чан говорил, что без своего кричаще-негативного образа Феликс похож на ангелочка. Ну да, разве что на того самого, которому повезло по жизни еще меньше. Потому что у Феликса папаша хотя бы сам свалил, а не выкинул сына на бренную землю, еще и выставив перед всеми охуевшей мразью. Хотя последнее, надо признать, все же правдиво. Для них с тем ангелом в равной степени. Феликсу бы стоило тогда Чану подыграть, но вместо этого он провокационно приперся в огромных черных ботинках, узких штанах с пришитой полуюбкой и кроп-топе с якобы случайной дыркой на соске. А с макияжем так перестарался, что походил на измученную бессонницей панду. Чан даже нашел в себе наглость об этом пошутить, – сделав акцент, что Феликс все же вымирающий вид, и надо с ним помягче, – и это на удивление разбавило концентрат напряжения в воздухе достаточно для того, чтобы там снова появилось место для кислорода. Дома у Чана в целом было комфортно, даже несмотря на его слишком языкастую младшую сестру, но Феликс старался там лишний раз не появляться. Во-первых, потому что это было чревато для его кошелька. Феликс один раз разбил какой-то чайничек, когда, собираясь просто посидеть на столе, немного не рассчитал с прыжком, и честно думал, что это конец. Потому что у Чана дома дорогим было буквально все. Если не материально, то как минимум духовно. Чан среагировал предсказуемо быстро, – ну не зря же он спортсмен, – и к тому времени, как его мама зашла на кухню, чтобы узнать, все ли в порядке, уже придумал свалить всю вину на свою вообще-то просто сидящую у ног Феликса собаку. Феликсу в моменте эту бедную собаку даже стало немного жаль. Потому что Бэрри, – Чану лишь бы пожрать, – была воспитана в разы лучше, чем сам Феликс, а теперь вот отгребет вообще на ровном месте. И это еще если повезет. Так-то семья Чана куда большие корейцы, чем последних поколения этак три семьи Феликса, и кто знает, вымылось ли уже из их генов поедание собак. Бэрри в итоге получила строгий взгляд и немногим театральное «я очень в тебе разочарована». И судя по тому, как радостно Бэрри завиляла хвостом, совсем забыв про свое секундное расстройство, стоило маме Чана уйти, ей на все эти навешенные на нее ожидания было максимально плевать. Феликс никогда не любил собак, но Феликсу нравилась Бэрри. В тот раз он так и не извинился и даже еще какое-то время продолжал ходить к Чану домой. В большинстве своем они с Чаном прикрывались дополнительными занятиями, – после одного из таких актов репетиторства Феликс действительно неплохо сдал тему по французскому, потому что голос покинул его так же легко, как когда-то уже исчез рвотный рефлекс, а учитель посчитал больным и пожалел, – но чаще просто зависали у Чана, не делая ровным счетом ничего. Ну, так казалось Чану. Потому что для него не делать что-то сколько-то полезное, – а еще лучше, чтобы у этого полезного была приставка «общественно», – значило существовать в прострации. По мнению же Ликса дома у Чана постоянно был нихера такой движ. Вечно все куда-то ходили, друг с другом болтали, собака носилась, сестра Чана выделывалась, мама готовила, отец показывал очередной очень полезный в хозяйстве лайфхак, брат Чана просил к себе внимания, собака просила к себе внимания, Феликс каким-то чудом во всем этом калейдоскопе куда более интересных людей получал к себе внимание. С одной стороны, было, несомненно, приятно. С другой – не хотелось чувствовать себя вызывающим любопытство зверьком, в которого тычут палкой, чтобы понять, сдох он или просто спит. После того, как мама Чана максимально добродушно, – видимо, чтобы присыпить вообще-то уже на постоянку находящуюся в боевой готовности бдительность Феликса, – стала расспрашивать о его семье, Феликс решил больше к Чану домой не ходить. Ну, потому что все же какое-то понятие о морали у него было, обижать хорошо его принявших людей не хотелось, а скопившимся во рту ядом, старательно удерживаемым Феликсом в границах собственного тела, хотелось уже не просто плеваться, а откровенно блевать. С тех пор Чан ходил к нему. И Феликс бы мог сказать, что его это радовало, – ну, все же у себя дома Феликс чувствовал себя хозяином, пусть вообще никто из совместно с ним живущих членов семьи с этим и не был согласен, – но на самом деле как-то не особо. Чан так-то вписался отлично. Чан вообще во все отлично вписывался: он был чертовым пиздецки многофункциональным швейцарским ножом, был открывающей все замки отмычкой и ебанным гуглом, из которого сыпались тонны рандомных фактов вперемешку с картинками сонных котяток. В первый свой приход Чан смазал давно заедающий замок на входной двери. Во второй помог перетащить комод, уже месяц как брошенный посреди и так небольшой гостиной и ожидающий, пока его кто-то разберет, чтобы он перестал быть настолько неподъемным. В третий помыл за всеми посуду и придумал какую-то особую систему ее складирования, чтобы ничего не падало на голову, стоило только открыть ящик. Чан всегда и во всем делал жизнь Феликса легче, – если бы не Чан и его находящиеся на грани блата хорошие отношения с учителями, Феликса бы давно как минимум оставили на второй год, а скорее бы просто турнули нафиг, – и Феликс никогда не брезговал этим пользоваться. А еще предпочитал воспринимать как должное. Чану повезло отхватить себе парня из лимитированной коллекции, и его старания – просто плата за членство в клубе «сам Ли Феликс позволяет мне совать в себя член». А потом, в один из дней после того, как Феликс привычно выпроводил Чана самыми буквальными пинками, – уже темнело, и Чану правда было пора домой, – к нему подошла старшая сестра и самым что ни на есть серьезным тоном сказала, чтобы Феликс Чана никогда не отпускал. Чтобы вцепился в него когтями и зубами. Чтобы отрастил себе ебучие тентакли, – у его сестры была психологическая травма, связанная с этими ни в чем не повинными тентаклями, но сама виновата: нечего по чужим вещам лазить, – и приклеился к Чану присосками. Потому что Чан это буквально первое и последнее хорошее, что Феликсу в этой жизни светит. Что это выигрыш в лотерею, который Феликс абсолютно не заслужил, потому что настолько жалкий и никчемный, что у него даже денег на билетик не было. Что Чан – просто пока что ослепленный своей влюбленностью подросток, и это, несомненно, пройдет, но можно успеть поиметь с него как можно больше. Феликс всегда понимал, почему в этой семье все считают мразью именно его: для них мразь это тот, кто не вписывается в их несомненно очень человеколюбивые стандарты. А тупым его всегда считали за плохие оценки. Собственно, поэтому и могли подумать, что, во-первых, Феликс не понимает, что Чан в любой день может от него свалить, а во-вторых, решили, что Феликс планирует просто смиренно ждать этого дня, клянча у Чана максимально возможное в моменте внимание. Нет, Феликс никогда не собирался так унижаться. И удерживать Чана не собирался тоже. Феликс просто делал все, чтобы Чан сам при всем желании не смог уйти. Феликс сидел на таких жестких диетах, что мягче было бы спать на полу в подвале. Феликс тратил на макияж столько времени, что, потрать он хотя бы десятую часть из этого на домашнее задание, уже бы вышел на стабильное «удовлетворительно». Феликсу уже давно не нравилось ощущение пожирающих каждый сантиметр его тела глаз, – Чан, конечно, тоже так смотрел, но у Чана взгляд скорее тепло облизывал, как слишком любвеобильная собака, когда как чужое внимание ощущалось прокусывающими тонкую кожу клыками, – но Феликс продолжал одеваться именно что вызывающе. Чтобы каждый раз невербально Чану напоминать, что Феликс, вообще-то, очень востребован. Феликс почти полностью перегорел к показному бунтарству, – это все Чан со своими насильно Феликсу скормленными горячими обедами, после которых хотелось только свернуться в умиротворенный клубочек на чужих коленях, а не доводить очередного учителя, – но продолжал уже чисто на автомате. Потому что Чан ведь влюбился именно в дерзкого и невоспитанного школьника, а не сонного и заебавшегося почти что выпускника без хоть какого-то осознания собственного будущего. Феликс прекрасно знал, что именно Чану в нем нравится, – да и не только Чану, Феликс, блять, настолько хорош в подчеркивании своих попадающих в актуальный запрос аудитории сторон, что мог бы, если бы захотел, на выпускном вечере стать и королем, и королевой школы разом, – и всегда именно это и давал. Хоть иногда это было и правда сложно. Особенно когда на очередной ночевке, – семья Чана часто ездила в небольшие поездки на выходные, а Чан никогда к ним не присоединялся, потому что его, вроде как, укачивает в машине, – Чан с милой улыбкой предлагал переодеться во что-то удобное. Таскал у брата футболки с любимыми персонажами Феликса, – после того случая, когда они, напившись, разговорились о всякой кринжовой ерунде, Феликс предпочитает при первых же признаках опьянения затыкать рот чужим членом, чтобы не ляпнуть еще какой-нибудь компрометирующий факт, – а у сестры одалживал средства для снятия макияжа. Феликс иногда даже сдавался под напором почти убийственного комфорта, но по итогу, рассматривая утром в зеркало свое обсыпанное ничем не замазанными веснушками лицо и заколотые крабиком с Хэлло Китти волосы, осознавал, что вот этот розовый бантик у тошнотворно счастливой кошечки – его билет в самое что ни на есть темное будущее. Потому что это не то, что нужно Чану. А если Чан не будет получать то, что ему нужно, он уйдет. И у Феликса даже может не хватить гордости, чтобы не пасть совсем низко и не попросить Чана остаться. Когда Феликс был маленьким, он обижался на маму, что она так легко отпустила отца. Что даже словом не обмолвилась о том, как он всем им был нужен (хотя они ему, конечно, в свою очередь нужны не были нигде и никак). Но теперь Феликс к маме испытывает только безграничное уважение. Потому что ему все чаще кажется, что он бы так не смог. И что сторговался бы всем своим самоуважением и чувством собственного достоинства, лишь бы увидеть, как Чан, среагировав на скулящую просьбу не уходить, в последний раз обернулся через плечо и посмотрел в глаза своим щенячьим взглядом. Чан бы точно обернулся. Чан бы, возможно, даже ненадолго вернулся бы и потрепал по плечу. Просто потому что хорошо воспитан. Феликс не воспитан совсем. Отец, даже когда жил еще вместе с ними, научил его только приносить правильное пиво к правильной закуске. Мама с тех пор, как они остались вчетвером, появлялась дома только для того, чтобы приготовить каждый раз слишком быстро заканчивающуюся кастрюлю еды, – когда Феликс сел на диету, все будто бы молча порадовались, – и поспать. Старшая сестра Феликса была занята заботой о младшей, а сам он оказался никому не интересным потерянным звеном. В целом, Феликсу это неиронично нравилось. Пока люди, которые никогда ничего ему не давали, с какого-то хуя не начали от него что-то требовать. Вот Чан всегда был другим. Он не просто давал. Он впихивал насильно, он привозил бульдозер с ковшом, полным чистого обожания, и, задорно просигналив, высыпал все это Феликсу прямо на голову. Чан кормил его своей едой, одевал в свои куртки, делился своей домашкой и согревал своим теплом, ни разу даже не намекнув, что хочет чего-то в ответ. Феликс, конечно, понимал, что Чан не может делать это бескорыстно. И что у Чана гораздо больше секретов и темных сторон, чем он показывает другим, – Чан даже своим домашним именем почти ни для кого не представляется, предпочитая несколько отстраненное Крис; Феликсу, с первого дня получившему допуск в этот почти семейный кружок даже немного неловко, что он до сих пор не признался в наличии у себя и корейского имени тоже, – а в сексе Чан иногда настолько себя отпускает, что даже Феликсу бывает не по себе. И именно поэтому Феликс все это и делает. Дает Чану то, что Чан предположительно хочет, без отдельной просьбы и наперед. Чтобы потом, когда Чан, как и все другие, обнародует наконец свои к Феликсу требования и выкатит претензии, что Феликс им соответствовать никогда даже и не пытался, Феликсу было, во что, оправдываясь, ткнуть Чана носом. Потому что Феликс, блять, действительно старается. Феликс уже и не знает, как бы так извернуться, чтобы удержать внимание Чана на себе. Чтобы ему понравится. Чтобы как можно дольше не видеть, как Чан уходит из его жизни, осознав наконец, что Феликс не его полета птичка. Феликсу жизнь уже слишком давно не просто подрезала крылья, а еще и швырнула камнем в голову, чтобы он даже и не думал трепыхаться. А у Чана впереди счастливое будущее и набор возможностей такой же бескрайний, как и небо. – Ли Феликс, – учитель говорит строго, а Феликс почти ненавидит Чана за то, что теперь у него от собственного полного имени подобным тоном не просто всплывают отдающиеся теплом внизу живота воспоминания, а еще и сбивается режим игнора реальности. – Помогите нам, пожалуйста. Какой окончательный ответ? Феликс скользит по доске взглядом так же лениво, как и откидывается на спинку стула. Складывает руки на груди и нарочито театрально изображает на лице глубокое размышление, тупо чтобы потянуть время. – Не ебу, – нет, Феликс, конечно, не настолько дебил, чтобы не мочь от тридцати отнять восемь, но образ-то поддерживать надо. Учитель смотрит на него откровенно неодобрительно. Повернувшийся полубоком Чан, – Чан всегда сидит на первой парте, ебанный подлиза, – смотрит умиленно и тепло. Ну вот. Все Феликс делает правильно. Именно таким он Чану и нравится. – Пойдем ко мне, – урок закончился меньше минуты назад, а Чан уже приперся; ну, ничего удивительного: Чан все же спортсмен, а в спорте важна скорость и хорошие рефлексы. – Все опять уехали. В этот раз еще и пятница наша, а не только выходные. Феликс встает, про себя радуясь, что у него на уроках всегда пустой стол, и не надо собирать учебники или еще какую херню, достаточно громко, чтобы заглушить мысль, что Чан, видимо, все же осознал, что Феликс избегает встреч с его семьей. – А раньше чего не сказал? – Феликс так часто слышал в свой адрес претензии, что слишком хорошо знает, каким нужно сделать голос, чтобы звучать недовольно, раздраженно и обижено одновременно. – Могли бы уже чем-то приятным заниматься, а не на математике киснуть. Чан улыбается этой своей отвратительной улыбочкой, от которой у него на щеках ямочки глубиной с могилу, в которую общение с Феликсом его рано или поздно утащит. – Вот именно, – Чан щелкает его по носу, и Феликс так от этого простого жеста отлетает, что не успевает возразить, когда Чан закидывает на плечо и его, Феликса, почти пустую сумку тоже. – Ты бы предложил мне прогулять математику, а я бы не смог тебе отказать. Но мне нельзя прогуливать. Мне нужно хорошо учиться, чтобы зарабатывать нам столько денег, чтобы ты и дальше мог себе позволить не уметь считать. Феликсу, если честно, совсем не кажется, что Чан издевается или говорит с хоть сколько-то негативным подтекстом, но Феликс огрызается все равно. – Я умею считать. Чан улыбается еще шире, игриво наклоняет голову к плечу и отвечает с такой теплотой, что Феликс чувствует на пальцах фантомные подтеки от расплавившегося на солнце мороженного. – Поверь, я знаю.