У кочующих дорог

Николас проснулся от агрессивного звука дождя, который, казалось, бил по крыше с такой силой, что каждый удар отдавался в его висках. Это был не тот дождь, что он помнил из Алабамы. Там дождь, как часто замечала его мать, был мягким, почти нежным, словно «Божьи слезы», ласково омывающие землю. Но здесь, в Новом Орлеане, дождь был другим. Он обрушивался с неба с какой-то изощренной, почти злобной упертостью, словно хотел пробить крышу, стены, а заодно и голову Николаса. Капли дождя, тяжелые и настойчивые, били по жестяной крыше с ритмом, который совпадал с пульсирующей болью в его висках. Каждый удар капли о металл отзывался в его черепе, как будто кто-то методично стучал молотком по наковальне, и эта наковальня была его головой. Комната, в которой он оказался, была полностью ему незнакома, и с первых же секунд пребывания в ней на него навалилось гнетущее чувство безысходности. Она была маленькой, настолько тесной, что воздух казался тяжелым, вязким, словно его долго не перемешивали ни сквозняки, ни движение людей. На первый взгляд её размеры могли обмануть, но чем дольше Николас находился внутри, тем сильнее пространство словно бы сужалось, сдавливало его, проминая в собственную грудную клетку. В комнате стоял запах, который невозможно было описать ни одним словом, ни даже несколькими: это была отвратительная, удушающая смесь старой мочи, застоявшегося пота, кислого амбре плесени и чего-то ещё — сладковато-сырого, настолько густого и мерзкого, что запах казался почти осязаемым, словно можно было провести пальцами по его липкой текстуре. Что это было за вещество или источник, Николас понять не мог, но нутром чувствовал, что вся эта гниющая, разлагающаяся атмосфера происходила от чего-то глубоко человеческого, и это понимание только усиливало его отвращение. Здесь словно никогда не открывали окна. Точнее, их попросту не было. Это ощущалось с каждой секундой всё отчётливее — отсутствие даже намёка на ветер, на свежесть, на жизнь. Влажность буквально насыщала воздух; с каждым вдохом казалось, будто плесень со стен начинает проникать в его лёгкие, въедаясь в ткани горла. Сам потолок и стены комнаты выглядели словно обречённо больные. Они насквозь пропитались зелёными и сероватыми пятнами, под которыми чувствовалась странная, вибрирующая жизнь, будто по микроскопическим трещинам что-то ползало, скреблось, жило своей независимой от комнаты и людей жизнью. Покрытие — точнее его отсутствие — обнажало грубый, серый бетон, который в местах осыпался, показывая более тёмные, обугленные пятна, напоминающие пятна от сырости, проникшей слишком далеко, или следы какого-то незримого, давнего разрушения. Это было жильё времени и запущенности, и оно ненавидело Николаса своей дикой, безличной злобой. В центре этого убожества висела одинокая лампочка. Тусклая, пыльная, с жёлтым светом, который больше походил на поблекшее пламя старой свечи, эта лампочка болталась на проволоке, изгиб которой прямо намекал на годы плачевного состояния комнаты. Свет, исходящий из неё, был настолько неровным, настолько дрожащим, что создавал иллюзию движения — мрачные, уродливые тени ползали по стенам, истекающим влагой, словно какие-то нечеловеческие существа, затаившиеся между капель плесени. Лампа иногда вздрагивала, покачиваясь от дуновения, которого, казалось, не должно было существовать в застойной атмосфере комнаты. Но каждый её неуверенный взмах вызывал у Николаса странную, болезненную иллюзию: тени будто оживали, становились самостоятельными, искривлялись, шагали, ползли по поверхностям стен и потолка. И в какой-то момент он поймал себя на том, что не может избавиться от впечатления — комната живая. Она смотрит. Она чувствует. Она наблюдает за ним, пробуя его решимость касаться её, оставаться внутри её тесной капсулы хаоса. Николас лежал на матрасе, который когда-то, возможно, был белым, но теперь был покрыт пятнами засохшей крови, рвоты и других жидкостей, которые человеческое тело может произвести. Пружины матраса впивались в его спину, словно острые ножи, и каждый раз, когда он пытался пошевелиться, они будто хотели проткнуть его насквозь. Чувство дискомфорта усиливалось, когда сырой и гнилостный запах, исходивший от матраса, проникал в его ноздри. Он чувствовал, как металлические прутья давят на его кожу, оставляя красные следы, которые, вероятно, останутся на несколько дней. Эти следы, яркие и болезненные, казались ему более невыносимыми, чем все страдания, которые он испытывал в данный момент, ведь они служили постоянным напоминанием о его беспомощности и утрате контроля. Туман в его голове был настолько густым, что он едва мог вспомнить, как оказался здесь. Что произошло вчера? Что произошло позавчера? Каждый вопрос был подобен молоту, бьющему по его вискам, и он пытался ухватиться за обрывки воспоминаний, но они ускользали, как песок сквозь пальцы. Внутри него кружились отголоски смеха, крики, но они были неясными, словно передавались сквозь толстое стекло — звук был искажен, как и реальность вокруг. Последнее, что он помнил, — это игла, скользящая в его вену. Он видел, как она оставила несколько дырок на его коже, и даже сейчас, приподняв рукав, он мог разглядеть свежие следы от уколов — красные, воспаленные, будто напоминали о своей опасности. Болезненное покалывание от каждого укола поражало его, и он заметил, как по внутренней стороне предплечья уже начинала располагаться черная полоска — это был признак того, что вены истощались, теряя кровь и надежду. Эти воспоминания, смешанные с туманом, расколбасом его разума, возвращали его к состоянию предельного ужаса. Он вспоминал, как после укола его тело наполнилось теплом, ленивым и сладостным, но теперь это тепло вспоминалось только как иллюзия, за которой последовал провал в бездну. Он чувствовал себя зажатым между реальностью и ее иллюзией, кривым отражением, как будто оказался в ловушке какой-то параллельной вселенной, где человеческая жизнь перестала иметь смысл. Мелькала картина, полная фигур в фиолетовых тонах — их лица, искаженные, будто они были выброшены на свет бедного человека, и теперь распадались, и терялись, сливаясь с серыми тенями. Словно ответом на его внутренние терзания, откуда-то из темноты, что окутывала комнату, донеслись звуки — шорохи, сопение, всхлипывания, которые пробудили в нем отвращение и страх. Каждый шорох казался предвестником чего-то страшного, как если бы его собственные страхи материализовались в этом удушающем воздухе. Тени на стенах стали казаться особенно зловещими; они извивались и мигали, создавая иллюзии, что что-то готовится вырваться из своего укромного уголка. Надежда, если она когда-то существовала, постепенно угасала, оставаясь лишь тусклым огоньком, который он пытался удержать в своей душе, но он понимал, что даже это становится для него все более недостижимым. Николас пытался собраться с мыслями, но каждая попытка завершалась быстрое погружением в забвение, искушение, которое заставляло его искать забвение в глухом углу своего сознания. Внутренний голос ведал, что его тело стало свалкой, местом, где его сознание превратилось в мусор, от которого он просто не мог защититься. Внезапно он осознал, что именно здесь, в этой грязной, покрытой трупным запахом комнате, отрезанной от внешнего мира, начинается и заканчивается его жизнь. Каждое движение и каждый вздох вызывали у него тошноту, которая душила его, и он понимал, что его душа давно покинула это место, оставив только оболочку — обманку, которая с каждым днем оседала всё ниже, словно погружающаяся в бездну. Ники заставил себя медленно сесть. Его тело сопротивлялось, словно оно больше не принадлежало ему. Каждый мускул, каждое сухожилие напоминало о том, что они находятся в плену. Несколько раз он пытался подняться, но каждый раз, как только он приподнимал тело, его руки подкашивались, оставляя его снова падать на матрас. Пружины, словно злобные жала ос, стиснули его спину, оставляя следы. Наконец, с трудом, он смог принять сидячее положение. Его голова кружилась, как будто в ней мчалась буря, и закаменевшее чувство тошноты поднималось из глубин его живота. Он снова посмотрел на свои руки, на следы от игл, которые теперь были частью его кожи. Яркие рубцы углублялись в его восприятии, напоминали ему об ужасных манипуляциях, которые были произведены с его телом. «Удивительно, — подумал он, — как такая маленькая вещь, как игла, может оставить такие глубокие шрамы». Вертикальные полоски, словно живые организмы, бегущие вдоль его вен, скрывали под собой ужасные тайны. Каждое покраснение, каждое воспаление, казалось, срывалось с него, как с растения, вырванного с корнем. Его всегда пугали рассказами о гангрене, о том, как иглы могут занести инфекцию, которая начнет пожирать его тело изнутри. Он вспомнил полулегендарные истории об ампутациях, о том, как гной заполнял раны, прорывающиеся на свет, будто из нижнего мира. Но пока самое страшное, что с ним случалось, — это болезненные волдыри. Они образовывались на его коже, словно дикие плоды, упавшие с заброшенного дерева, лопались, выпуская зеленовато-коричневый гной, вязкую массу, которая, казалось, была частью его самого, сливаясь с его кожей и заставляя всё тело содрогаться от омерзения. Каждый раз, когда он пытался дотронуться до своего запястья, где ещё был виден микроскопический розовато-белый гной, ставший уже привычным для его глаз, его ладонь проходила сквозь вязкое вещество, и он чувствовал, как по коже ползут мурашки, словно тысячи насекомых, жадно ищущих тепло и живую плоть. Его присутствие в этом теле, его жизнь, казалась ему теперь невыносимым бременем, обременённым болью и страданиями. В этом сгнившем теле он начал ощущать себя не живым человеком, а лишь морской тварью, выброшенной на берег, разлагающейся под палящим солнцем, погружающейся в жуткое забытье. В этот раз он не ощущал надежды. Он лишь мучительно переживал это физическое существование, уставшее от своей злой природы. Материализация его страхов, последние издыхания его жизни казались ему ядовитыми шипами, пронизывающими каждый аспект Внезапно дверь скрипнула, и в комнату вошла женщина. Или, скорее, девушка, хотя выглядела она старше своих лет. Руби — или как там ее звали, Николас никогда не был уверен, что это ее настоящее имя, — была одной из тех, кто работал в борделе. Ей вряд ли было больше тридцати, но жизнь сделала свое дело: обвисшая грудь, доходившая до пупка, синяки под глазами, которые когда-то, возможно, были ярко-синими, а теперь стали серыми и тусклыми, ранние морщины и абсолютно безразличное выражение лица. Она выглядела так, будто давно перестала ждать чего-то хорошего от жизни. Руби убиралась в борделе после посетителей, и, кажется, именно она позволила Ники остаться здесь. Она относилась к нему с какой-то странной теплотой, которую он не мог понять. Может, это было что-то вроде братского чувства, ведь она сама была наркоманкой, а может, просто жалость. Она разрешала ему оставаться после закрытия, договаривалась с другими девушками, чтобы они давали ему скидку, и в целом делала все, чтобы он чувствовал себя здесь своим. Хотя «своим» — это громко сказано. — Не спишь? — хрипло спросила она, ставя рядом с ним стакан с водой. Ее голос был грубым, как будто она много курила, и в нем чувствовалась усталость. — Как ты? Выглядишь херово… Ники попытался ответить, но вместо слов из его горла вырвался лишь сухой, глухой кашель. Он почувствовал вкус крови во рту, металлический и горький. Он потянулся к стакану, но его руки дрожали так сильно, что он не мог даже удержать его. Руби вздохнула, взяла стакан и поднесла его к его губам. Вода была теплой, но он пил ее жадно, как будто это было единственное, что могло спасти его. — Да уж… Как ты только жив-то, — пробормотала она, положив одну руку ему на плечо, чтобы он не упал. — Что ты долбил этой ночью, а? Ники не знал и не хотел знать. Мисти предложила ему «эту ахуительную дурь» и он даже не поинтересовался, что это было. Он чувствовал себя хуже выжатого лимона, словно все его органы этой ночью вырезали и выкинули, а он чудом остался жив. Ники взглянул на стеклянный граненный стакан. Свет от лампочки отражался в нем комично нелепыми фигурами, напоминающими пятна масла на луже. — Вали, Ники. Эта жизнь не для тебя, — голос Руби звучал особенно низким, когда она выдавила это. — Ты утонешь в этом дерьме. Я уж знаю. Как только вода в стакане кончилась, она ушла, осмотрев Ники уже из прохода и вздохнув. Она не знала, понял ли он ее слова, но явно надеялась на то, что ее мудрость не прошла мимо его ушей. Николас опять лег на матрас. Смотря на лампочку, словно пытаясь обжечь ее своим взглядом прежде, чем она обожжет его глаза своим светом. Он попытался вспомнить, когда в последний раз чувствовал себя в безопасности. Дома в Алабаме? По пути в Новый Орлеан? В парке на скамье в первую ночь? Он даже не мог вспомнить, как давно это было; когда ты торчишь неделями в борделях и притонах, подсчет времени идет несколько другим образом: ты считаешь дни без дозы. А таких у Ники, с его удачей и вовремя обнаруженным умением добывать дозу любыми способами, она была всегда. Так что шел если и не нулевой день по его календарю, то по крайней мере примерно половина первого ночи первого дня. Новоорлеанский дождь все еще шел, но стук в голове постепенно заменился на шуршание, удачно аккомпанирующее звуку дождя. Алабама, по крайней мере город, где жил Ники, никогда не мог отличиться обилием звуков и развлечений. Улицы любого города Луизианы же звучали по-новоорлеански, с теплым звуком саксофона и блюзовым оттенком даже на песнях бездомных на улице. Через час или полтора Руби вернулась. В руках у нее была тарелка с едой — толстый кусок пиццы, покрытый жирной пленкой, на которой блестели капли остывшего масла, и несколько крекеров, которые выглядели так, будто их можно было использовать вместо камней. В их запахе смешивались нотки прогорклого теста и непонятных специй, но для Николаса, ослабевшего от голода, это было неважно. Он даже не осознавал, насколько он был голоден, пока не откусил первый кусок пиццы. Первое же ощущение было неприятным — мягкая, клейкая корка прилипала к нёбу, а сыр расползался, мешая пережевывать. Соус, который когда-то мог быть томатным, теперь походил больше на неопределимую красную массу с приторным вкусом. Его желудок отреагировал на эту пищу с благодарностью, издавая звуки, которые могли бы смутить кого угодно, но не Руби. Она молча наблюдала за ним, но на ее лице не было ни улыбки, ни осуждения, лишь спокойствие и понимание. — У тебя есть план? — спросила она, когда он закончил есть. Николас в отрицании покачал головой. Руби села на край матраса, ее глаза смотрели в никуда, как будто она пыталась увидеть что-то за пределами этой комнаты. — Ты не можешь оставаться здесь. Ники… Слушай, короче, я не первый год по уши в этом дерьме. Я точно знаю, что тебе надо валить. Ники хотел сказать, что ему некуда идти, но слова застряли у него в горле, словно они запутались в клубке чувств, угнетали его, не позволяя вырваться на свободу. Вместо этого он опустил глаза, чувствуя, как слезы наворачиваются на его глаза, словно они пытались выплеснуть все то, что он держал в себе так долго. Он не знал, почему плакал. Может, из-за усталости, запутанных эмоций, которые он не мог выразить словами. Может, из-за осознания того, что Руби была права, и его жизнь, полная иллюзий, нуждалась в переменах. — Ты думал о том, чтобы свалить домой? — спросила она. Ники вздрогнул от этого вопроса. Дом. Это слово вызвало в нем бурю воспоминаний, полных света и тепла, но в то же время и горечи. Дом — это был голос его отца, читающего Библию в церкви, полные надежды гимны матери, которые она пела на латыни, звуки жизнерадостного смеха братьев, которые теперь остались далеко позади. Это была записка, которую он оставил на кухонном столе: «Я не вернусь. Прощайте.» В этот момент он почувствовал, как его сердце тяжело сжалось, как будто само слово «дом» начало давить на него, принося с собой грусть и сожаление о том, что утрачено. — Я… Я не могу, — наконец выдавил он из себя. Руби понимающе посмотрела на него. — Так или иначе, тебе нельзя здесь оставаться, Николас. Тебе нет места в этой жизни. Где угодно, но не здесь. Беги. «Где угодно,» — легко сказать. Но Ники и так был где угодно ему: на свободе. Или ему так казалось: от одной несвободы — к другой. *** Бордель был миром, обособленным от реальной жизни. Время тут текло иначе не только у наркоманов, бывших главными местными посетителями, но и у работниц. Он находился на самой бедной улице Французского квартала и не мог похвастаться дорогим устройством: строгое розовое здание с обвалившейся штукатуркой и без оконных рам, — там, где они были, теперь красовались железные перегородки. Ники приметил это место, как только приехал сюда, но жить на постоянной основе стал лишь последние несколько месяцев. Хотя «жить» было не совсем правильным словом. Он существовал там, дрейфуя из комнаты в комнату, из спальни в спальню. Девушки, которые там работали, с самого начала сжалились над ним, давая ему еду и место для сна, когда ему было некуда идти. В конце концов он стал частью их коллектива, хотя сам и не работал, — они даже стали пускать его в свою кальянную. Он проводил большую часть своих дней в маленькой комнате на втором этаже, которая когда-то, еще во времена, кажется, Американской революции, была гардеробной. Места там едва хватало для матраса и стула — и тот Ники выставил из-за тесноты. Стены были слишком тонкие, чтобы скрывать хоть что-то, и Николас слышал стоны, смех и крики, и точно знал, что все слышат, когда он сам заказывает кого-то из девочек. В ту ночь, после ухода Руби, Ники лежал на матрасе и слушал звуки борделя. Он слышал, как одна из девушек, кажется, Тильда, спорила с клиентом в соседней комнате. Ее голос был резким и злым, и Ники смог разобрать лишь отрывки разговора — что-то о деньгах, об уважении. Он закрыл глаза, надеясь на тишину, но голоса проследовали за ним в темноту. Тильда, хоть и была самой старшей среди девушек в борделе, обладала непередаваемым шармом, который сочетался с грубой реальностью их общего существования. Ей было сорок семь, и за плечами у нее был опыт, отложивший на лице глубокие морщины и шрамы времени, рассказывающие о пережитых трудностях. Каждый ее шаг оборачивался шорохом, словно ее тело устало от той жизни, которую она выбрала. В ее глазах, как у человека, увидевшего слишком много, можно было увидеть и строгость, и понимание, но, что важнее, абсолютное нежелание принимать слабости других. Когда Тильда вошла в комнату Николаса, воздух вокруг наполнился запахом сигаретного дыма и старого пота. Она была одета в грязный халат, из-под которого выглядывала ее кожа, морщинистая и блеклая, как затертая до блеска старая мебель. Вокруг ее ног валялись обертки от дешевых чипсов и пустые бутылки, свидетельствующие о том, что в этом месте жизнь продолжалась, несмотря на их муки. Тильда с недовольством взглянула на Николаса, который сидел на краю кровати. Он выглядел, как будто его высосали до самого дна, и теперь он представлял собой лишь тень самого себя, измученного и иссушенного. — Эй, ну как ты, пацаненок? — произнесла она, туша окурок об стену. У нее был жесткий голос, который резал воздух, как лезвие. — Не сдох еще? Выглядишь еще хуже, чем Руби тебя описала. В ответ на ее слова Николас лишь покачал головой, он почувствовал, как в его желудке снова зашевелилась волна голода. Тильда, заметив его молчание, задумалась. Вздохнула, облокотившись на дверной косяк, словно вся тяжесть ее жизни легла на эту доску. — Она попросила меня поговорить с тобой, но я хер знает, что тебе сказать, — продолжала Тильда, держа в руках выгоревший окурок сигареты, который она когда-то тянула, как будто это могло снять тяжесть того, что ей было невыразимо трудно. — Она права, конечно. Хоть и глупая, но права. — Её голос звучал устало, как будто она вынуждена была каждый день поднимать тяжести, которые не должны были быть её бременем. Тильда кашлянула, и звук, похожий на механическое сопение, вырвался из ее рта. Она обхватила себя руками, словно пыталась найти тепло в собственном теле, которое не создавало больше ничего, кроме ощущения пустоты. Когда она заговорила снова, ее слова были полны самосознания. — Короче, вали отсюда, по-хорошему просим. Мы не будем тебя выгонять, наверное, но сам понимаешь… — В её голосе звучала странная смесь сочувствия и презрения, словно она осознавала, что сама достойна сострадания, но не могла позволить кому-то иному быть в ее мире. Она развернулась и ушла так же резко, как и появилась, оставляя после себя ощутимое присутствие, словно тяжелый туман. Николас остался один, и разлагающийся воздух казался лишь отражением его разложившейся души. Прошло немного времени, а у него в голове зрели мысли, как выделившийся сок из гнилого плода. Ему было по сути все равно, уходить ли ему или оставаться здесь, в деле, которое отдавало гнилью и безысходностью. Вьющиеся образы Тильды и ее слова продолжали звучать в его ушах, создавая резонирующую гармонию сожаления и потери. *** Утро нового дня началось совсем иначе, чем обычно. Ники проснулся с головной болью, словно в его голове кто-то устроил карнавальную вечеринку, хотя вчера он не укололся, что было для него настоящим сюрпризом. В последние годы он привык к иглам, к уколам и к осознанию, что это часть его жизни. Но даже без этого проклятого ритуала он продолжал чувствовать себя не самым лучшим образом. Спустя минуту-полторы после пробуждения, которое было сопровождалось бесконечным гудением в голове, он услышал настойчивый стук в дверь. Кто-то явно пытался заставить его открыть, но Ники не собирался сдаваться. Он решил проигнорировать эту глупость: Руби, Тильда или Мисти не стали бы стучать, прежде чем войти, а никого другого он не ждал. Через еще пять минут терпение человека по другую сторону закончилось, и он резко дернул ручку, явно не ожидая, что дверь не заперта и что замка в целом нет. Ники увидел на пороге огромного двухметрового мужика с тупым, как у статуй Моаи, лицом. — Ты Ники? — спросил мужчина, его голос был словно бьющиеся друг об друга камни. Ники лишь кивнул, его горло было словно обожженное, и он не мог произнести ни слова. Мужчина, будто бы прочитав его мысли, потянулся к своему карману. Он вытащил несколько смятых двадцатидолларовых купюр и бросил их на матрас, как будто это были самые бесполезные бумажки на свете. — Ты должен до вечера смыться. Босс не оценил, что одна комната не приносит дохода. Ники уставился на деньги, его разум пытался сосредоточиться. — Что… что вы имеете в виду? Выражение лица мужчины не изменилось. — Ты меня слышал. Бесплатное жилье закончилось. Возьми деньги и убирайся. Ники хотел поспорить, выпросить побольше времени, но мужчина уже уходил. Он стоял в дверях, наблюдая, как мужчина исчез в коридоре, а затем медленно закрыл дверь. Он сел на матрас и поднял деньги, считая их дрожащими руками. Это было больше, чем он ожидал, достаточно, чтобы купить доз на неделю или даже полторы вперед. Он подумал о словах Руби и Тильды. Он подумал об игле, о том, как она скользила в его вену. Он думал о своей матери, о записке, которую оставил на кухонном столе. А потом впервые за долгое время задумался о будущем.