У кочующих дорог

Через три дня Николас Хейни проснулся все также с невыносимой головной болью и странным, притянутым ощущением тяжести собственного затылка. Тем не менее, теперь это была не комната борделя во Французском квартале: он помнил, что эти три дня он живет хоть и недалеко оттуда, но в совершенно ином мире. На мгновение он не мог вспомнить, где он был. Затем все вернулось: комната в доме, пожилая пара, дешевый кокаин и грызущая пустота, которая привела его к нему. Это была комнатка, которую он снимал у пожилой пары: маленькие старик и его жена сдавали три комнаты в своем доме на втором этаже, так как сами умещались в одной на первом. Помимо Ники, которому досталась самая дешевая и маленькая желтая комната, в доме арендовали комнаты двое студентов, пропадающих на учебе: Хейни так и не увидел одного из них, так как тот возвращался лишь к полуночи, когда у Николаса не было желания выходить знакомиться. Но это все равно был Новый Орлеан. Ломка была жуткой. Во вторую ночь, когда тяга стала невыносимой, Ники сдался. Он нашел дилера в слабо освещенном переулке, передал несколько скомканных купюр и ушел с небольшим пакетом серого порошка. Это был не его выбор, — он предпочитал шприцы или таблетки, — но это было дешево, и это не оставляло следов. Вернувшись в свою комнату, он сфыркал три дороги. Горький вкус детской присыпки и пищевой соды обожгли его ноздри. Эффект был слабым, едва достаточным, чтобы отвлечься, но этого было достаточно, чтобы успокоить голоса в его голове на несколько часов. «Сегодня заканчивается аренда, — подумал он. — У меня осталось чуть меньше ста пятнадцати долларов.» Сто пятнадцать долларов. Это немало, но и шиковать на эти деньги он долго не сможет, по крайней мере, если снова не вернется в бордель на иждивенство. Но Николас знал, что туда дорога ему закрыта: он даже показательно попрощался с Руби и Мисти, попросил передать прощание работающей в тот момент Тильде и оставил свой номер телефона и электронную почту. Телефона, впрочем, у Ники не было: лишь симка, но он планировал, что как только уедет куда-нибудь, то сразу насобирает на телефон. Как он планировал это сделать он не думал, но четко знал, что дальше читать газеты, словно он живет в двадцатом веке, он не может. С характерным для себя звуком Хейни поднялся с кровати и взял рюкзак, — тот самый, с которым он еще год назад ходил в последний класс школы в Алабаме, а уже восемь месяцев назад бежал с ним в Луизиану. Куда теперь же его с рюкзаком приведет жизнь он не знал. Мысли шатались от северного Вашингтона — «Ну нет, там слишком холодно,» до Калифорнии — «Слишком дорого.» В США было еще достаточно штатов, где Николас никогда не был, так что он не слишком переживал по поводу отсутствия маршрута. Прощание с домовладельцами было быстрым: старики недовольно осмотрели комнату, жалуясь, что они надеялись на более долгое сотрудничество, на что Ники лишь подумал: «А я надеялся, что стану святым,» но ничего не сказал. Через час Ники оказался на окраине Нового Орлеана, стоя на обочине узкой дороги, которая вела к шоссе I-10. Солнце было высоко в небе, тепло давило на него как давит давление высоко в горах. Он вытер пот со лба и поправил ремешок рюкзака, пока его глаза осматривали горизонт на наличие каких-либо автомобилей. Найти попутчика не составило труда. Голосуя от силы минут пять Николас остановил авто, которым управлял мужчина с бритой головой и маленькой татуировкой свастики на лбу. Ники на мгновение уставился на него, его живот передернуло от отвращения, прежде чем он покачал головой и отступил. Мужчина что-то пробормотал о президенте и уехал, оставив Ники одного на обочине. Второй остановившейся машиной стал большой пикап 70-х годов, но свежий: он выглядел как из старых фильмов про то поколение рокеров, что носили огромные парики и странные костюмы на сцене. За рулем сидел седой мужчина лет пятидесяти, не старше, с густыми усами. Он выглядел не слишком приглядно и скандально и Николас решил, что он ему подходит. К сожалению для Хейни, мужчина сразу завел активный диалог, или, вернее, монолог: Ники молчал, когда не было прямых вопросов. Оказалось, мужчину звали Грег. — Я еду к своей бывшей жене в Сан-Антонио, — произнес Грег, его голос звучал грубовато. — Но могу высадить тебя в Остине, если это тебе удобно. Там ко мне присоединится её мать, так что, прости, не смогу продолжить путь дальше. Ники, немного помедлив, притянулся к окну и кивнул, чувствуя, как его собственные мысли озадачивают его. — Да, это было бы здорово. Спасибо, — сказал он, хотя внутренний голос всё ещё настойчиво шептал ему об осторожности. В то время как Грег продолжал говорить, проясняя детали своих планов, Ники не мог избавиться от нарастающего чувства тревоги. Что-то в глазах Грега было слишком проницательным, слишком острым, в его улыбке скрывалась подслеповатая угроза, а его манера смотреть на Ники вызывала мурашки по коже. Не желая оказать отпор, Ники отодвинул эти накрывающие его сомнения. Ему просто нужно было добраться до места назначения, а Грег был готов помочь. Что может пойти не так? Он взял себя в руки и сосредоточился на внешних деталях, чтобы отвлечься от своего внутреннего беспокойства. Автомобиль тронулся с места без каких-либо происшествий. Грег включил радио, и под звуки кантри-музыки машина, как будто сама по себе, мчалась по дороге. Пейзаж за окном плавно сменялся, сливаясь в яркую картину зелени и коричневых оттенков, и Ники, смотря в окно, впадал в некое полусонное состояние, словно его разум парил где-то высоко в облаках. Грег между тем охотно делился своими переживаниями — рассказывал о бывшей жене, о своей работе, о планах на будущее, которые казались ему довольно простыми и тривиальными. Ники кивал в нужных местах, иногда произнося лишь короткие «ага» или «да», стараясь не выглядеть слишком отстранённым и грубоватым. Он обнаружил, что мысли о делах Грега не могли отвлечь его от более важных забот. Как там сейчас Вельма, его сестра? Она всегда любила его даже сильнее, чем бабушка — это было бесспорно. Наверняка она переживала, не зная, где Ники и что с ним происходит. Он часто вспоминал ее глаза, полные искренности и сочувствия. Они всегда были с ней близки, и глубоко внутри он знал, что когда она узнала о его планах сбежать, то, вероятно, расстроилась бы до глубины души. Что в этот момент думали их родители, как относились ко всему этому? Они были строгими, но в своих особенных моментах могли проявить настоящую любовь. Внутренние переживания Ники кусали его, и каждый вопрос возвращал его к воспоминаниям о бабушке, которая всегда считала Нико идеальным и любимым внуком. Она надеялась, что у него будет светлое будущее, что он станет тем, кто продолжит дело своего отца — пастора в маленькой, полузаброшенной церкви на задворках Алабамы. Бабушка любила его, и хоть их представления о жизни и счастье различались, в ней всегда была неизменная забота, теплота и поддержка. *** Через девять часов Грег успел рассказать о своей семье, кажется, все, что мог. Его жизнь была насыщенной и многогранной, и он с удовольствием делился деталями, которые, по его мнению, рисовали яркую картину его существования. У него было три жены, и каждая из этих отношений оставила свою отметину на сердце и душе Грега. Каждый развод стал не просто разрывом, а своеобразным уроком, о котором он говорил с долей сожаления, но и с мудростью. Он сохранил хорошие отношения со всеми бывшими супругами, умело обходя острые углы их совместного прошлого. Грег гордился своими пятью дочерями, которые были светом в его жизни. Он говорил о них с смешением гордости и грусти, замечая, как каждая из них растет и живет своей жизнью. Но за этим восхищением скрывалась и тень печали — он много раз жаловался, что у него никогда не было сына, того, кто продолжил бы его фамилию и передал традиции, которые он так любил. Это традиционное желание и стремление к наследию были очевидны в его голосе, когда он упоминал, что одна из его дочерей была беременна и должна была родить через пару недель. Мальчика назовут Найджел. Грег говорил о своем будущем внуке с задумчивой улыбкой, а свет в его глазах напоминал о том, как сердце переполняется радостью и надеждой, когда он представлял, как будет держать этого крошечного человечка в своих руках впервые. Видение этого мгновения становилось для него источником тепла, несмотря на все жизненные неурядицы. Однако, когда часы перешагнули десять, и солнце опустилось ниже горизонта, атмосфера в кабине начала меняться. Они проезжали мимо темных силуэтов деревьев, и непроглядная ночь окутала их, словно ткань, наполняя пространство напряжением. Вопросы Грега, которые начинались достаточно безобидно и плавно, стали более четкими, более личными. Сначала они были аналогичны тем, что задавались бы незнакомцам в поезде: куда направляешься? Почему ты едешь в Техас? Но Ники ответил как можно более туманно, его ответы были короткими и неубедительными. Он не был должен Грегу объяснений, и, честно говоря, он не собирался их давать. В его жизни было достаточно сложностей и тайн, чтобы делиться ими с малознакомым человеком. Но Грега не устраивали расплывчатые ответы. Он был человеком прямолинейным, и его интерес с каждым моментом нарастал, словно завеса, которая должна укрепить любопытство, скрытое за его дружелюбной улыбкой. Он давил сильнее, его тон становился острее, настойчивее. Почему ты путешествуешь один? Кто-то ждет тебя в Техасе? Где твои родители? Они знают, где ты? Каждый новый вопрос словно метил глубже, прощупывал слабости Ники, подстригая его к признаниям, которые тот, как ему казалось, не собирался делать. Николас чувствовал, как его грудь затягивается, руки сжимаются в кулаки на коленях, а в голове проносились образы, напоминания о том, что он хотел оставить позади. Ему не понравилось, куда это шло. Ночной воздух наполнился напряжением, и он ощутил потребность в защите, как будто уязвимость становилась легкой мишенью для чужого интереса. В голове вспыхнули мысли о том, как сложно доверять, даже когда кажется, что вокруг все настроены дружелюбно. К тому времени, когда на улице было совсем темно, а до Остина оставалось где-то два часа, Грег стал невыносимым. Он прошел путь от болтливого водителя до дознавателя, его вопросы были пронизаны расчетливым любопытством, которое заставляло кожу Ники дрожать. Он спросил о семье Ники, его друзьях, причинах ухода из дома. Он хотел знать, почему Ники путешествовал автостопом, почему у него не было машины, почему он просто не шел пешком. Каждый вопрос казался нарушением, вторжением в части жизни Ники, которыми он не был готов поделиться. Дискомфорт Ники рос с каждой минутой. Он сполз ближе к двери. Он хотел выйти из машины, выйти из этого разговора, выйти из этой ситуации. Но идти было некуда. Они были в глуши, шоссе бесконечно простиралось в обе стороны, тьма техасской пустыни давила со всех сторон. В одну из минут молчания рука Грега коснулась плеча Николаса. Он сделал вид, что это случайность. Но рука Грега повторила жест, но протиснувшись под лямку рюкзака. Ники делал вид, что не замечает. — Ты о чем-то думаешь, — констатировал Грег. — Уж слишком ты молчалив. Ники не ответил. Он не смог. Его сердце колотилось в груди, ладони покрылись потом. Он смотрел прямо вперед, его челюсть сжалась, его тело чуть ли не скрипело от напряжения. Он хотел верить, что прикосновение было невинным, что Грег просто пытался быть дружелюбным. Но мысль о том, как мужчина смотрел на него, о том, как его глаза сверлили его, как его улыбка едва не доходила до его глаз, заставляла желудок Ники стучать. Они ехали в тишине еще полчаса после этого, напряжение в авто было достаточным, чтобы ощутить его физически. Ники следил за дорогой, пытаясь понять, что делать. Он не мог просто выпрыгнуть из машины — они ехали слишком быстро, и он понятия не имел, где они были. Но он тоже не мог остаться. Не с Грегом. — Думаю, пора немного передохнуть, — сказал Грег. Он въехал на стоянку заброшенного или полузаброшенного мотеля на окраине города. Сердце Ники остановилось, когда Грег выключил двигатель и повернулся к нему с неестественной, животной улыбкой. — Мы останемся здесь на ночь, — сказал Грег. — Ты, кажется, совсем вымотался. — Я в порядке, правда… — Ники сказал это слушая, как желудок издавал крики страха. Рука Грега резко метнулась, сжав запястье Николаса с удивительной силой. — Не будь таким грубым, — сказал он. — Я был мил с тобой, не так ли? Пришло время отплатить мне тем же. В глазах Ники потемнело от страха. Он вытянул руку и взялся за ручку двери, но Грег был быстрее. Он схватил Ники за подбородок, его теплое дыхание было направлено на лицо Хейни. — Ты никуда не пойдешь, — прорычал он. — Отпусти меня, — сказал Ники, его голос дрожал, несмотря на все его усилия, чтобы избежать. — Мне не нужны проблемы. Грег рассмеялся резким, как звук ножа по стеклу, смехом. — Проблемы? Ты тот, кто создает проблемы, парень. Я был с тобой так добр, и так ты мне отплатил? Сердце Ники колотилось так сильно, что он почувствовал его в горле. Он оглянулся вокруг в поисках чего-то — чего угодно — что могло бы ему помочь. Парковка была пуста, мотель стоял как огромное кладбище — тихий и темный. Рядом не было никого, кто мог бы услышать, если бы он кричал, некому было бы прийти ему на помощь. Он был один. Рука Грега переместилась от воротника Ники к его плечу, его пальцы копались в ткани толстовки, сдавливая его, как капкан, когда Грег наклонился ближе, его дыхание было горячим, напоенным угрозой. Ники чувствовал, как вес мужчины давит на него, прижимая к сиденью, словно тот мог в любой момент раздавить его. Паника заполнила грудь, угрожая подавить его, создавая внутреннее чувство страха, которое терзало его изнутри. Он должен был сделать что-то, пока не стало слишком поздно, но всевозможные мысли путались в его голове, оставляя только страх, который замирал на грани безумия. С всплеском адреналина, словно электрический разряд, Ники ударил Грега в лицо локтем, ощущая при этом резкий, а в моменте даже глухой толчок боли, отзывающийся мукой в его правой руке. Голова Грега откинулась, его хватка ослабела, и он громко выругался, но Ники не собирался терять этот шанс. Он попытался открыть дверь, его пальцы скользили по гладкому металлу, при этом сердце стучало так громко, что казалось, оно сейчас вырвется из груди. Но, как ни странно, оказавшись на грани спасения, он еще раз столкнулся с ужасающей реальностью: Грег снова бросился на него. — Ах ты мелкая сука, — прорычал Грег. Пальцы Ники наконец-то нашли ручку, и он дернул ее, вываливаясь из машины на мокрый асфальт, его сердце подскакивало, как зверь, стремящийся к свободе. Дождь лил ему за ворот, холодная вода впитывалась в одежду, словно сама природа сопротивлялась побегу. Он почувствовал, как колени резко ударились о землю, очевидная кровь из царапин ощутимо оживила его тело, но у него не было времени на страдания. Следовало бежать — ускользнуть, как уж. Грег выбежал из машины, его тяжелые, медвежьи шаги гремели по асфальту, выдавая его бешеную ярость. Он был больше и сильнее, и в какой-то момент Ники понял, что жизнь его висит на волоске, и чувство безысходности заполнило его, словно густая черная жидкость. Но он должен был попытаться. Он должен был уйти. Легкие Ники горели, как будто ему в грудь бросили раскаленные угли, когда он бежал с парковки — его ноги тянулись с трудом, каждая клеточка в теле взывала о помощи, а страх сжимал его сердце. — Ты не уйдешь так просто! — разразилось позади, и эти слова, как ядовитая стрела, пронзили воздух, пробуждая в Хейни ощущение, что позади него прячется сама смерть. Его дух колебался на краю, готовый сломаться под давлением, но в глубине души вспыхнула искра надежды. «Нет, я не сдамся», — тихо прошептал он себе, стараясь сжать кулаки и забыть о боли, о Греге, о всем, что угрожало его жизни. Он бросился в темноту, пронзая дождь, словно искренний искатель света, который еще продолжал гореть в его душе. Сердце Ники стучало так сильно, что он думал, что оно может лопнуть. Каждый его удар отдавался в ушах, гремел на фоне ужаса, который окутывал его, как плотная тьма. Он чувствовал, как рука Грега тянется к нему, словно вившиеся щупальца, и толстая ткань капюшона толстовки обтягивала его так, что казалось, он вот-вот задохнется. В отчаянном порыве Николас бросился вбок, его тело врезалось в жесткий мусорный контейнер, отправляя в желудок волны боли и давя на ребра, как будто они сейчас сломаются. Удар выбил из него последнее дыхание, заставляя его потемнеть в глазах, но он не останавливался, его инстинкты были переполнены лишь одной мыслью: беги. Беги, пока не стало слишком поздно. Он оттолкнул себя от контейнера, его ноги скользнули по мокрому асфальту, и он вновь рванул вперед, несмотря на обжигающую боль, расползавшуюся по телу, пока Грег был прямо за ним. Дыхание преследователя, горячее и тяжелое, словно дыхание медведя, ощущалось как порыв воздуха у него на затылке. Ники знал, что шансов на спасение становится все меньше. Вдруг, словно невидимая паутина, рука Грега снова потянулась. На этот раз его толстые пальцы безжалостно зацепились за ремень рюкзака Ники с такой силой, что тот почувствовал, как все его тело вырывается из равновесия, а ноги скользят по влажному тротуару, будто он оказался на льду. Паника охватила Ники, когда он повернул свое тело, в отчаянной борьбе с хваткой Грега, но другая рука мужчины вжалась ему в локоть, заставляя его издавать подавленный визг от боли и страха. Мрак сжимался вокруг них, забирая с собой последние шансы на спасение. — Попался! — произнес Грег, его голос был наполнен зловещим триумфом, когда он наклонился ближе, а губы его искривились в жестокую улыбку. Ники вновь ощутил это тяжёлое дыхание у себя на лице, как если бы сама тьма пришла за ним. — Эй, мудила! — раздался резкий крик, который прервал их мгновение. Грег застыл, его хватка ослабела, он повернулся к источнику звука. Грег остолбенел. Его хватка ослабилась, когда он повернулся на источник звука. Глаза Ники расширились, когда он увидел силуэт, стоящий неподалеку от них. В его руках была бейсбольная бита, металл блестел в тусклом свете луны. — Какого… — начал Грег, но у него не было шанса закончить. Незнакомец взмахнул битой со скрипящим звуком разрезаемого воздуха. Грег, в моменте такой грозный, потерял свою власть, упавши на пол, словно мешок с мусором, который кто-то выбросил в угол переулка. Окровавленный череп, трещины и бурлящая теплая кровь переплетались на его лице, смешиваясь с грязью, оставляя от него лишь жалкое подобие человека, каким он был. Ники не хотел верить, что эта жуткая сцена развернулась прямо перед ним, его разум отказывался принимать это. — Ты в порядке, парниша? — повторил незнакомец, его рука, крепкая и уверенная, приподняла Ники с земли. Этот жест был не только физической поддержкой, но и символом надежды, о которой он давным-давно забыл. Ники кивнул, чувствуя, как трясутся его ноги, словно щепка, выброшенная на бурное море, но уверенность в незнакомце удерживала его на плаву. Дождь усилился, превратив улицу в сияющее полотно из воды и отражений. Капли падали в лужи, выбрасывая вверх жесткие брызги, создавая музыкальный ритм, обвивавший атмосферу напряжения вокруг них. Незнакомец сделал шаг назад, видя, как Ники пытается уверенно стоять, а затем жестом показал ему следовать за собой. — Да уж, — произнес он с легкой усмешкой, словно будто обнажил хрупкость сюжета, разворачивающегося вокруг них. — Не думаю, что я его долбанул в конец, так что нам стоит убраться, пока он не очнулся. Ники почувствовал, как холодный ветер проникал под его толстовку, обостряя осознание того, как быстро могут меняться их жизни. Он шагнул за незнакомцем, его ум вновь и вновь возвращался к событиям — к тому, как он боролся за выживание, как полная тьма осталась позади, оставив только едва уловимый миг безопасности.